Песчинки прошлого

Глава 1

«Бертрану Уолтеру Эллиоту Рентллу - Доктору медицинских наук и моему старому другу.

…Надеюсь, мы с тобой ими всё ещё остаёмся, после столь длительного времени со дня нашей последней встречи. Я не знаю, когда все эти документы и моё письмо прибудут к тебе, но я их пишу поздним вечером, десятого октября, этого 1914-го года. Это моё письмо, своего рода наблюдение и пересказ одного клинического случая, который произошёл неделю назад, то бишь, третьего октября этого же года в нашей Государственной больнице Данверса, где я всё ещё работаю психиатром.

В этот день, к нам доставили тридцатитрёхлетнего молодого человека по имени Чарльз Хейз, в крайне возбуждённом и предсуицидальном состоянии. Именно о нём и хотел бы тебе рассказать, так как с полной уверенностью считаю, что все диагнозы, поставленные ему (копия из истории болезни прилагается, под твоё честное слово) хоть и обоснованы, но не совсем правдивы. Вся его шизофрения, и расстройства личности, поставленные мной – лишь последствия того, с чем он столкнулся, до того, как попал в лечебницу. Его доставили из Бостона, куда, в свою очередь, он попал из Египта. Меня, как более опытного врача, вместе с ещё несколькими, не менее искушёнными коллегами-психиатрами, назначили вести мистера Хейза к выздоровлению. В изначальных материалах его истории болезни, что принёс мне федеральный маршал, было указано, что Чарльз Хейз был задержан полицией за «нарушение общественного порядка и последующей попытке завладеть оружием полицейского для нанесения вреда и убийства себя и окружающих». После недолгого содержания в камере, во время которых «задержанный не прекращал попыток нанести себе вред при помощи окружающих предметов» его отправили в египетскую психиатрическую лечебницу, где ему и поставили изначальные диагнозы. Однако здесь, в Данвиче, Чарльз Хейз вёл себя достаточно спокойно, чтобы я попросил снять с него смирительную рубашку, ремни и наручники. Но все же, все мои осмотры проходили в присутствии троих помощников федерального маршала. Больной выглядел плохо – он практически ничего не ел и не пил, с момента его первоначального задержания в Египте, и продолжал отказываться от пищи и у нас. Ты можешь посмотреть его фото до его помешательств и после (они прилагаются к истории болезни), я бы никогда не поверил, что человек может довести себя до такого уровня истощения за столь короткий промежуток времени. При наших разговорах, он постоянно шатался на стуле в разные стороны, держа руки скрещёнными у себя на плечах, объясняя это тем, что «ему так спокойнее переносить воспоминания». Его «воспоминания», Бертран, и стали краеугольным камнем, если можно так выразиться, который заставил меня подробнее изучить этого несчастного человека. Ведь промеж его различными расстройствами личности, шизофренией, вспышками суицидальных настроений, нечеловеческой свирепости и желания крушить, ломать и убивать до полной отрешённости и плачей, этот человек впадает в состояний полной адекватности, где спокойно ведёт диалог и рассказывает о своих воспоминаниях о прошлом. Прошлом, что ни наесть прошедшем времени, людях, событиях, когда-либо проходившем на нашей планете. Об этом я напишу тебе позже, в этом письме.

