Песни Азатота - 2

1. Египтянин

Будто я... Будто я...

Чему вовсе не быть, так того не сгубить, А чего не сгубить, тому нету конца на Земле. Тонких улиц иглу Пальцем переломлю.

Будь свободна душа,

Но меня не лишай

Легких крыльев,

Ведь кажется мне,

Будто я египтянин,

И со мною и Солнце и зной,

И царапает небо когтями

Легкий Сфинкс, что стоит за спиной.

(Пикник “Египтянин”, 2001)

I.

Я всегда чувствовал в себе нечто чуждое, будто в моих жилах текла кровь не только моих предков, но и чья-то еще, древняя и могущественная. С самого детства меня преследовали видения далеких песчаных просторов, исполинских пирамид и сфинксов, безмолвно взирающих на мир из глубины тысячелетий. Эти образы были настолько яркими и реальными, что порой я не мог отличить их от яви.

Особенно часто мне являлся один и тот же сон. Я видел себя облаченным в одежды древнеегипетского жреца, стоящим на вершине пирамиды под палящим солнцем. Вокруг простиралась бескрайняя пустыня, а за спиной возвышалась гигантская статуя сфинкса с лицом пугающим и прекрасным. Его кошачьи глаза мерцали загадочным светом, а острые когти, казалось, готовы были вот-вот вспороть небосвод.

Каждый раз, просыпаясь после этого сна, я ощущал необъяснимую тоску и томление, будто часть моей души навеки осталась там, в золотых песках Египта. Я много читал о древней истории и мифологии этой удивительной страны, пытаясь найти разгадку своих видений. Особенно меня привлекали культы загадочных божеств с головами животных и легенды о всемогущих фараонах, обладавших властью над жизнью и смертью.

Но чем глубже я погружался в изучение древних тайн, тем сильнее становилась моя одержимость. Я начал избегать людей, проводя все свободное время за чтением пыльных фолиантов и свитков. Друзья и близкие не понимали моего увлечения, считая его блажью, и постепенно отдалились от меня. Меня же это нисколько не заботило - реальный мир казался блеклым и неинтересным в сравнении с сокровенными знаниями древности.

Шло время, но видения не покидали меня. Более того, с каждым днем они становились все более навязчивыми и пугающими. Теперь мне снились уже не только пирамиды и сфинксы, но и тайные подземные святилища, наполненные зловещими статуями и иероглифами, повествующими о чем-то запретном и непостижимом. А еще - странные ритуалы, во время которых жрецы в масках шакалов приносили жертвы неведомым богам.

Я начал бояться спать и избегать всего, что напоминало бы мне о Египте. Но древние тени, похоже, крепко вцепились в мою душу. Однажды вечером, гуляя по узким улочкам родного города, я вдруг ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. Обернувшись, я увидел на стене дома рисунок, изображающий знакомый силуэт сфинкса. В тот момент реальность будто дрогнула, и на миг мне почудилось, что я снова стою на вершине пирамиды под безжалостным солнцем Африки.

С того дня я стал замечать вокруг все больше странных совпадений и необъяснимых событий. Мне попадались редкие книги и артефакты, связанные с древнеегипетской культурой. Незнакомцы на улицах бросали на меня многозначительные взгляды, будто знали обо мне нечто, чего я сам не ведал. А по ночам мои сны становились все более мрачными и тревожными, в них появились старинные храмы и исполинские статуи богов, взирающих на меня с неодобрением и гневом.

Особенно меня пугало видение огромного сфинкса, чьи глаза пылали красным огнем. Он преследовал меня во снах, рассказывая мне легенды на забытом языке, от которых кровь стыла в жилах. Я просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, но стоило мне вновь погрузиться в сон, как кошмар повторялся.

Я чувствовал, что начинаю сходить с ума. Граница между явью и видениями истончалась с каждым днем. Порой я ловил себя на том, что бормочу слова на незнакомом языке, похожем на древнеегипетский. А однажды, проснувшись утром, обнаружил на своем теле следы от когтей, будто во сне меня и вправду настиг тот зловещий сфинкс.

Друзья и родные стали еще больше избегать меня, напуганные странными переменами, произошедшими со мной. Я же, в свою очередь, избегал их, боясь причинить вред в приступе безумия. Моя комната все больше заполнялась книгами по египтологии, исписанными непонятными символами свитками и статуэтками древних божеств. Я почти перестал выходить из дома, днями и ночами изучая труды о потаенных ритуалах и заклинаниях, ведомый маниакальной одержимостью.

Постепенно я начал осознавать пугающую истину. Похоже, в далеком прошлом я и вправду был египетским жрецом, служителем древних богов, чьи имена давно стерлись из людской памяти. Эти боги даровали мне великую силу и знания, но взамен потребовали полного подчинения и послушания. И теперь, спустя тысячелетия, они вновь вторглись в мою жизнь, желая использовать меня для каких-то своих неведомых целей.

Я метался между страхом и восторгом, ужасом и экстазом. Какая-то часть меня жаждала принять свою судьбу, обрести утраченное могущество и приобщиться к сокровенным тайнам мироздания. Но другая часть содрогалась при мысли о той цене, которую придется заплатить. Ибо я смутно догадывался, что боги древнего Египта - существа злобные и безжалостные, и служение им не сулит ничего хорошего.

В какой-то момент я осознал, что полностью утратил связь с реальностью. Теперь больше не было никаких сомнений – когда-то я был жрецом Древнего Египта, служителем могущественных и грозных сил. Оставалось лишь выяснить, чего же хотят от меня эти силы и какова цена, которую придется заплатить за обретенное знание.

II.

Однажды ночью я проснулся от собственного крика. Видение было настолько ярким и пугающим, что, казалось, навеки отпечаталось в моем сознании. Я вновь стоял на вершине пирамиды, но на этот раз вокруг бушевала ужасающая песчаная буря, застилающая небо зловещей чернотой. Сфинкс за моей спиной ожил и, расправив могучие каменные крылья, сошел со своего пьедестала.

Исполинский зверь приблизился ко мне и заговорил голосом, от которого разум затуманивался, и кровь стыла в жилах:

- Ты должен исполнить свое предназначение, о жрец! Настало время пробудить древних богов от тысячелетнего сна и вернуть им былое могущество. Только так ты обретешь истинную силу и бессмертие!

Я пытался возразить, сказать, что не желаю быть марионеткой в руках неведомых сущностей, но язык будто прирос к гортани. А сфинкс тем временем продолжал:

- Отправляйся в Египет, найди гробницу верховного жреца Амен-Ра и проведи ритуал, что описан в его свитке. Это откроет врата между мирами и вернет нашим богам власть над человечеством. Ты избран, и отказ будет стоить тебе не только рассудка, но и жизни!

