Пещера

Часть 1. Пастух

Старшим братом быть трудно. Мне не нравилось — слишком много ответственности. Не то чтобы разница в два года такая большая, но темпераменты у нас с братом кардинально разные.

Я флегматик, спокойный, как удав. Он — наоборот. Сангвиник или холерик. Фиг поймешь, но его гиперактивность напрягала не только меня, но и родителей. Поэтому приходилось быть не только старшим братом и другом, но и цербером.

Короче, дело было в детстве. Мне пятнадцать, брату тринадцать.

Отправили нас родители на каникулы поездом из России на Украину, прямым советским поездом. СССР уже развалился, но солнечная теплая страна встречала своих детей с улыбкой. Бабушка у нас была украинка с польскими корнями. «Мама нашей мамы», как мы говорили тогда. Папа работал, мама работала, а нас из холодного пыльного города отправляли на всё лето в солнечную деревню — нагуляться, набрать веса, загореть и вообще отдохнуть. Родители приезжали позже.

Как сейчас помню, выгружаемся с Женькой из раскаленного автобуса, который так начал вонять горелой резиной под конец пути, что меня укачало. Пришлось автобус останавливать, чтобы дать воздухом подышать. Но никто не нервничал (все-таки дети без взрослых едут) и все терпели три незапланированные остановки (да, именно столько раз я блевал) и значительное опоздание, почти на час. Бабушка, пока ждала прибытия, чуть не поседела, хотя она и так вся седая была. Дети ехали издалека, почти сутки в дороге, а когда уже вышли на финальный отрезок, пропали вместе с автобусом. Короче, сейчас я ее понимаю, а тогда мы смеялись, когда видели, что она бежит спотыкаясь, чуть не падая, платок, всегда безупречно сидевший на голове съехал, закрывая глаз.

Выглядела она, как Баба Яга-неудачница, (не преминул пошутить Женька). А я смеялся над его глупыми шутками. Как и положено сказочному персонажу, «Баба Яга» нас в избушку отвела, накормила, искупала и спать уложила. Точнее, думала, что уложила, наивная старушка. Мы ушли через окно «избушки», когда надоело лежать и рассуждать, кто сильнее Брюс Ли или Чак Норрис. Серьезно? Кто ложится спать в шесть часов вечера? Может, это у вас в селе так принято, но мы городские парни, и дорога нас хоть и вымотала, но часик отдохнуть хватило выше головы. Тут я брата во всем поддерживал, ибо нефиг в заточении держать. Бабушка гремела кастрюлями на кухне, что-то вкусное готовила внукам — старалась, а мы, пригибаясь под окнами, выскочили за ворота. Мы же дети.

***

— Пусто, — сказал Женька, оглядываясь. Мы стояли на дороге посреди улицы и беспомощно оглядывались по сторонам. Детей не было. Никого. Ни души. Даже взрослые пропали, село вымерло. Где-то далеко в конце улицы скрипела, удаляясь одинокая телега. — И где все?

— Нету.

Брат пожал плечами и со вздохом осмотрелся еще раз.

— Тоска. Вот чего мы сюда приехали? Целое лето тут сидеть. Лучше бы я дома остался.

— Ты всегда так говоришь, а потом воешь, когда тебя назад забирают.

— Сам ты воешь.

Он даже не отнекивался и только по сторонам оглядывался в поисках знакомых лиц. Я тоже усиленно размышлял. Каждый раз село встречает неприветливо, но, стоит немного, подождать и… Мы ведь здесь гости. Понаехавшие из города, а у местных пацанов есть свои дела, не нас же выглядывать сутками?

Поэтому каждый год был такой цирк с опустевшими, как в зомби-апокалипсисе, улицами и расстроенными детьми. Куда мы попали и куда бежать? А потом все налаживается. Сейчас я прекрасно все понимаю, но в детстве много трагедий и разочарований. Друзья становятся предателями, родители — не такие крутые, как тебе казалось и папа может внезапно напиться так, что с него соседи смеются, а тебе навешают тумаков перед красивой девочкой.

— Идем домой, — сказал я брату, — вроде, Цой будет по телевизору.

