Пещера

Глава 1

Пещера

В беспросветное зимнее утро особенно хочется спать. А лучше – впасть в спячку и лежать в блаженной полудреме до весны. Интересно, встают медведи в туалет? Из тепла меня потребовал звонок приятеля. Этого, вечно позитивного человека, не сломить хмурому небу и грязному снегу. У него была идея! И он с этой идеей ехал ко мне. И уже совсем близко. А звонил из вежливости, чтобы долго не ждать у двери. Но я все-таки дождался звонка в дверь под одеялом.

Толик был загадочен, предвкушение сияло на его лице. Тактично он не стал сразу с порога все выкладывать, но видно, как ему не терпится. Запах кофе разлился по квартире, я возвращался в реальный мир. Толик помог освоить яишницу, и когда мое пробуждение стало очевидным, начал:

- Вовыч, есть интересная тема! Ты же интересовался к старцам съездить? Или еще куда собирался, к источникам или камням волшебным?

- Не к камням, а в места силы, - я пытался вникнуть.

- Вот одно такое место и есть! Только там все по-серьезному. Кого попало не пускают.

- А что там пускать? Охрана стоит? – выдающиеся места в нашей области были, и народу там приезжало много. Мы спускались с Толиком на лодке до озера с языческим голубым камнем, ночевали у акулинских валунов, и еще много где, но это было все не то.

- Короче, слушай! Я познакомился с одним настоятелем монастыря. Разговорились, посидели, выпили как-то. Он позвал к себе. Я и съездил. Проговорили всю ночь. Он мне и рассказал, что для таких неверов, как мы, есть средство, но уж очень радикальное. Если человек в тупике, и сам хочет выход найти, даже жизни не пожалеет, то тогда это для него.

В тупике я как раз был. И в духовном и в жизненном. В церковь не ходил уже давненько, все какие-то суррогаты, внешняя оболочка. Яна от меня ушла, ввергнув в холостяцкий образ жизни. На работе не ладилось – хотели от меня много, сразу и бесплатно. Резюме отсылались, как в море бутылки. Для кризиса среднего возраста еще рановато. А, может, и нет.

- И что это за средство?

- А такое! В одном подворье дальнем, в скиту, почти на границе с К-й областью, есть пещера. Кто в ней переночует, тот веру обретает. Или там смысл жизни. Вообщем, кучу всего. Но пещера тайная. Про нее никому не говорят. И никого не пускают. Только по особой рекомендации. Я и за тебя словечко замолвил. Как соберемся, игумен записочку даст, и поедем, а? – глаза Толика сияли.

- Какая еще пещера? Вырытая, что-ли? – ездили мы как-то с ним и в пещеры. В свое время монахи, скрываясь от мира, вырыли в земле ямы, потом ходы, кельи и даже церковь. Грустное зрелище: отшельников давно нет, сверху огромный храм красного кирпича, и продают пирожки и воду из пещеры.

- Нет, не земляная, каменная.

- Откуда здесь каменная? – до ближайших гор около тысячи километров.

- И я не знаю, но сказал, камень. Может, известняк, гадать не буду. Вроде, какие-то выходы камня ближе к поверхности. Можно было докопаться. А там – пещера.

- И когда ехать? – зимой в пещеру мне не хотелось, но предложение попахивало эксклюзивом. Толик – мастер находить необычные решения и завязывать такие знакомства, – там, наверное, холодно?

- А говорит, непонятно, как там. Но прежним еще ни кто не вышел. Правда, есть и минусы. Некоторые и вовсе не выходят – инфаркт или инсульт. Тогда тебя наружу вытащат и скорую вызовут. А она туда и два дня ехать может. Поэтому и не для всех.

Я задумался. Жил я как-то в палатке весь февраль в лесу. Давно дело было. А и еще пожил бы. Надо с работой решать. Отпуск еще не скоро. Состояние было такое, что бросить все и хоть в пещеру.