При первом нашем контакте, он вёл себя очень пассивно и аморфно. Первый разговор был совершенно безрезультативным, и Чарльз смог выдавить из своего изнурённого тела и обмяклых губ лишь свои личные данные и то, почему его задержали. Всё остальное время, где-то около часа, которое я потратил на то, чтобы убедить его рассказать больше о себе и произошедшем с ним в Египте – были напрасными. Вечером у него случился приступ, он попытался придушить себя подушкой, а после неудачи стал избивать металлические двери палаты. Я выписал ему успокоительного, но оно совершенно не подействовало. Тоже самое было и с увеличенной дозой и тогда мне пришлось пристегнуть его к кровати в комнате для особо буйных пациентов. Его безумный взгляд, казалось, совершенно невменяемого человека, вводил меня в неестественный страх. Его охраняли несколько моих санитаров и вооружённых людей маршала. Всю ночь его крики и проклятия, на английском, немецком, французском и арабском, были слышны по всей больнице. Следующий день, он спал и проснувшись к вечеру, попросил своих как он их назвал «соглядатаев», устроить беседу со мной. Шёл я с немалой опаской, но почему-то всё-таки шёл к этому человеку. Передо мной, в тот вечер снова сидел спокойный, тощий, с темно-синими глазницами Чарльз Хейз. Он всё так же крутился на стуле, а на болезненно-жёлтой коже виднелись бардовые синяки, ссадины и застывшие потёки крови, стекающие по его костлявым ладоням. Его голос был не таким как в нашу первую встречу. Говорил он чётко и охотно, хотя и довольно тихо. Он извинился за то, что творил ночью. Пояснением было: «Это чувство досады за то, что я сделал. Я виноват, доктор. Я не хотел этого». Он использовал эту мысль постоянно, перефразируя её, либо используя литературные метафоры. Не смотря на своё подавленное состояние, он продолжал диалог, потому что: «Я должен вам это рассказать. Это не должно происходить больше никогда». Но настоял на том, чтобы он рассказал всю свои историю, начиная с самого детства. Так как: «именно там всё началось». Сразу скажу тебе, Бертран, написанное мною ниже, он рассказывал мне на протяжении нескольких дней. Его состояние хоть немного и улучшилось, но оставалось полностью хаотичным. Мне приходилось сидеть с ним и ночами и бывало целыми сутками, но каждый последующий раз, записываемые мною слова, давались ему проще. Я продолжал писать до тех пор, пока его рассказ не закончился больницей в Данвиче. И именно его ты должен услышать, друг.

Наши первые разговоры начинались очень сковано. Причиной были недоверие и нестабильное состояние Чарльза, в котором он чаще пристально рассматривал окружающие его стены палаты и повторяя различные интерпретации фразы «Я боюсь своих воспоминаний, доктор. Я не совсем могу разобрать, какие из них мои, а какие нет» чем говорил по сути. Моё личное профессиональное наблюдение подсказывало, что Чарльз ведёт некий внутренний диалог с самим с собой, и поэтому, не хотел говорить мне что-то целенаправленно. Когда он всё-таки заговорил, то начал с лета 1888-го года, когда ему было семь. Родители оставили его у семьи Эррноуз, дедушки и бабушки по материнской линии. Что было до этого Чарльз не говорил, даже мои грубые перебивания не приносили никаких реакций с его стороны. Он лишь не несколько мгновений замолкал и тут же продолжал далее. Я обещал тебе рассказать о его воспоминаниях. Для более точного определения, лучше использовать слово «знания». И могу поклясться тебе чем угодно, Бертран, но я лично проводил эксперименты, с различными докторами, и Чарльз мог поминутно рассказать, хоть это и приносило ему мучения, что делал тот или иной человек поминутно. Поэтому тут и дальше, знай, его молчания – это умалчивание, истинное и целенаправленное. Так же он не упоминал имён своей семьи: ни отца, ни матери, ни братьев с сестрой. Но здесь у него нашлась причина: «Имена этих людей, доктор, не имеют никакого влияния на мою историю. На историю, которую я вам рассказываю. Никто не повлиял, кроме как Френсис Эррноуз». Соответственно, именно Френсис Эррноуз, был тем, что смог побудить в своём внуке жажду к знаниям, и интерес к изучению языков. Чарльз описывал его как: «ссутулившийся учителя английского и французского, с невыразительной и заурядной внешностью, но ясной и чистой головой». Отправной точкой был дедов дом, а именно, рабочий кабинет старого учителя: «старый, немного захламлённый рыбацкими снастями, строительными материалами, и прочим хламом, но всё-таки в нём оставалось место для двух шкафов во всю стену с интересными и редкими коллекционными книгами». Чарльз вспоминал, как целыми днями слушал сказки и юношеские рассказы, и в этот момент, на его лице проступала лёгкая искренняя улыбка, которую я ни разу не видел на его лице. Он также перестал трястись, держать себя, лишился тремора рук и тон кожи сменился на более здоровый. Чарльз хвалил своего деда за знание языков, что в нём: «Зародилась искра, желание, научиться понимать других, неважно на каком языке они говорят» чтобы: «Узнать об этом мире как можно больше. Узнать о людях как можно больше». На этом его рассказ прервался и снова возобновил свои припадки, зашуганно посматривая на меня и санитаров. Мне пришлось прервать нашу беседу на некоторое время, пока Чарльз снова не станет более-менее вменяемым для разговора. Следующие наши встречи проходили проще. Чарльз проявлял добродушие и приятельское отношение как по моей персоне, пытаясь проявлять положительные эмоции. Второй разговор пошёл о его учёбе в Миннесотском университете на факультете лингвистики. Я пытался задержать его мысли на ярких и приятных моментах, из-за чего, Чарльз смог дольше сохранять ясность мысли и оставался спокойным в течении нескольких часов. Выбор специальности был напрямую связан с его дедом и раскрывшимся талантом к усвоению языков, хотя, как понял с его намёков, родители были не в восторге от этого решения. Обучение проходило достаточно легко, Чарльз смог даже уделять свободное время на вечерние подработки: «Каким было простым начало – настолько сложнее становилось после. На второй год умер мой дед, что сильно пошатнуло меня, заставляя полностью погрузиться в учёбу». С этого момента, он остался совсем один, это событие сильно ударило по его ментальному здоровью. Похороны деда так же были последним разом, когда он виделся с родными. Там же, он получил свою часть наследства, из которых больше всего его интересовали книги из библиотеки. Для него, они имели и научную и личную ценность. «Среди них (этих книг), меня больше интересовали те, которые не поддавались из-за слабых знаний арабского языка моего деда. Но сейчас, я мог почти что без проблем прочитать каждую книгу. С того времени, меня практически ничего не отвлекало, разве что надобность в деньгах.». Чарльз начал всё больше и больше увлекаться арабистикой, писать научные статьи, в итоге устроился в вечернюю библиотеку.