Да, нас не заботила бабушка, которая будет перепугано искать пропавших внуков, оставленных ей на все лето, как наказание за грехи, мы помнили о кино. Детки, вашу мать.

***

Знаковая встреча «город-село» произошла на следующий день. Я первый протёр глаза и вышел во двор. Ну как первый, бабушка встала намного раньше, но куда мне с ней соревноваться. Женька дрых, натянув одеяло на себя, а я разбирался с умывальником на улице. Такая штука из каменного века: висит бачок на заборе, под ним тазик для воды и чтобы добыть свежей воды для умывания, нужно эту железную пимпочку вверх толкать. Деревня, но есть в этом своя романтика.

Короче, умылся я и уже собирался уходить, когда у забора Тимура заметил. «Наконец-то, — подумалось тогда, — есть тут живые ровесники.»

Тимур был старше года на три и выше на голову. В прошлом году мы сильно не общались, я видел его через забор на огороде, он помогал деду вскапывать грядки, носил воду из колодца ведрами, здоровался иногда, но познакомиться ближе как-то не сложилось. То ли из-за разницы в возрасте, то ли из-за моей застенчивости. Теперь он стоял по свою сторону ограды смотрел на меня улыбаясь и махал рукой.

— Привет, Москва! — он хрипел, как заядлый курильщик, — Иди сюда!

— Мы не из Москвы, — буркнул я и подошел ближе. Вытираться полотенцем не стал, солнышко само высушит.

— Ну нет — так нет. Как дела-делишки, сосед? Когда приехали?

— Вчера.

— Отлично, — искренне обрадовался Тимур, — а то нам с дедом совсем уже скучно здесь. И поговорить не с кем. Женька тоже есть?

— Да, — говорю, — спит. А что?

— Ничего. Просто пригласить вас хочу. Коров мне нужно пасти с дедушкой. Он уже старенький сам не справляется, а мне с ним скучно. Идём через поле, через лес — далеко и долго — на полдня. Чего будете здесь скучать? Может, и к речке пройдемся. Хотите? Интересно же, как настоящий поход, только с коровами.

Я думал недолго. Если бабушка отпустит, то Женьку уговорить будет нетрудно. А лично я в поход хотел, да.

***

Конечно, бабушка была не против. Женька тоже, пока не узнал, что вставать будет нужно в четыре утра. Коров в деревне выгоняют очень рано. В пять утра ты должен выводить корову на дорогу, потому что стадо уже шло по улице. Нам, как гостям, собирать животных по всей деревне не нужно — этим занимались Тимур и его дедушка, а мы должны были встретить их у ворот.

Вставать было тяжело. Бабушка потрепала меня по плечу, и я моментально открыл глаза, но вылезти из постели было выше всех сил. В постели было так тепло под пуховым, нежным, пахнущим чистотой одеялом и, на белоснежной простыне. А за окном ночь. Солнце еще только думает подниматься, а нам нужно вставать, одеваться, выходить на холод и идти куда-то на целый день. Честное слово в то утро я десять раз пожалел о том, что согласился, нещадно ругал себя за доброту. Вот нельзя было отказать?

Когда я, пошатываясь, прошел мимо бабушки, она уже собирала нам что-то, вкусно пахнущее, раскладывала по пакетикам, заворачивала в газетки.

— Встал уже, Вася?

— Ага.

Я так зевал, что мог вывернуть челюсть ненароком.

— Хорошо. Умоешься и буди брата. Скоро стадо будет идти. Коровы вас ждать не будут.

— Бабушка, а чего так рано их гонят? Всю траву съедят?

— Много причин на это есть, внучек. Но самое главное, что охотнее всего коровы едят влажную траву, покрытую росой. Так они больше покушают, всем хватит, и хорошо доятся после. А роса выступает рано утром, и, пока она не сошла под солнцем, коровы должны уже пастись. Хочешь свежего парного молочка — паси корову правильно.

— Баба, — мимо меня прошагал с мученическим видом Женька, зевая во всю харю. — А почему у нас коровы нет?

— Так я старенькая уже. Нет сил у меня коровкой заниматься. Была Зорька, лет пять назад, вы её ещё застали. Дед Захар молочка всегда даст.