Игумен оказался большим, рыжим и каким-то потерянным. Та грань, которая отделяет наш внутренний мир от внешнего, оказалась у него настолько истонченной, что можно прямо читать по его лицу растерянность, боязнь потерь и попытки на что-то решиться. Отец Димитрий вздохнул, отвернулся к высокому окну:

- Прикроют это все вскоре. Не знаю, почему до сих пор не опечатали. Кому-то, значит, интерес есть. Езжайте, ребята. Но я вам все сказал – сами за себя в ответе. Говорят, прежним еще никто не вышел. Так что это билет в один конец.

Я допил, что осталось в рюмке:

- А в чем риск? Прямо можно сказать? Уже наконец-то?

- А никто вам прямо ничего не скажет. Язык так не поворачивается. Одни мечтали бы, но боятся, другие и не боятся, да что-то отводит. Помереть там? Так и здесь можно. Сказано « не бойтесь убивающих тело, но души погубить ….» - батюшка вновь задумался. – Никто на куски вас не разорвет, если это хотите услышать. Да что говорить, все рядом с нами. И добро и зло. И чудо. И святые. Не когда-то и где-то, а прямо сейчас. Только все отворачиваемся, все видеть не желаем.

Отец Димитрий загрустил, и из старого шкафа появилась еще одна бутыль.

- Испанская! В дюти фри купил. На смородине. Лучше еще не пробовал.

Водка действительно была лучшей из всего, что довелось пить. Голова ясная, тело – кисель. Толик молчал, он умел быть серьезным и деловым в ключевых моментах. Бесконечный стеб пропадал вне зависимости от состояния. Я несколько раз видел, как он трезвеет за минуту. И сейчас линия разговора была возвращена в практическое русло.

- Отец Димитрий, мы уже решились. Благословите доехать.

- Благословляю доехать до скита. Послезавтра отец Афанасий едет туда, с ним и отправляйтесь. Там встретят, я через него передам насчет вас.

Три часа бесконечные голые леса, разбавленные елями, мельтешили за окном. Иногда попадались деревни совершенно апокалиптического вида: переломленные хребты домов, вывернутые к небу черные проемы окон, остатки заборов.Разговаривать не хотелось. Я думал, что еще одно приключение впереди, которое хоть немного вырвет из бесцельности. Очень даже хорошо сейчас и в лесу переночевать, и на дереве от волков поспасаться. Живая жизнь, хоть и притмитивная, лучше высокоумного сна. Толян тоже молчит. Первый час его подмывало на шутки, ерзал. Поглядывал, но так и не нашел слушателей. Я в свое погрузился, а отец Афанасий сначала молился, а потом включил какие-то песнопения. Захотелось в туалет. Дорога была пустынной, накатанной лесовозами. Чистый воздух придавал свет серому дню. Сонливость ушла, но разговор все равно не начали.

Показались купола. Машина встала у забора. Отец Афанасий велел обождать. Мы разминались после дороги, потом сидели в машине, вновь ходили возле. Наконец, подошел сухонький неопределенного возраста человек с редкой бородкой и пригласил за собой. Возле большого храма были здания под зеленой крышей. В одно из них нас провели. На первом этаже с кем-то говорил наш проводник.

Нас покормили. Еда была и с собой, но мы, бывалые, не отказались.

Оказалось, до скита, нужно идти пешком около трех километров. Отец Афанасий достал из машины сумки. Мы взвалили их и двинулись по тропе. Через полчаса среди сосен показалась церковь с колокольней. Но в церковь мы не пошли. Батюшка уверенно прошел к одноэтажному зданию старинного красного кирпича. На встречу вышел монах в простой рясе и фуфайке сверху. Они обнялись три раза. Потом монах пригладил торчавшую редкую бородку. Во впалых глазах не удалось прочитать никаких чувств.

Внутри, как и везде в таких местах, было множество икон, навешенных прямо на исцарапанной штукатурке. В коридоре висела желтая электрическая лампочка на проводе. Я прислушался, где-то гудел дизель. Мы прошли в одну из комнат, где оставили сумки. Есть нам больше не предлагали. Напротив, монах посоветовал опорожниться.