С этими словами сфинкс взмахнул крыльями и взмыл в черное небо, а я рухнул на песок, полностью обессиленный. Проснувшись утром, я был твердо уверен, что это не просто сон. Каким-то образом древнее существо связалось со мной и теперь ждет исполнения своего приказа.

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Я купил билет до Каира, собрал вещи и, никому ничего не сказав, отправился в путь навстречу своей судьбе. Страх и предвкушение одновременно снедали меня, но выбора не было. Я чувствовал, что должен пройти этот путь до конца, чего бы мне это ни стоило.

По прибытии в Египет меня не покидало странное ощущение, что я наконец-то вернулся домой. Хотя я никогда прежде не был в этой стране, все вокруг казалось до боли знакомым и привычным. Я без труда ориентировался в хитросплетении улиц Каира, будто всю жизнь провел в этом городе. А люди вокруг то и дело бросали на меня радостные понимающие взгляды, словно признавая во мне своего.

Добравшись до Долины Царей, я принялся искать гробницу Амен-Ра. Это оказалось не так-то просто - захоронение верховного жреца не значилось ни на одной карте, о нем не упоминалось ни в одном путеводителе. Но меня будто вела некая высшая сила. Блуждая меж древних усыпальниц, я в конце концов наткнулся на едва заметный символ, высеченный на скале - два скрещенных посоха, обвитых змеями. Тот самый знак, что я видел во снах.

С бешено колотящимся сердцем я проник внутрь гробницы. Она оказалась на удивление хорошо сохранившейся, будто само время не властно было над этим местом. Стены покрывали загадочные росписи и иероглифы, в нишах стояли причудливые статуи богов. А в самом центре усыпальницы возвышался массивный саркофаг, излучающий какую-то зловещую ауру.

Повинуясь неведомому импульсу, я приблизился к саркофагу и с огромным трудом сдвинул тяжелую крышку. Внутри, на груди мумии, покоился древний папирус - тот самый свиток, о котором говорил сфинкс. Дрожащими руками я развернул его и принялся читать строки на языке, которого никогда прежде не знал, но сейчас понимал без труда.

Это и впрямь был ритуал пробуждения древних богов, призванный вернуть в наш мир силы, что дремали тысячелетиями. Каждое слово будто отпечатывалось огнем в моем сознании, я ощущал, как могущественная энергия постепенно наполняет мое тело. В какой-то миг я осознал, что уже не властен над собой. Словно в трансе, я начал зачитывать вслух текст на папирусе, и мой голос гулким эхом разносился под сводами гробницы.

Земля задрожала, стены усыпальницы пошли трещинами. Статуи богов зашевелились и грозно посмотрели на меня сияющими глазами. А затем мир будто взорвался ослепительной вспышкой, и реальность распалась на части. В раскрывшихся вратах между измерениями я увидел ИХ - исполинские фигуры с головами животных, древних богов Египта, уже готовых ступить в наш мир и вернуть себе былое господство.

В тот миг я осознал весь ужас своего поступка. Я стал невольным орудием в руках могущественных и безжалостных сущностей, что не ведали ни любви, ни сострадания. Они использовали меня, чтобы обрести свободу, и теперь ничто не могло им помешать погрузить человечество в хаос и чудовищные бездны.

Собрав последние крохи угасающего сознания, я попытался воспротивиться неодолимой силе, влекущей меня в разверзшуюся пропасть. Из последних сил я начал читать запретительные заклинания, слова которых всплыли в моей памяти, будто кто-то нашептал их в самый последний момент. Реальность содрогнулась, врата стали медленно закрываться. Древние боги взревели в ярости и протянули ко мне свои чудовищные длани, но было уже поздно. С оглушительным грохотом портал захлопнулся, и я рухнул на каменный пол гробницы, полностью обессиленный.

III.

Когда я пришел в себя, вокруг царила звенящая тишина. Саркофаг Амен-Ра был закрыт, а нечестивый свиток обратился в прах. Казалось, все случившееся было лишь плодом моего воспаленного воображения, кошмарным видением. Но глубоко внутри я знал - это была явь, и лишь чудом мне удалось предотвратить катастрофу.

С огромным трудом я выбрался из гробницы, ослепленный ярким солнцем Египта. Мир вокруг казался прежним, но что-то неуловимо изменилось. Будто завеса, скрывавшая истинную сущность вещей, приподнялась, и теперь я видел скрытые прежде тени и знаки.

Я покинул Долину Царей и вернулся домой, но уже никогда не был прежним. Видения и кошмары оставили меня, но память о пережитом ужасе навсегда отпечаталась в моей душе. Я понял, сколь хрупка грань, отделяющая наш мир от потустороннего, и сколь велика цена, которую приходится платить за запретное знание.

С тех пор я веду уединенную жизнь, стараясь держаться подальше от всего, что связано с оккультизмом и запретными науками. Но порой, когда солнце клонится к закату, мне чудится, будто в сгущающихся сумерках мелькает тень гигантского сфинкса. И тогда я вновь ощущаю на себе пристальный взгляд древних богов, напоминающий, что от судьбы не уйти.

Они все еще там, в своем запределье, и ждут нового шанса вернуться в наш мир. Быть может, сейчас они уже нашептывают на ухо кому-то другому, избранному, слова запретных ритуалов. И однажды врата вновь распахнутся, дабы впустить в нашу реальность порождения извечного Хаоса.

Я лишь надеюсь, что когда этот день настанет, найдется кто-то достаточно сильный духом, чтобы противостоять безумию и безжалостности этих неведомых сущностей. Кто-то, кто сможет удержать шаткое равновесие и не допустить погружения человечества в бездну ужаса и безысходности. Но я знаю, сколь призрачна эта надежда. Ибо боги древнего Египта терпеливы, и у них впереди целая вечность.

Такова моя история. История безумия, одержимости и отчаянной попытки избежать непоправимого. Быть может, ты сочтешь ее не более чем плодом больного воображения. Но помни: граница между нашим миром и царством древних сущностей тонка, и стоит лишь раз переступить ее - пути назад уже не будет. Так что будь осторожен в своих исканиях и не призывай то, с чем не в силах совладать. Или однажды тени Древнего Египта поглотят и твой разум, как когда-то поглотили мой.

IV.