В этот вечер мы попрощались с ним по моей инициативе, так как меня вызвали на другого не менее тяжёлого пациента. Но скажу тебе честно, Бертран, я носил с собой эти исписанные под его диктовку листы, постоянно перечитывая их, как только имел такую возможность. Хотя я помнил о всём, что слышал от своего подопечного, я не был в силах противиться, чтобы перечитать всё это, вновь погружаясь в старый дом Френсиса Эррноуз, запах старой бумаги, будни в Миннесотском университете, и тот о ужаса грустный день похорон. И моё желание услышать продолжение его истории, хотя бы на чуточку дальше продвинуться во времени, пересиливало мою усталость. Я сам ждал, караулил, постоянно спрашивал у санитаров о состоянии Чарльза. И вот спустя почти двадцать часов, я дождался встречи с ним. Нашей последней встречи, в которой он рассказал мне самое сокровенное и важное. То, почему, а точнее из-за чего он оказался в Египте и что привело его в психиатрическую лечебницу Данверса.

Чарльз встретил меня, сидя на кровати, скрестив ноги под собой. Выглядел он спокойным и собранным молодым человеком. Его перекатывания, дрожащий голос и прыгающий взгляд исчезли. Я даже убрал охрану с палаты, чтобы не тревожить его лишний раз, ибо тогда и до последней нашей минуты, передо мной сидел Чарльз Хейз – самый настоящий. Напоминанием о его срывах и безумии оставались только нездоровый вид и мои записи в его стационарной карте. Он продолжил свой рассказ, как только я заикнулся о том моменте, где он остановился: «Да, доктор, о работе. В университете я зарабатывал не слишком много, но так как я мог не платить за проживание, я стал откладывать. К тому же, я все ещё иногда подрабатывал вечерами. Тяжёлая работа на складе хорошо освежала мою голову». Дальше он, словно оправдываясь передо мною, как на суде, стал объяснять, зачем ему это было нужно: «Я должен был выкупить книги своего деда. Очень нужные и коллекционные. Но мой брат продал их какому-то антикварщику в Нью-Йорке, так как сам попал в неприятности на работе. А тот, антикварщик, запросил с меня шесть тысяч долларов. Шесть, за то, что по праву моё». Он повышал голос и бил кулаком по своей ноге, каждый раз, когда вспоминал об этом на протяжении полу часа. А после, словно забыл, о чем мы с ним говорили до этого, вернул мысль обратно во время университетских будней. Через три месяца к ним, в университет, начали привозить множество книг, рукописей, пергаментов и всякой-всячины, полученной при археологических раскопках вдоль реки Нил. Чарльз тут же ринулся добровольцем, так как штат формировал группу учёных для перевода и прочего. «Я чувствовал, доктор, что там что-то есть. Что изменит мою жизнь. Что эти груды книг в архивах – ключ к чему-то большему». Итак, он стал пропадать среди этой старины, отправляясь сразу же после занятий. Дальше будет то самое основное, Бертран, Где Чарльз попросил записывать слово в слово, да я и сам был не то, чтобы против. Этому следующий кусок с прямой речью Чарльза я прилагаю отдельно.