Сотовая связь здесь не брала. Нашли несколько книжек, но интересного для нас было мало. Вечером монах и отец Афанасий начали молиться. Я крестился вместе со всеми, повторял свое имя, когда это требовалось. Молились долго. Про себя я уже желал поскорей куда-нибудь определиться. Наконец, монах повернулся к нам:

- Пошли, чада…

За одной из дверей вместо комнаты оказался спускающийся вниз коридор, а затем и вовсе ход, где только монах шел прямо, а мы, полусогнутые, шаркали плечами по стенам. Потеплело. Показался свет, гул дизеля остался где-то сбоку, в одном из ответвлений хода. Мы очутились в зале. Под потолком метров четырех высотой висели несколько лампочек, но светили лишь две, и то тускло. Три стены были кирпичные, того же красного кирпича с царапанной штукатуркой, но здесь неведомые вандалы были ленивее, и за бороздами проглядывали истертые лики. На стенах висели иконы и одна из них большая и темная – Спасителя. Монах широко перекрестился и три раза опустился на колени. Мы, переглянувшись, последовали его примеру.

Четвертая стена была каменной. Я не сразу понял, она плохо освещалась. Это был натуральный камень. Скала. На ней тоже были иконы, но мало. Под иконами темнела ниша. Монах перекрестился и перед нишей, а затем нагнулся и загремел железом. В нише оказалась дверь, низкая и широкая. Толщиной в руку. Массивные петли медленно поворачивались. Монах осветил фонариком и нырнул в проем. Нам пришлось приседать, но за дверью было просторно. Это была настоящая пещера, уходящая дальше сужающимся ходом. Было влажно. И очень тихо. Свет выхвалил стесанное ложе:

- Это тебе, - Бородка качнулась в мою сторону.

- А это тебе, - на противоположной стороне оказалось такое же.

- А там что? – кивнул Толик вдаль.

- А там тоже зала, - ответил монах, - только и вверх и вниз, как амфора. А ход посередине. Внизу ручей, а вверху… Вам туда не надо. Ваше место здесь. Дверь я запру, не обессудьте. Утром приду, после службы. Вы сейчас к своим местам подойдите. Чтоб потом во тьме не лазать. И на них и сидите.

- Так замерзнем, - начал я, но осекся - было тепло, и камень не холодил.

- Не замерзнете, - подумав, обронил монах в сторону.

Я расположился на своем месте. Было даже уютно. Лучик фонаря опустился вниз и вынырнул по ту сторону. Я успел глянуть на Толика, прежде чем дверь неспешно и неотвратимо закрылась.

Абсолютная темнота была непривычной. Даже очень. Какая-то паника подкатывала.

- Толь! Сидишь?

- Сижу.

- Что делать будем? Спать или поговорим перед сном?

- Не знаю, как уж перед сном получится. Может и всю ночь придется. Надо было спросить, что делать-то? Медитировать или молиться?

Толику тоже не по себе, понял я:

- В детстве, знаешь, в лагере, нарассказываем страшилок и лежим, дрожим. Так вот, чтоб не страшно было, анекдоты рассказывали. И всегда отпускало. Потом спокойно засыпали. Так что давай!

Донесся Толькин хмык:

- Ну, слушай. Бухали мы как-то группой у одного парня. Почти перед Новым Годом. Подготовка, так сказать. У него родители в санаторий уехали. И целый дом в частном секторе был в нашем распоряжении. К ночи народ стал расходиться, разъезжаться. Остались мы с хозяином вдвоем. Он тоже в армии служил. И давай мы с ним вспоминать, у кого что было. За жизнь говорили допоздна совсем. Устали. А тут он мне и говорит. Есть у него инвалидка – машина такая двухместная, с мотоциклетным двигателем.

- Да знаю я что это. Не вчера родился. У нас в поселке такие были в застой предметом зависти – настоящая машина, хоть и на руках унести можно.

- Ну, так вот, от деда, говорит, осталась. Стоит в гараже и в полном порядке. Пойдем, покатаемся. А выпили мы прилично, у парня совсем сил нет. Я возражать, а он, мол, мы тихонько, по краешку. Уговорил.