Эти тревожные записи были обнаружены при весьма загадочных обстоятельствах. В начале 1930-х годов в редакцию одной из бостонских газет пришла посылка без обратного адреса. В ней находилась потрепанная тетрадь в кожаном переплете, исписанная неровным, трудно разбираемым почерком. К тетради прилагалась короткая записка, гласившая: "Прошу вас, опубликуйте эту историю. Люди должны знать правду, сколь бы невероятной она ни казалась. Это мое последнее желание. Искренне ваш, Саймон Уиллард".

Редактор газеты, мистер Мордехай Пизли, с интересом прочел рукопись. Будучи человеком рациональным и скептически настроенным, он решил, что вся эта история не более чем искусная мистификация, плод чьего-то богатого воображения. В конце концов, в наше время сложно поверить в древних богов и проклятия фараонов.

Мистер Пизли попытался навести справки об авторе, но безуспешно. Ни в Бостоне, ни в Каире, ни в других городах, упомянутых в рукописи, не удалось найти никаких следов человека по имени Саймон Уиллард. Не было обнаружено ни единого доказательства, что описанные им события действительно имели место.

В итоге, мистер Пизли решил не публиковать рукопись, сочтя ее слишком уж фантастичной и неправдоподобной. Он отправил ее в архив, где она лежит уже много лет, покрываясь пылью и ожидая своего часа.

Возможно, когда-нибудь эта история еще привлечет чье-то внимание. Быть может, найдутся энтузиасты, которые захотят провести собственное расследование и выяснить, что за ней кроется - болезненные фантазии, мистификация или некое зерно истины. Но до тех пор тетрадь Саймона Уилларда так и будет покоиться в архивах, храня свои тайны от любопытных глаз.

Что касается самого Уилларда, то о его дальнейшей судьбе ничего не известно. Быть может, он действительно сошел с ума после своих злоключений в Египте и окончил жизнь в стенах психиатрической лечебницы. А возможно, попросту скрылся от мира, дабы избежать преследующих его кошмаров. Или же его никогда не существовало, и вся эта история - не более чем изощренный вымысел.

Как бы то ни было, одно можно сказать наверняка: мир полон загадок и неразгаданных тайн. И порой лучше оставить их в покое, не пытаясь приподнять завесу неведомого. Ибо никогда не знаешь, что может скрываться за ней и какую цену придется заплатить за запретное знание.

Но довольно мрачных предостережений. В конце концов, реальный мир куда прозаичнее и скучнее, чем наше воображение. И будь история несчастного Уилларда правдой, разве не узнали бы мы об этом из газетных заголовков и экстренных выпусков новостей? Нет, определенно, все это не более чем выдумка. Так что можете спать спокойно - никакие древние боги не придут за вами во тьме ночи. Во всяком случае, будем на это надеяться.

2. А учили меня летать

Когда я выучил все буквы И начал говорить, меня послушав Ты крикнула: «Так это же записки сумасшедшего, Я их уже читала, это скучно». А учили меня летать те, кто к камню прикован цепями, А учили меня любить с провалившимися носами.

(Пикник “ А учили меня летать”, 1984)

I.

В глубинах человеческого разума таится одна из величайших загадок - возможность полета без помощи механических устройств. Мечта о свободном парении средь облаков, неподвластном законам земного притяжения, преследует нас с незапамятных времен. Старинные легенды и полузабытые мифы рассказывают о людях, способных силой мысли и духа воспарять к небесам, словно птицы.

Но правда ли это? Или лишь плод воображения наших предков, жаждавших вырваться за пределы обыденного мира? Быть может, в тайных знаниях, сокрытых от глаз непосвященных, кроется ключ к постижению этого невероятного искусства. В пыльных фолиантах и манускриптах, написанных на давно забытых языках, возможно, найдутся крупицы истины, способные пролить свет на эту загадку.

Но стоит ли человеку стремиться к тому, что противоречит самой его природе? Не навлечет ли он на себя гнев высших сил, пытаясь преступить границы дозволенного? История знает немало примеров, когда жажда запретных знаний приводила к непоправимым последствиям.

И все же, мечта о полете продолжает жить в наших сердцах, и манит нас в неизведанные выси. Быть может, в стремлении постичь эту тайну и кроется истинное предназначение человеческого духа - вечно искать, дерзать и расширять границы возможного, даже если цена этого знания может оказаться непомерно высокой.

II.

В затерянных уголках Новой Англии, где древние тайны переплетаются с судьбами людей, жил человек, одержимый невозможной мечтой. С юных лет Говард Уитакер грезил о полетах - не о тех, что даруют хитроумные механизмы, но о истинной свободе парения меж небом и землей, достижимой лишь избранным.

Годы утекали сквозь пальцы, но жажда неба лишь росла в его груди. Говард штудировал пыльные фолианты, искал крупицы истины в россказнях безумцев, шептался с полубогами в давно забытых святилищах. Его библиотека была заполнена ветхими томами, написанными на давно забытых языках "Манускрипт Ибн Гази", "Трактат о глубоководных", "Свитки Ран-Тегота", "Откровения Безликого" - и многие другие. Говард часами просиживал над этими кошмарными книгами, пытаясь постичь тайны, скрытые в их страницах.

Шаг за шагом, он приближался к запретному знанию, отдавая ему свои силы, рассудок и саму душу. Наконец, в старинном гримуаре, написанном на неизвестном языке, он отыскал и смог перевести текст ритуала, обещавшего даровать способность к левитации. Страницы этого фолианта были испещрены жуткими иллюстрациями, изображавшими существ, чей вид бросал вызов законам природы и разума. Уитакер понимал, что этот обряд может стоить ему рассудка, но жажда запретных знаний была сильнее страха.

И вот, в один роковой вечер, когда унылый месяц озарил окрестности Аркхема мертвенным светом, свершилось невозможное. В полночь, при свете багровой луны, Говард начертил на полу своего дома жуткие символы, что не поддавались человеческому пониманию. Он использовал странные ингредиенты - кровь экзотических животных, привезенных из дальних стран, порошок из костей давно вымерших существ и травы, что росли лишь на склонах проклятых холмов. С безумным блеском в глазах он начал распевать гортанные звуки, призывая имена неведомых тварей из глубин космоса. Внезапно, его тело начало изгибаться под невозможными углами, а кожа приобрела отвратительный серый оттенок.

Говард Уитакер поднялся ввысь, легко и плавно, будто его тело вдруг лишилось веса. Ликуя, он взмыл над готическими крышами Мискатоникского университета, над могильными курганами давно исчезнувших племен, над угрюмыми елями с тяжело нависавшими кронами.