«Я начал работать в университетском архиве каждый день, включая выходные. Это было моё решение, за которое я не брал ни единого цента, на что получил доступ ко всему этажу, где располагались исследователи. Мне выделили ключи от небольшого кабинета – небольшой клетки, помещённая в угол большой залы. Первоочередной задачей был перевод, составление аналитического листа, описей и личных комментариев по каждой книге, которую я осматривал. После этого, тоже самое, должны были делать мои старшие коллеги, коих было четверо, официально, конечно же. На самом деле, из них я видел лишь одного профессора около преклонного возраста Джереми Олтона, ставший мне чем-то вроде старшего товарища. Остальные были откомандированы по различным штатам. Первые рабочие дни были полны новинок, я находил множество записей, которые могли пролить свет на вопросы мировой истории, политики, социологии, медицины и всяческих других аспектов тогдашней жизни людей с побережья реки Нил. Однажды, снова пришедши в архив, я обнаружил на столе одну единственную книгу с детскими сказками. Обычно, на этом месте у меня лежат книги, над которыми я работаю, а после проведённых обязательных манипуляций – я откладываю их в одну из стопок. Эта книга, точно казалась мне тогда отработанной. Это подтвердили записи в списке рассмотренных. Поэтому я отложил её и проработал всю ночь, пока не ушёл домой. На следующий день, я снова обнаружил её на том же месте, посредине стола. Я был немного обеспокоен, но списал всё на усталость и рассеянность из-за огромного объёма работы. Но на следующий день, всё снова повторилось. Я закинул её в закрывающийся ящик стола, но каким было моё удивление, когда она опять лежала на столе утром следующего дня. А ящик был закрытым. Ситуация меня начинала выводить из себя. Я предположил, что это шутка, нелепая и детская шалость от мужчины весьма уважаемого возраста. Хотя профессор Олтон отрицал моё обвинения, я был твёрдо уверен в его причастности. Поэтому, я нарушил правило и забрал её к себе домой. И придя вечером в квартиру, как обычно разбирая рабочий портфель, я обнаружил на его дне немного песка. Ещё немного просыпалось и в тот момент, когда я вытянул с него учебники и ту самую взятую книгу. Я удивился тогда, как это возможно, ведь если в этом повинен этот сборник сказок, как он мог приехать на другой материк, полный песка. Я пролистал все страницы. Их было шестьдесят четыре, я точно помнил это с описи. Но после шестьдесят четвертой шла шестьдесят пятая. Она вывалилась с пригоршней песка на пол. Не было у меня тогда сомнений, что их было шестьдесят четыре. Но новая страница выглядела идентично остальным. Я тут же принялся пересчитывать и сверяться со своими записями. Всё сходилось. Шестьдесят четыре. Но выпавшая страницы была точь-в-точь такой же, как остальные. Те же чернила, те же узоры на полях. Никакой разницы. С одной стороны, был текст детского стишка, а на другой стороне карандашом, в столбик, были написаны следующие имена: Мэтью Галлах, Роберт Кетлер, Эндрю Шоун. Первые два имени мне были совершенно не знакомы. Последнее было обведено несколько раз, и недолго думая, я вспомнил его. Оно принадлежало одному из известных археологов девятнадцатого века, умершего за несколько десятилетий до моего рождения и проводивший раскопки возле Каира. Я пролистывал книжку ещё несколько раз, сначала в попытках найти ещё что-то, что не заметил при первых просмотрах, потом ещё несколько раз уже безыдейно, пытаясь понять, как может быть связана эта недавно найденная книга с почившим археологом. Но из неожиданного, среди страниц были лишь крупицы песка, постоянно выпадающие на ковёр. Я решил, что завтрашним днём следует навести справки о этих трёх людях, как они связаны между собой, или тем местом, откуда эта книга. А ещё, мне показалась правильным, придержать эту книгу у себя. Да, различные комиссии и стражи исторического наследия, как и стражи законов, сочтут это за акт обычной кражи, и будут правы. Но мне нужно разузнать о ней поподробнее. С этими мыслями я уснул, и это была моя первая ночь, из череды безумных ночей, доктор, которые я провёл из-за этой книги. Я никогда не помнил, когда именно я засыпал. В тот день, мне казалось, что я проснулся утром следующего дня. Собравшись в университет, я сложил книгу в чемодан, надев плащ и шляпу открыл дверь. Но вместо привычной лестничной клетки, меня встретил пейзаж пустынного города из жёлтого кирпича, блестевший под лучами палящего полуденного солнца. Я ошарашенно стоял в дверном проёме, будто парализованный. В моей голове было множество мыслей, которые свели меня к одной – это сон. Но порывы ветра, швырявшие мне в лицо песок, чёткость и достоверность всех моих ощущений, разбивало мысли о каком-либо сне. Слишком уж чётко ощущал всё происходящее. Закрыв глаза, я попытался проснуться. Тьма из-под моих закрытых век тянуло меня обратно, в мой мир, но что-то возвращало меня в этот песчаный город. Паника тут же охватила меня, а поднимавшийся откуда-то глубинный страх всё быстрее гнал мою кровь по венам. Сделав первый бездумный шаг, я оказался на каменной мощённой дороге неизвестного мне тогда города. С немалой опаской ступая всё дальше и дальше, вглубь города, я не знал, бояться мне встретить здесь людей или наоборот, искать хотя бы кого-то, в надежде на помощь. Но вокруг меня был лишь безжизненный город, хотя свежие фрукты на местном рынке, чистая вода в вёдрах и постиранное белье говорило о недавнем пребывании здесь жизни. Мой дом, или же правильно будет сказать – то место, с которого я попал сюда, было таким же сооружением, как и прочие вокруг него жилые дома, схожие архитектурно с древним Египтом. Второе подтверждение, что я нахожусь в египетских землях был высокий обелиск на центральной площади с надписью «Ра-Кадет колыбель всего сущего и вечного». Вторым высоким зданием была пирамида в западной части города, к которой вела широкая дорога с площади с обелиском. Пирамида показалась мне чем-то неестественным. Она была словно инородным телом в организме этой старинной будущей Александрии, словно кто-то по безумной и совершенно необъяснимой ничем идее, решил построить этот колосс среди жилых домов. Обведя взглядом с высоты до низу эту пирамиду, я заметил желтоватую фигуру, напоминающее человеческую, у её подножья, прямо перед входом. И тут же сделал несколько шагов назад, пытаясь отмахнуться от уже увиденного, но взгляд был намертво привинчен к точке у входа. Лишь в тот момент я смог проснуться, доктор. На трясущихся ногах я еле дошёл до входной двери и лишь увидев за ней бетонный пол смог вздохнуть с облегчением. В университете, я отказался на неделю от ведения лекций, сославшись на боли в горле, и посвятил все время работе в архивах и отправке писем в исторические центры, музеи и государственные библиотеки. Везде я просил дать информацию о Мэтью Галлахе и Роберте Кетлере. И пока я ждал ответа, занимался переводами. Кропотливо и дотошно пролистывая книгу за книгой, боясь найти какую-нибудь вырванную страницу. Что до снов, я искренне надеялся, что предыдущее путешествие было лишь кошмаром, который, пускай и не часто, но проскакивал в мои сны, будоража сознание. Но он, этот кошмарный сон, повторялся. Раз за разом я посыпался и выходил в песчаный город Ра-Кадет, к величественной пирамиде и темным силуэтом, что всё так же сжимал всё моё нутро будто леденящей стальной перчаткой. Мои попытки избавится от книги потерпели неудачи, возвращая её уже не в кабинет, а в мою квартиру. Я не знал, кому можно сказать об этом мистическом и ужасающем случае преследования меня этой проклятой книги. Ведь шанс оказаться у вас в лечебнице ещё раньше, так и не узнав, с чем имею дело был велик.