Пошли в гараж. Сняли брезент. Залили бензин. Завелась сразу. Ну, перед поездкой добавили и себе горючего. Выкатили. Поехали. Едем и впрямь по краешку, тихонечко совсем. Смотрю, а другана то моего совсем развезло, но за баранку держится. Проселок кончился. Выехали на трассу. Едем. Хоть и ночь, а машин не мало. И раз мы еле тащимся, то все нас обгоняют. У водителя глаза остекленели, только вперед смотрит. А тут впереди менты стоят. И нас как раз «Волга» обгоняет. Ей полосатой палкой и тормозят. Но друг никакой «Волги» не видит, а вот ментов очень даже. И смотрит – машут. Ну что делать? Надо, значит, вставать и идти. Проезжает за пост, встает. Открывается в инвалидке дверь. Тело выпадает вбок, и, зажав какие-то бумаги в руке, начинает ползти в сторону ментов. Мент увидел как, бежит к нам и орет «Товарищ инвалид, не надо, не надо, это я не вам!»

Мы заржали. Толик умеет смешно рассказывать и сам на последних фразах еле сдерживается, даже если повторяет уже в пятый раз. Да еще и напряжение требовало разрядки. Так что наш смех раздался вдаль по каменному мешку и отзывался слабым эхом из коридоров. А когда стал стихать, то мы поняли, что к нашим голосам примешивается третий, то ли смех, то ли кряхтение.

Возникло пронзающее чувство ужаса, неотвратимости. Тело будто онемело, начиная с сердца, с центра. Лишь пальцы еще могли шевельнуться. Одно дело –призывание и ожидание кошмаров, совсем другое – их материальное наличие. Никакие анекдоты не помогут. Я попытался позвать Толика, но язык замер, только губы слабо шевельнулись и коротко втянули воздух.

Появились еле заметные мутно-белесые всполохи. Как змеи, они извивались, но очень быстро, рывками, поэтому нельзя было сказать, много их или мало.

Тело перестало существовать, будто в страшном сне, когда понимаешь, что спишь и не можешь проснуться. Но разум, ошпаренный ужасом, понимал все на уровне «здесь и сейчас». Ни шага в сторону мысль не делала, замерла.

Змеиные всполохи приблизились вплотную. Я почувствовал их желание. Не как слова, а как устремление. Они хотели в меня войти. Нужно было мое согласие, что бы я вдохнул, проглотил, втянул в себя. Им все равно, через какое отверстие проникнуть. Возбудились мысли, точнее память, но очень односторонняя. Вдруг навалились все случаи, когда я матюгался, острил пошло, и слова эти выстроились в лесенку для них. Нужно только еще раз матюгнуться или подумать грязно. И все. Я замер, держась из последних сил. Они переместились вниз, и нахлынула такая грязь мыслей, что я не сразу поверил, что это все мое. Образы в крови, муках, пытках, раздираемые на части, желание превратить чистое в кровь и мразь.

Я дрожал, чувствуя лишь маленькую перегородочку, мешающую проникнуть и завладеть телом. Гром образов стал стихать, и на его фоне издалека послышался шепот. Это молился Толик. Я попытался разобрать слова. И узнав их, повторил. Нехотя всполохи отошли. И вскоре в темноте я слышал только тихие слова и свое бешенное сердце.

Мы не разговаривали. Не о чем было. Каждый был в себе.

Стена осветилась от дверной щели. Фонарик остался у входа. Меня мягко взяли за плечо и руку:

- Пойдем, мой хороший, все уже.

Толик остался. Сразу после службы и остался. Мы даже не попрощались, только встретились глазами и разошлись. Я в машину, он с монахом на молебен, да еще куда-то.

Несколько дней я не разговаривал ни с кем. Потом решил съездить к родителям, в деревню. И в электричке, сквозь шум, все висели слова монаха: «Так-то деточки, перемениться здесь можно. Только вот неизвестно еще, на чьей стороне ты переродишься! И уж в покое тебя после точно не оставят».