Но чем выше он взлетал, тем явственней ощущал леденящее дыхание запредельного. Меж далеких звезд проступили очертания циклопических сооружений - древних городов безумных богов. Их обитатели взирали на дерзкого смертного и беззвучно смеялись, ибо ведали истинную цену его триумфа. Ибо те, кто даровал Говарду этот дар, пришли из иных сфер за гранью бытия, вместе с Йог-Сототом, Шуб-Ниггурат, Тсатогуа и другими невообразимыми сущностями. Безумные жрецы с провалившимися носами, покрытые чешуей и слизью, нашептывали ему на ухо откровения, что не должен слышать ни один смертный.

С каждым взмахом невидимых крыльев Говард чувствовал, как тает человеческое в нем, уступая место чему-то иному. Его разум наводняли образы и воспоминания, неподвластные людской природе. Тысячи жизней, прожитых под иными небесами, на планетах близ чуждых солнц. И боль, нескончаемая боль распятых в веках душ, навеки прикованных к камню незримыми цепями.

Охваченный ужасом, Уитакер попытался вернуться на грешную землю. Но крылья уже не повиновались ему. Подхваченный неодолимой силой, он взмыл в запредельную высь и исчез в разверзшейся бездне меж мирами. С той ночи Говард летал над Новой Англией, словно зловещая тень. Фермеры в ужасе крестились при виде его искаженного облика, а животные разбегались в страхе. Он парил над старыми захоронениями, где покоились останки забытых культов и рас, что населяли Землю задолго до появления человечества. Говард спускался в склепы и катакомбы, где обнаружил жуткие артефакты и идолы, посвященные Древним богам. Отчаяние все сильнее овладевало его разумом, стирая грани меж явью и кошмаром.

Говорят, в безлунные ночи в Сумеречной долине слышится странный крик, доносящийся с неба - то ли вопль ужаса, то ли смех безумца, отринувшего свою человечность и принявшего истинный облик...

Лишь хрупкая девушка с кожей белой, как алебастр порой приходила на вершину Круглого Холма и подолгу всматривалась в ночное небо, словно ища ответы на вопросы, которые боялась произнести вслух. Ее звали Эстер Уайт, и она когда-то любила Говарда. Даже она, познавшая запретную любовь и вкусившая поцелуи холодных тварей, не могла постичь, какую чудовищную цену пришлось заплатить Говарду Уитакеру за исполнение его мечты.

III.

Спустя годы после необъяснимого исчезновения Говарда Уитакера, жизнь в Аркхеме вернулась в привычное русло. Обыватели предпочитали не вспоминать о странном отшельнике и его безумных идеях. Лишь старожилы иногда пересказывали у камина полузабытые истории о человеке, грезившем о неземных полетах.

Но древнее зло не дремлет в глубинах времен. Как-то ранней весной, когда мартовские ветры завывали меж могильных плит на старом кладбище, в город прибыл иностранец. Высокий и смуглый, с пронзительными черными глазами, он называл себя Альхазредом и утверждал, что разыскивает некий редкий фолиант для своей коллекции.

Вскоре Альхазред познакомился с Эстер Уайт. От местных он узнал о печальной судьбе Говарда и загорелся идеей раскрыть тайну его исчезновения. Смуглый пришелец много времени проводил в библиотеке Мискатоникского университета, изучая труды по запретным знаниям и легенды далекого прошлого. Эстер поначалу сторонилась загадочного чужака, но постепенно прониклась к нему доверием. В его глазах она видела понимание и отблески зловещих тайн, к которым прикоснулся когда-то ее возлюбленный. Они часами беседовали о Говарде, и однажды Альхазред намекнул, что знает, как можно вернуть его из-за грани неведомого.

Для этого требовалось провести древний ритуал в развалинах циклопического города, скрытого в лесной чаще Данвича. Альхазред утверждал, что это место - одни из врат, что соединяют наш мир с извечной Страной Снов, где ныне блуждает душа Уитакера. Уайт, сгорая от желания увидеть любимого, согласилась участвовать в обряде.

В назначенную ночь, когда Фомальгаут мерцал зловещим багрянцем над горизонтом, они отправились в Данвич. Углубившись в лес, полный теней и зловещих шорохов, они вышли к руинам - исполинским монолитам, испещренным письменами и стершимися символами. В центре каменного круга Альхазред начертил пылающую пентаграмму и распевным голосом зачитал заклинания на запретном языке Великой Расы.

Эстер стояла рядом, сжимая в руках потускневший серебряный медальон - подарок Говарда. Когда последние слова отзвучали под сводами циклопических развалин, пламя пентаграммы взметнулось ввысь, и из разверзшегося портала явилась чудовищная тварь. Кожистые крылья, бездонные провалы глаз, щупальца, извивающиеся вокруг лезвиеобразных зубов - то был существо, принявшее облик Говарда Уитакера!

В ужасе девушка отшатнулась, но было поздно. Крылатое чудовище схватило девушку и, издав торжествующий клекот, ринулось в небеса. Альхазред лишь расхохотался безумным смехом, глядя вслед чудовищу. Ибо то был не кто иной, как безумный араб, написавший проклятый манускрипт "Аль-Азиф", известный также как "Некрономикон"! Говард Уитакер был лишь пешкой в его изощренной игре, призванной распахнуть врата для Древних. И теперь, с пленением Эстер, замысел безумного араба воплотился в жизнь.

IV.

С той ночи минуло много лет. В Аркхеме по-прежнему не любят вспоминать те жуткие события. Но порой, в часы неистовых грозовых ночей, в небе мелькают два крылатых силуэта - чудовищный аватар Древних и бледная девушка, навеки ставшая его пленницей. И тогда старожилы крепче запирают двери и ставни, ибо знают - безумие и ужас вновь воцарились над Новой Англией.

И все же, в анналах тайных обществ, изучающих запретные знания, сохранились свидетельства о том, что история Говарда Уитакера и Эстер Уайт не закончилась в ту роковую ночь. Говорят, что в недрах Мискатоникского университета, в секретной комнате, доступ к которой имеют лишь посвященные, хранится один манускрипт, повествующий о дальнейшей судьбе влюбленных.

Согласно этой рукописи, душа Говарда, заточенная в теле крылатого чудовища, все же сумела сохранить частицу человечности и любви к Эстер. В краткие мгновения просветления он боролся с властью Древних над своим разумом, стремясь защитить возлюбленную от ужасающей участи.