Спустя несколько дней, я получил ответы по интересующих меня людях, в которых было ясно сказано, что оба состояли в разных археологических группах, и работали в приблизительно то же время, что и Эндрю Шоун. Тогда я попытался узнать среди коллег-арабистов, переводчиков и всё тех же музеев, относительно самой книги со сказками. Были ли ещё найдены подобные экземпляры, или возможно какие-то упоминания о ней. Отрицательные ответы я получал отовсюду, куда только догадался обратится, даже старый профессор Олтон отправил письма своим знакомым с личными просьбами помочь разобраться. И именно профессор Олтон принёс мне письмо от своего друга, державшего антикварный магазин в штате Айова Адама Митчелла, в которой последний сообщил, что имеет похожую книгу. В время затянувшейся переписки, мы обменялись фотографиями книг для подтверждения их схожести, и я заметил вырванную страницу, выглядывающую из-под обложки. Мы долго переписывались с ним. Мне удалось выяснить, что книгу выставил на продажу местный музей, как предмет, потерявший историческую ценность. А вырванная странница была там с того самого дня, как Адам Митчелл приобрёл её на аукционе. Тогда я, мимолётно, поинтересовался, что нет ли у него странных, или тревожных снов последнее время. Или, возможно, он испытывает определённые чувства и состояния, рядом с этой книгой. На что долго не получал ответа. Я даже корил свою бестактность и несдержанность, которая могла отпугнуть старика этими несуразными вопросами. Но через несколько дней, я получил письмо с того же самого адреса, но уже написанного иным почерком. В нём было указано, что Адам Митчелл умер два дня назад от сердечного приступа, настигшем его во сне. Там же было указано, что Артур, его внук и автор этого письма, знает о теме переписок и обещает приехать вместе с книгой в скором времени ко мне. В конце было дописано, совершенно без контекста, что шестьдесят пятой страницы не было. Я помню, что в тот момент меня распирало от нетерпения узнать истину преследующей меня загадки. Казалось, то она плавает у самой кромки воды, и мне остаётся лишь протянуть руку, чтобы ухватить её за склизкий и юркий хвост.