В один из дней, когда звезды сошлись в благоприятном расположении, Говарду удалось обрести контроль над своей сущностью. Он взмыл ввысь, унося мисс Уайт прочь от проклятых руин Данвича, прочь от зловещих владений Древних. Пролетая над просторами Новой Англии, он искал место, где они могли бы укрыться от преследования безумного Альхазреда и его покровителей из запредельных миров.

Наконец, в отдаленном уголке Вермонта, среди величественных гор и густых лесов, Уитакер отыскал затерянную долину. Это было одно из последних прибежищ Старцев - древней расы, некогда правившей Землей и противостоявшей Древним. Говард знал, что магия Старцев способна защитить их от темных сил.

Опустившись на землю в центре долины, Говард на мгновение принял свой истинный человеческий облик. Со слезами на глазах он попросил у Эстер прощения за все страдания, что ей пришлось перенести. Девушка, не колеблясь, обняла его, ибо ее любовь была сильнее страха и боли.

Вместе они вошли в древний каменный круг, где некогда Старцы совершали свои обряды. Говард Уитакер призвал на помощь все доставшиеся ему крупицы запретного знания, и древняя магия отозвалась на его зов. Земля содрогнулась, и на месте каменного круга возник портал, озаренный серебристым сиянием. Говард и Эстер, рука об руку, шагнули в его призрачный свет и исчезли.

С тех пор никто не видел их в нашем мире. Но легенды гласят, что они обрели покой и счастье в одном из незримых измерений, куда не дотянуться щупальцам Древних. Там, вдали от людских страстей и космического безумия, они навеки остались вместе, храня в сердцах память о прежней жизни и непорочную любовь, преодолевшую самые темные бездны.

А в долине меж вермонтских гор, где некогда скрывалось прибежище Старцев, и поныне таится неизъяснимое очарование. Путники, случайно забредающие туда, ощущают странный покой и безмятежность, будто незримое присутствие двух любящих душ оберегает эти места. И если прислушаться к шелесту ветра меж древних камней, то можно различить едва слышный шепот - нежные слова, которыми перекликаются меж собой Говард и Эстер, ныне свободные от земных оков, но не забывшие земную любовь.

3. История Эдварда Филлипса

Если б мне такие pуки

Руки как у великана

Я б сложил их на своих коленях

Сам сидел бы тихо, тише вздоха, тише камня…

Если б мне такие кpылья,

Чтоб несли меня по свету —

Hи минуты не колеблясь,

Я бы выpвал их и бpосил ветpу, бpосил ветpу…

(Пикник “Великан”, 1984)

В старинном городе Аркхеме, затерянном среди туманных холмов Новой Англии, жил одинокий молодой человек по имени Эдвард Филлипс. Он был художником, подающим большие надежды, но уже давно не брал в руки кисть, погрузившись в меланхолию и апатию. Дни его проходили в безделье и тоске по недостижимому идеалу, а ночи были полны тревожных снов и видений.

Однажды ночью Эдварду приснился особенно странный и пугающий сон. Он увидел себя обладателем огромных рук, словно принадлежащих великану из древних мифов. Руки эти были столь могучи, что, казалось, могли сотворить что угодно - от прекраснейших творений до невообразимых разрушений. Но Филлипс лишь сложил их на коленях и сидел неподвижно, боясь пошевелиться, будто скованный невидимыми путами.

Затем ему привиделись крылья за спиной - огромные, сильные, способные унести его в любой уголок мира, за грань неведомого. Но стоило Эдварду взмахнуть ими, как он в ужасе вырвал их и отбросил прочь, предпочтя остаться приземленным, будто отвергая дар свободы и познания.

Вслед за тем он обрел всевидящие глаза, пред которыми не было тайн и преград. Глаза, способные узреть все сокрытое и запретное, проникнуть за завесу мироздания. Но Филлипс поспешил зажмурить их, не желая знать и видеть больше положенного смертным, страшась истины, что могла свести с ума.

И лишь в конце сна он услышал дивный смех неведомой девы, чьи волосы развевались по ветру, а лик был полон неземной красоты и томления. Эдвард Филлипс ринулся на звук, желая настичь прекрасное видение, слиться с ним воедино. Но чем больше он стремился, тем дальше ускользала дева, будто дразня его и маня в неведомые дали. А затем сон оборвался, оставив Эдварда в холодном поту и смятении.

С той ночи художник преобразился. Он начал писать картины, одну за другой, с исступленным вдохновением, будто одержимый неведомой силой. Его полотна были полны тревожных, сюрреалистических образов - исполинских рук, кожистых крыльев, испуганных глаз, искаженных ликов. И на каждой из них мелькал призрачный силуэт смеющейся девы с развевающимися волосами, окутанной аурой зловещего очарования.

Слава о безумном художнике быстро разнеслась по Аркхему. Люди приходили поглазеть на жуткие, завораживающие картины, но мало кто решался их купить, будто чувствуя исходящую от них ауру потустороннего. Эдвард же будто не замечал ничего вокруг, всецело поглощенный лихорадочным творчеством, одержимый видениями, которые он стремился запечатлеть.

Однако чем больше он писал, тем сильнее мрачнели и искажались его полотна. Руки на них становились чудовищными лапами с когтями, крылья - изломанными обрубками, а глаза - провалами кромешной тьмы, в которых клубилось безумие. Лишь силуэт девы сиял неизменным светом, недостижимый, манящий, но в то же время полный неведомой угрозы.

В одну из беззвездных ночей Эдварда разбудил настойчивый стук в дверь. На пороге стояла незнакомка, чье лицо и фигуру скрывал темный плащ с капюшоном. Она молча прошла в мастерскую, двигаясь плавно и бесшумно, будто скользя над полом. А затем одним движением сбросила накидку, явив свой облик. Живописец вскрикнул, попятившись - перед ним стояла дева из его снов и картин, прекрасная и ужасная одновременно.

Незнакомка заговорила, и голос ее звучал, словно песнь ночных ветров, нашептывающих забытые тайны:

- Ты звал меня, Эдвард, сам того не ведая. Каждой своей картиной, каждой мыслью и грезой. Я - муза безумцев, погибель гениев, сумрачная владычица снов. Твои видения призвали меня, но впустив в свой мир, в свой разум, ты обрек себя. Отныне тебе не будет покоя, ибо я - твое проклятье и твое вдохновение. Ты будешь писать, не зная устали, пока не сойдешь с ума, пока не истончится грань меж явью и кошмаром. Ибо таков удел познавших зов Неведомого!

С этими словами дева исчезла, растаяв в клубах холодного тумана, оставив лишь эхо зловещего смеха и аромат ночных цветов. А Эдвард без сил рухнул на пол мастерской, чувствуя, как рассудок его ускользает, будто подточенный изнутри неведомой силой.

С той ночи Эдвард Филлипс не покидал стен своего дома, превратив его в храм безумного искусства. Днями и ночами он писал картины, все более и более жуткие, искаженные, наполненные образами извращенной красоты и кошмарного величия. В них смешались реальность и бред, явь и сон, красота и уродство. Порой из дома слышались безумные вопли, перемежаемые потусторонним хохотом, а по ночам в окнах мелькали странные тени и мерцали зловещие огни.

Жители Аркхема начали обходить старый дом художника стороной, будто чувствуя, что там поселилось нечто зловещее и нечестивое. Ходили слухи о призраке безумной девы, что являлась Филлипсу, о проклятых картинах, способных свести с ума любого, кто дерзнет их лицезреть. Но никто не решался постучать в запертую дверь и проверить, что случилось с безумным художником.

Прошли годы, и старый дом Эдварда Филлипса стал местной легендой, объектом страха и мрачного любопытства. Наконец, группа смельчаков решилась войти внутрь, движимая жаждой раскрыть тайну. Они взломали дверь и, держа наготове фонари и оружие, вступили в покинутое жилище.

Внутри их ждало зрелище, повергшее всех в шок и трепет. Стены дома от пола до потолка были покрыты чудовищными фресками - апокалиптическими видениями, непостижимыми для человеческого разума. Циклопические руины, населенные исполинскими тенями; извивающиеся хаосы щупалец и псевдоподий; колоссальные лики, в чьих чертах смешались ужас и экстаз. А в центре этого безумного вихря образов, на полу мастерской лежала высохшая мумия с кистью в руке - все, что осталось от сумасшедшего художника.

Но самым жутким было полотно, стоящее на мольберте - последнее творение безумца. На нем была изображена дева из снов Эдварда, но более не прекрасная, а чудовищная в своем потустороннем величии. Ее волосы обратились извивающимися змеями, глаза пылали адским пламенем, а с губ стекала черная желчь. Она словно глядела с картины, насмехаясь над помешательством и гибелью своего поклонника.

Смельчаки в ужасе бежали прочь из проклятого дома, не в силах вынести эти жуткие откровения. А на следующий день старое здание загадочным образом сгорело дотла, унеся с собой кошмарные творения Филлипса.

Так гласит мрачное предание Аркхема о безумном художнике и его роковой музе, чье имя не смеют произносить даже шепотом. И по сей день в туманных лощинах близ города порой мелькает призрачный силуэт девы с развевающимися волосами, а в ночи звучит раскатистый смех, леденящий кровь в жилах. И те, кому довелось это слышать, молят лишь об одном - чтобы кошмарная муза никогда не обратила свой взор на них, не коснулась разума своей сумрачной дланью. Ибо безумие и гибель - единственный удел ее избранников.

4. И никто не узнает, как мы победим

Все решится потом.

Для одних он никто,

Для меня - господин.

Я стою в темноте.

Для одних я как тень,

Для других невидим.

Я невидим,

Наши лица как дым,

Наши лица как дым,

И никто не узнает, как мы победим.

Пикник “Я невидим” (1988)

Грохот артиллерийских орудий сотрясал землю, заглушая крики раненых и умирающих. Я прижимался к стенке окопа, судорожно сжимая винтовку трясущимися руками. Рядом лежало остывшее тело моего товарища, его остекленевшие глаза невидяще смотрели в свинцовое небо. Еще утром мы делили с ним скудный паек и мечтали о возвращении домой, а сейчас он уснул навеки, и больше не сможет проснуться.

Я рискнул выглянуть наружу и тут же пригнулся, когда пуля просвистела в дюйме от моей головы. Поле боя было усеяно искореженными телами и воронками от снарядов. Колючая проволока, похожая на гигантскую паутину какого-то мифического паука, опутывала выжженную землю. Где-то за стеной дыма и огня скрывался враг, такой же напуганный и потерянный, как и мы.

Безумие, все это было сущим безумием. Политики и генералы двигали нас, словно пешки на шахматной доске, не задумываясь о цене, которую мы платили собственной кровью. Я больше не понимал, за что сражаюсь. Слова о долге, чести и родине померкли, утратив всякий смысл перед лицом беспощадной реальности. Мы были всего лишь пушечным мясом, расходным материалом в этой бессмысленной всемирной бойне.

Внезапно я ощутил, как что-то изменилось. Грохот канонады стал глуше, крики и стоны начали стихать, будто кто-то постепенно убавлял громкость. Я с удивлением смотрел, как на поле боя заползает густой белый туман, поглощая очертания предметов и людей. Он двигался, словно живой, клубясь и извиваясь, будто огромная змея. При виде его я почувствовал смутную тревогу, которую не смог объяснить.

Послышалась команда к отступлению. Солдаты в панике покидали окопы, спотыкаясь о тела павших товарищей. Я бежал вместе со всеми, не разбирая дороги. Туман окутывал нас плотным коконом, скрадывая звуки. Люди появлялись из молочной пелены и тут же растворялись в ней. Вскоре я остался один.

Я брел наугад, увязая ботинками в липкой грязи. В голове метались обрывки мыслей, страх смешивался с облегчением. Возможно, туман был милосердным даром свыше, избавлением от кровавого кошмара? Или это все же проделки врага, какое-то новое химическое оружие? Я не знал ответа.

Постепенно я начал замечать странности. Очертания предметов искажались, приобретая причудливые формы. Деревья корчились и извивались, как в мучительной агонии. Земля шевелилась под ногами, вздымаясь и опадая, словно чудовищная грудная клетка. А звуки... Они не исчезли полностью, а трансформировались в некую дьявольскую какофонию - стоны, всхлипы, скрежет, шепот на неведомом языке.

Я старался убедить себя, что все это лишь игра воображения, галлюцинации, вызванные стрессом и усталостью. Но видения становились все более реальными. Краем глаза я замечал движение, но стоило повернуть голову, как все исчезало. Зловещий шепот то приближался, то удалялся, заставляя сердце колотиться от первобытного ужаса.

А потом я увидел их. Поначалу лишь смутные тени, мелькающие на границе восприятия. Но с каждым мгновением они обретали плоть и объем, выползая из тумана, словно порождения ночного кошмара. Склизкие бесформенные твари, чьи тела пульсировали в такт неведомому ритму. Их кожа, покрытая язвами и наростами, источала тошнотворный смрад. Множество глаз, горящих инфернальным пламенем, пожирали меня безумным взглядом.