Артур Митчелл приехал спустя несколько дней с двумя чемоданами вещей, книгой и приличной сумой денег. Этот крупный парень, выглядящий немногим моложе меня, был явно очень напуган. Он словно убегал от чего-то, как мне показалось, поэтому тут же вломился ко мне в квартиру, как только я приоткрыл дверь. Ему было известно про книгу всё то, что и мне, и даже нечто большее, рассказанное покойным Адамом Митчеллом накануне его внезапной смерти. Его дед хранил у себя дневник Роберта Кетлера, где тот указывал на существования ещё трёх абсолютно идентичных книг со сказками, способных исполнить желания их владельца. Для этого, нужно собрать все книжки в одну стопку и уснуть, а дальше дойти до огромной пирамиды. Ещё месяц назад, я бы воспринял это как действительно детскую сказку, которой взрослые родители пользуются как действующим инструментом, дабы уложить своих чад в постель. Но к своему сожалению, я видел её, эту пирамиду, собственными глазами. Артур добавил, что его дед в последнее время всё чаще говорил об этой книге, но в негативном ключе, убеждая внука не трогать и пытался избавится от неё, ставя совсем уж символическую цену продажи. Но покупатель никак не находился. Сам же Артур, решил чтобы то ни было проверить магические свойства этого предмета, а внезапная смерть дедушки пускай и пугает его, но в то же время дала толчок к действиям.

Тогда он предложил мне помочь с поисками третьей книги, оплатив все нужные финансовые расходы, которые я посчитаю необходимыми, а также роль помощника и посыльного. Это было весьма кстати, хотя мне и было неудобно распоряжаться чужими деньгами, но я приложил все свои усилия, на поиски третей книги. Экземпляр Митчеллов, по выделенному имени на шестьдесят пятой странице, принадлежала Мэтью Галлаху, а значит, мне требовалось найти книгу Роберта Кетлера, что существенно упрощало задачу. Теперь я знал, что искать и чего конкретно ожидать. Со своим состоянием, выражающееся постоянной тревогой, недосыпанием и паранойей (я до жути начал бояться темноты, тишины и меня не покидало ощущение иллюзорности моего окружения) я свыкся, оно больше не казалось мне чем-то ненормальным или опасным. Лишь после всего этого, я понимаю, через что прошёл и никогда в жизни не хотел бы повторить все это ещё раз. На работе я взял длительный неоплачиваемый бессрочный отпуск, который мне скрепя сердцем, но всё же дали, благодаря моей репутации трудоголика. Получив уйму свободного времени, я тратил целые дни на общения и встречи с людьми, хоть как-то связанные с тем, что я разыскивал. Что же касается снов, то при получении второй книги, они изменились — погода города во сне стала более мрачной, солнечное небо затянули серые тяжёлые тучи, готовые вот-вот разразится проливным дождём. Ветер сменился на более холодный, а я сам перестал просыпаться при виде неизвестного силуэта у подножья пирамиды. Теперь его там не было, а мне удалось пройти по широкой каменной дороге к самому входу. Я чувствовал, что этот некто там, за массивными каменными плитами, служившими дверью этой исполинской постройки. Лишь коснувшись их я просыпался, но уже без того страха что был до этого, а с немалой долей досады и интереса.