Я хотел закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Ноги подкосились, и я рухнул на колени, судорожно цепляясь за землю. Твари подбирались все ближе, их зловонное дыхание обжигало кожу. Они тянули ко мне свои конечности, извивающиеся щупальца, покрытые присосками и ядовитыми шипами. Разум отказывался верить в реальность происходящего.

В последнем отчаянном порыве я вскочил на ноги и побежал, не разбирая дороги. Я несся вперед, продираясь сквозь туман, а твари гнались за мной по пятам. Их вой и скрежет когтей о камни эхом отдавались в ушах. Легкие горели огнем, сердце готово было разорваться, но я не останавливался.

Внезапно земля ушла из-под ног, и я полетел куда-то вниз, во тьму. Сознание померкло, реальность расползлась лоскутами, как гнилой саван. Я физически ощущал удушливые объятия тумана и зловещий шепот, звучавший в голове на языке, который мне напоминал что-то неуловимое и забытое, но я не был в силах осмыслить эти звуки.

Мой разум помутился от вида невообразимых чудовищ, появляющихся где-то на периферии зрения, но я продолжал идти, влекомый неведомой силой. Я чувствовал себя песчинкой, затерянной в бескрайнем океане вселенского хаоса. Все мои прежние страхи и заботы казались теперь такими мелочными и незначительными перед лицом запредельного ужаса, царившего в этом туманном мире.

Я понимал, что мы все - ничтожные пылинки в безграничной вселенной, управляемой древними и безразличными силами. Наши войны, наши жизни - лишь мимолетная рябь на поверхности неизмеримо глубокого и темного космоса. И в этом тумане, в этом обиталище кошмаров, я осознал всю тщетность человеческого существования.

Не знаю, сколько времени я блуждал в белой мгле, лелея безумную надежду вырваться из этого царства ужаса. Но постепенно мои силы иссякали, а рассудок помрачался все сильнее. Я ловил себя на том, что начинаю воспринимать окружающие меня чудовищные образы как нечто нормальное и привычное.

В конце концов, я рухнул на колени, не в силах сделать больше ни шагу. Туман обступил меня со всех сторон, скрыв последние проблески привычной реальности. Я понял, что обречен, как и все люди, быть поглощенным безграничной тьмой запредельных измерений. Мое сознание растворялось, сливаясь с извечным хаосом, царящим за гранью бытия…

Я пришел в себя в госпитале, среди удушливой жары и запаха лекарств. Мне сказали, что я единственный выживший из нашего полка, что меня нашли без сознания на нейтральной полосе. Все считают меня героем, и даже представили к награде, но только я знаю правду. Война для меня не закончилась, она лишь приняла иную форму. Теперь я сражаюсь с собственным разумом, балансируя на грани сумасшествия, и никто не может облегчить мои страдания.

Иногда я вижу их - тени в тумане, мелькающие и исчезающие быстрее, чем ты можешь обернуться и увидеть их немыслимые пляски. Они зовут меня, манят в свой уродливый погибающий мир. Но я держусь из последних сил, цепляясь за осколки реальности. Не знаю, насколько меня хватит, но пока я могу мыслить и чувствовать, я остаюсь солдатом. Солдатом без армии, без страны и без смысла существования.

5. Дивный сон ещe нам снится

Мы как трепетные птицы,

Мы как свечи на ветру,

Дивный сон ещe нам снится,

Да развеется к утру.

Встаньте в ряд, разбейте окна,

Пусть всe будет без причин,

Есть, как есть, а то, что будет,

Пусть никто не различит.

Нет ни сна, ни пробужденья -

Только шорохи вокруг,

Только жжeт прикосновенье

Бледных пальцев нервных рук.

Бейте в бубен, рвите струны,

Кувыркайся, мой паяц,

В твоeм сердце дышит трудно

Драгоценная змея.

Бейте в бубен, рвите струны,

Громче музыка играй,

А кто слышал эти песни,

Попадает прямо в рай.

Пикник “Мы как трепетные птицы” (1990)

В анналах истории можно найти много странных и необъяснимых происшествий, которые способны поколебать даже самый стойкий рассудок. Одно из таких событий приключилось с двумя закадычными друзьями, Уилфредом Эшби и Освальдом Хардвиком, чьи имена я осмеливаюсь назвать лишь потому, что желаю поведать миру правду, какой бы странной она не казалась. Эти двое, будучи обычными обывателями, и представить не могли, какой невыразимый ужас поджидает их в одну из, казалось бы, самых заурядных ночей. Но, как известно, именно в такие моменты, когда человек меньше всего ожидает подвоха, древнее зло любит являть свой лик.

Был холодный октябрьский вечер. Ветер завывал в печных трубах и срывал последние листья с почерневших ветвей дубов, окружавших старый дом на окраине Аркхема. Этот дом, доставшийся Уилфреду в наследство от покойного дядюшки, всегда казался мистеру Хардвику зловещим и угнетающим. Быть может, причиной тому были древние фолианты в кожаных переплетах, которые Эшби хранил в своей библиотеке, или необычные артефакты, привезенные его дядей из экспедиций в далекие экзотические страны. А может, дело было в тяжелой, гнетущей атмосфере, царившей в этих стенах, будто сам дом хранил некую страшную тайну.

Освальд не раз пытался отговорить друга от переезда в этот дом, но Уилфред лишь отмахивался, списывая все на разыгравшееся воображение приятеля. И вот теперь, в этот промозглый осенний вечер, мистер Хардвик сидел в гостиной проклятого дома, обставленной старинной викторианской мебелью. Массивные кресла с высокими спинками, казалось, так и норовили поглотить человека, усевшегося в них. Древние гобелены на стенах изображали сцены из позабытых мифов и легенд, от которых веяло первобытным ужасом. А из темных углов, куда не доставал свет керосиновых ламп, будто бы наблюдало нечто недоброе и исполненное ненависти.

Уилл, ничуть не смущаясь зловещей атмосферы собственного жилища, разлил по стаканам янтарный виски и раскурил трубку, наполнив комнату едким ароматным дымом. Он пытался завести светскую беседу, но Освальд лишь рассеянно кивал, не в силах отделаться от ощущения надвигающейся беды. Хардвик то и дело бросал взгляды на окна, за которыми клубилась непроглядная октябрьская тьма. И в какой-то момент ему почудилось, будто в этой тьме промелькнуло нечто - то ли чей-то силуэт, то ли бесформенная тень.