Роберт Кетлер, как нам стало известно, умер от пневмонии в Египте в 1854-том году, а все найденные ним артефакты древности завещал местным властям Александрии. Почти сразу мы купили билеты на корабль и в течении недели были в александрийском порту. Заселившись в первом попавшем под руку отеле, и решив несколько вопросов в посольстве, я получил разрешение на работу с историческими памятниками и археологическими находками, в качестве консультанта, а также человека по имени Юсуф, который будет нашим гидом по городу на всё время пребывания. Признаюсь, что тогда я был не сдержан и первым делом показал ему книги со сказками и не вникая в подробности, расспрашивал о третьей. Этот араб, на удивление спокойно воспринял мой хамоватый тон, и провёл меня по библиотекам и музеям города. Он говорил, что подобные книги можно встретить именно в библиотеках и был удивлён, почему в моей стране данный экспонат считается чем-то ценным. И вправду, мы обнаружили множество экземпляров в обычных библиотеках и книжных лавках. Везде, где мы были, подобные или точно такие же экземпляры, с шестьюдесятью четырьмя страницами. Чтобы ускорить поиски, мы с Артуром разделились. Он оставался с Юсуфом, я отправился в одиночку. Пускай я здесь впервые, но город мне казался знаком. Я знал всё о нём, шустро нырял в проулки, дабы как можно быстрее достичь следующего интересовавшего меня места. И под вечер, доктор, я нашёл её. Книгу, с вложенной шестьдесят пятой страницей в конце и обведённым именем Роберта Кетлера. Мне казалось это невозможным всё дорогу обратно. Я держал её перед собой, пока не дошёл до комнаты в отеле, которую мы сняли по приезду, где и дождался Артура. Он вернулся не особо позже меня, весь уставший и ссутулившийся от жары, но узнав о моей находке – его глаза загорелись. Мы молча сидели, окружив стол с собранными книгами. Я ощущал волну тревоги и страха. Тоже самое читалось по лицу сидящего напротив моего приятеля. В эту ночь мы не спали. Никто не решился закрыть глаза и на долю секунды. Мы боялись неизвестности, одновременно борясь с жаждой узнать, действительно ли сказки о желании сбудутся. И оба знали ответ. Артур, под утро, не выдержав давления тишины, начал спрашивать, чего бы я пожелал, зная, что могу получить всё что угодно. Я не отвечал ничего, делая вид что думаю над этим. Но желание, было сформулировано мною ещё в доме старого Френсиса Эррноуз, во времена тех самых занятий, о которых я вам говорил. В это время Артур говорил прямо и без малейшей запинки, что исполнит мечту его семьи, вернёт потраченные сбережения, проданную почти за бесценок лавку и станет богатейшим человеком в штате или всей Америке. Ближе к девяти утра, я вышел чтобы выпить кофе и что-то поесть. За долгое время, я вспомнил об этой нужде своего организма. Сидя за столиком летней веранды, у меня промелькнула мысль оставить эту затею на самом душещипательном моменте. Но то количество сил и времени, потраченные на эти поиски, и моя гордость, и та досада, которую я буду испытывать, не сделав этого, будет слишком большой. Я возвращался обратно с мыслью, о том, смогу ли я простить себе своё малодушие, которое помешало проверить какую-то байку.

В отеле я обнаружил пустую комнату. Артура нигде не было, его чемоданы стояли у входа. Но ни плаща со шляпой, ни обуви не было. А книги лежали стопкой на прикроватной тумбочке. Гадать здесь было не о чем. Артур уснул и сейчас идёт загадывать своё желание. Мне тогда показалось, что меня ограбили. Ограбил человек, которому я доверял. Это жутко злило, и я уснул. Тут же открыл глаза уже во сне, обулся, и выбежал из квартиры. В лицо мне ударил холодный ветер с дождём. Пустынный город Ра-Кадет был затянут черными тучами. Я практически ничего не видел в этой темени, но мне и не нужно было видеть. Дорога была мне интуитивно известной и через несколько минут бега, я был на том самом пути в пирамиду. Я продолжал бежать, что есть силы, стараясь обогнать конкурента. Остановился лишь попав во внутрь пирамиды. Ожидания увидеть там, что-то похожее на склеп фараона, обставленного золотом и драгоценностями, бронзовой утварью, саркофагами с мумиями — все они разлетелись как битое стекло. Внутри было мрачно, тишина прямо давила на уши своей тяжестью, я не мог услышать даже то, что сам говорил. Стены и двери были украшены грубыми и отталкивающими барельефами из темно-зелёного, болотного цвета камня, покрытым лозами, мхом и вековыми трещинами. Эти барельефы изображали неизвестных мне существ, бесформенных, напоминавших растаявшее желе, с множеством глаз, ушей, рук и ног, торчавших с различных мест их тел. И над ними всегда возвышалась высокая худощавая фигура в длинном плаще, похожая на ту, которую я видел в первых снах. Эти сущности толпились у её ног, словно стадо овец перед пастухом, в то время, когда сама фигура смотрела куда-то мимо них. На меня. Всё моё любопытство иссякло в тот момент, я развернулся, чтобы бежать обратно, но дверей за моей спиной уже не оказалось. Я был заперт тут, в своём кошмарном сне. Проснуться самому не удастся, это я прекрасно понимал. Как и то, что единственным моим путём был путь вперёд, вглубь пирамиды. Мне не хотелось делать и шагу, но чтобы покинуть это место я должен был это сделать. Пробираясь по затхлым сырым коридорам, я ощущал мерзкий запах чего-то стухшего и сгнившего, заставивший меня выблевать то немногочисленное количество пищи, что я съел утром. Наконец, предо мною оказался огромный зал, с золотым троном у которого стояла фигура в жёлтом длинном плаще, с закрывающим лицо капюшоном. Та самая, вырезанная на барельефах. Темноту под её капюшоном можно описать как поглощающее нечто, затягивающее моё естество в себя, в безмерно черную пучину ужаса и страданий, вязкую и манящую. Я чувствовал её тяжёлый властный взгляд, хотя и не видел ни глаз, ни их подобий. Возможно, я кричал от ужаса, или проговаривал какие-то просьбы, молитвы, проклятия в свою сторону — ничего из этого мне не было слышно. Я замер, упав на колени перед ней, и не мог оторвать взгляд от неё. Я слышал голос у себя в голове, который приказывал проговорить своё желание. Он приказывал мне видения, где неизвестные люди загадывали различные желания. А позже получали их исполнения в самых жестоких формах. Среди них был и Артур Митчелл, проговаривающий своё, сокровенное желание и тут же проваливающийся в огромный чан с золотом. Я слушал его истошные крики, и меня пробирало до самых костей. Сущность в жёлтом повторяло мне свои приказы, чтобы я сказал, иначе оно само вырвет желание с моей головы. Я проговорил его. И тут же проснулся. Теперь, доктор, я знаю всё, что происходило на планете и всей вселенной до мельчайших подробностей, словно я был их непосредственным свидетелем или участником. Я обречён проживать те же эмоции, те же страдания. Все они постоянно всплывают в моей голове, я постоянно переживаю всё это, испытывая адские муки. Вот поэтому, как только я проснулся, последний раз после того проклятого кошмара в гостиничном номере и до сегодняшнего дня, я пытаюсь покончить со своей жизнью. Любыми способами, прекратить думать, мыслить, знать. Мне хочется вырвать руками свой мозг, и порвать его на множество кусков, чтобы больше никогда не знать о той книге, шестьдесят пятой странице и проклятой пирамиде.»

На этом, он начал рыдать и переходить на крики, завершая свой рассказ. Я попытался как можно скорее покинуть палату, чтобы не стать жертвой очередного его припадка. Сразу после этого, его закрыли в отдельной части лечебницы, как безнадёжного больного. Но, ему там не место. Вся его история должна быть вынесена на общую мировую публику, Бертран. Нет ни малейшего сомнения, что это правда. Человек безукоризненно знает любую дату, любое когда-либо происходившее событие. Может рассказать о каждом человеке всё, что могут подтвердить сотрудники моей лечебницы, которых я привлекал для экспериментов возможностей Чарльза. Только представь, что за сущности обитают где-то параллельно нас, и какие разрушительные силы они имеют относительно человека, если даже описания их образов заставляют взрослого мужчину дрожать, заикаться и впадать в истерики.

Когда ты прочитаешь это письмо, мой друг, я буду уже где-то на пол пути к Александрии. Я прожил уже достаточно времени, и оставаться дряхлым стариком не хочется. Мне либо получится отыскать и оградить мир от того, о чём рассказал мне Чарльз Хейз, либо попрошу тебя, забрать то, что от меня останется, Бертран. О чём и прошу этими последними строками.

И прощай, мой старый верный друг.