Мистер Хардвик тряхнул головой, списав увиденное на игру воображения, и решил все же присоединиться к другу. Быть может, стакан крепкого виски и доверительная беседа сумеют развеять гнетущее ощущение. Освальд принял из рук Уилфреда сигару и, поднеся к ней трепещущий огонек спички, глубоко затянулся. Едкий дым наполнил легкие, но не принес ожидаемого успокоения. Напротив, по спине Хардвика вдруг пробежал озноб, будто сквозняк из могильного склепа коснулся обнаженной кожи.

Освальд вновь обернулся к окну, и на сей раз зрелище, представшее его глазам, не оставляло места сомнениям. За стеклом больше не было привычного пейзажа - улицы с редкими фонарями и силуэтами домов. Вместо этого там простиралась бесконечная равнина, залитая призрачным светом чужих звезд. Небо над этой равниной было черным, словно бездонный колодец, и в его мрачных глубинах проступали очертания невиданных созвездий. А на горизонте, если то был горизонт, возвышались циклопические руины, очертаниями своими не походившие ни на что, созданное человеком. Исполинские колонны и своды, чудовищные статуи и монолиты - все это принадлежало архитектуре настолько чужеродной, что при одном взгляде на нее разум человеческий начинал сдавать свои позиции.

Мистер Хардвик застыл, не в силах отвести взгляд от разверзшегося за окном кошмара. Он силился позвать Уилфреда, но из пересохшего горла вырвался лишь сдавленный хрип. Впрочем, Эшби и сам уже во все глаза смотрел туда же, и на лице его застыло выражение неподдельного ужаса. Друзья, не сговариваясь, вскочили с кресел и бросились прочь из комнаты, прочь из этого проклятого дома. Но куда бы они ни устремляли свой взгляд, всюду их преследовало одно и то же зрелище - бескрайняя равнина под чужими звездами и руины немыслимых строений на горизонте.

В какой-то момент оба ощутили на себе взгляд - тяжелый, пронизывающий, исполненный неведомой злобы. Казалось, некие существа изучают незваных гостей, вторгшихся в их запредельное царство. И тогда пришло осознание - мир, который они считали незыблемым и единственно возможным, на самом деле лишь тонкая завеса, скрывающая за собой неизмеримо более древнюю, чуждую и грозную истину. Что за пределами привычных человеческому глазу трех измерений таятся создания, само существование которых способно ввергнуть в безумие. Что есть вещи, которые не дано постичь ограниченному людскому разуму, и несказанно повезет тому, кто никогда с ними не столкнется.

Охваченные первобытным ужасом, Уилфред и Освальд метались по дому, словно загнанные в ловушку звери. Реальность вокруг них начала распадаться, очертания предметов - расплываться и изменять форму. Стены дома будто бы истончались, становясь прозрачными, и сквозь них уже проступали очертания иного, потустороннего мира. Мебель и вещи, еще недавно казавшиеся привычными и незыблемыми, теперь на глазах меняли свою сущность, превращаясь в нечто чуждое и враждебное. Само пространство дома искривлялось, коридоры и лестницы вели в никуда, двери открывались в пустоту.

Первым не выдержал Эшби. С пронзительным криком, в котором не осталось ничего человеческого, он ринулся вон из дома, во тьму безумной ночи. Освальд в оцепенении смотрел, как его друг исчезает в призрачном мареве, и ему чудилось, что вслед Уиллу тянутся бесчисленные бесплотные руки, жаждущие заполучить новую жертву.

Оставшись один, Хардвик забился в угол комнаты, зажмурил глаза и заткнул уши, тщетно пытаясь отгородиться от кошмара, поглотившего реальность. Но даже сквозь сомкнутые веки он продолжал видеть бескрайнюю равнину и возвышающиеся на ней сооружения. А в ушах звучал нарастающий гул, словно некий чудовищный механизм пробуждался от вековой спячки.

Освальд не знал, сколько времени провел в этом состоянии - минуты, часы или целую вечность. Когда же он, наконец, осмелился открыть глаза, то увидел, что находится в той же самой гостиной, где они с Уилфредом коротали вечер. Вот только теперь комната выглядела так, будто в ней никто не жил уже многие десятилетия - мебель покрывал толстый слой пыли, обои облупились и пожелтели, а стекла окон покрылись паутиной трещин.

И тогда мистер Хардвик понял, что все случившееся не было просто дурным сном или игрой больного воображения. Неведомая сила, обитающая за гранью привычного мира, коснулась их с Уиллом, отметила своим зловещим клеймом. И теперь, куда бы он ни пошел, как бы ни пытался забыть об увиденном, в своем сердце он навсегда останется пленником того запредельного кошмара.

Освальд выбрался из зловещего дома и побрел прочь, не разбирая дороги. Аркхем, погруженный в предрассветные сумерки, казался ему декорацией к какому-то сюрреалистическому спектаклю. Люди, спешащие по своим делам, представлялись бездушными манекенами, а привычные дома и улицы - уродливым фасадом, за которым скрывается истинная, невыразимо отвратительная сущность мироздания.

С тех пор мистера Хардвика не раз видели блуждающим по улицам и паркам. Бледный, с ввалившимися глазами и всклокоченными волосами, он походил на безумца или одержимого. Стоило Освальду заговорить, как с уст его срывался поток слов, лишенных всякого смысла - об иных мирах, древних богах и грядущем конце всего сущего. Жители Аркхема сторонились безумца, но находились и те, кто жадно ловил каждое его слово, будто бы надеясь проникнуть в тайны, лежащие за пределами человеческого восприятия.

О судьбе Уилфреда Эшби так ничего и не удалось узнать. Одни говорили, что он сгинул в той проклятой октябрьской ночи, другие - что он все еще скитается где-то, храня страшную истину о подлинной природе реальности. Так или иначе, больше Уилла никто не видел ни в Аркхеме, ни в его окрестностях.

Освальд же, сломленный невыразимым ужасом, вскоре оставил тщетные попытки достучаться до людей и просто исчез. Быть может, мистер Хардвик сумел найти путь в те запредельные царства, что открылись ему в роковую ночь. А может, рассудок его не выдержал груза страшных откровений, и Освальд навсегда погрузился в пучины безумия. Истину не дано узнать никому.

Я же, ставший невольным хранителем этой истории, лишь могу предостеречь всякого, кто осмелится заглянуть за завесу обыденности. Остерегайтесь даже случайно открывать двери, ведущие в неведомое, ибо то, что скрывается за ними, способно раз и навсегда разрушить ваш привычный мир. И молитесь, чтобы древние боги, дремлющие в запредельных чертогах, никогда не пробудились от своего вечного сна.