Женька вышел во двор, сверкая белыми ногами, наверное, уже пожалел что спросил, ему эта информация была неинтересна. Я хотя бы делал вид, что интересуюсь.

— Васенька, я вам сложила покушать. Пирожков напекла с картошкой, и со смородиной, и с горохом.

Бабушка принялась складывать продукты, а я пошел умываться перед дорогой.

***

Трудно только поначалу. Потом становится офигенно весело. Никогда бы не подумал, что лупить коров палкой по бокам так прикольно. Суть в чем: когда ведешь стадо к месту выпаса, то коровы одна за другой норовят незаметно сойти с дороги, пожевать травки и потеряться. Не специально, просто кустик вкусный попался. Для этого и существуют пастухи, чтобы строй держать и коров не терять, а у пастухов есть собаки. В то утро роль собак выполняли мы с братом. Дедулька вооружил нас крепкими и, главное, длинными палками и научил что делать, а дальше уже дело техники. Мы, как дикие псы, бросались на корову, которая вдруг решила свернуть с пути, и наяривали палками по бокам с криками «Пошла! Куда! Я тебе как дам!». Ну, все как у взрослых.

Сосед вел себя солидно, улыбаясь и поглядывая на деда, шагающего рядом. Конечно, он хотел гонять с нами, но опускаться на уровень глупых городских мальчишек было, наверное, несолидно.

Сон как рукой сняло. Энергии море, и впереди целое лето развлечений, свежего воздуха и приключений.

На привал остановились далеко за селом, на окраине леса. Сели под деревом в тени, а стадо спокойно паслось на поле перед нами.

— Никуда теперь не уйдут, — сказал дедушка и покряхтывая устроился на земле, предварительно разложив покрывало, — отдыхайте, парни.

Мы, как по команде, рухнули рядом, силы кончились внезапно. Только что были свежие, полные сил и настроения — и вот уже ноги с непривычки раскалываются от боли.

— Баба дала вам что кинуть на землю или своим делиться?

— Дала, дедушка.

Пришлось лезть в рюкзак и клеёнку стелить.Мы бы и так сидели, но эти взрослые любят напридумывать ненужных никому правил. Тимур устроился рядом с дедом и наконец пришло время завтрака. Как же сильно я мысленно благодарил бабушку в тот момент. Еда, которую так не хотелось таскать в рюкзаке за спиной была божественной. Дед только посмеивался и нарезал сало с луком, на специально принесенной из дома дощечке и нам предлагал. Тимур «наминал» не меньше, еще и шуточки успевал отпускать.

— Кушайте, кушайте, соседи. Дед войну прошел, он не любит, когда едят плохо. Да, дед?

— Эх, — тот махнул рукой, и я понял, что дедушка смущен, — парни нормально едят, чего там вспоминать всякое.

— Класс! — я уже видел, как загорелись глаза Женьки. Он тематику войны, фашистов, Красной Армии и Великой Победы обожал не меньше чем я, а может и больше. Брат уже забыл про еду и напротив старого соседа сел, изучая его побитое морщинами лицо. — Вы немцев видели?

Дед смущенно улыбнулся, пожал плечами и на внука посмотрел, как будто помощи искал. Тимура долго просить не нужно было, хотя и раздражала его немного назидательная манера разговаривать, но рассказывать он умел. Женька не сопротивлялся когда сосед взял его за голову и направил в нужную сторону.

— Видишь пещеру?

Вдалеке виднелись скалы, как шапкой накрытые сверху зеленым лесом — лес резко обрывался и переходил в низину, а где-то между двумя этими отрезками виднелась пещера. Тоже заросшая травой, но тем не менее видно её было хорошо. Пейзаж отличный: равнина внизу, лес наверху и кусок леса который кажется чужеродным элементом напротив пещеры. Мы видели это все как на карте, потому что находились сверху, и, по моим расчетам, до пещеры добираться, даже без коров, часа два придется, если что.

— Вижу.

— Ну так слушай дедушку, сосед.

***

— Я не люблю об этом вспоминать парни, но раз уж зашёл разговор… Ладно. Пещера, значит.

В нашем селе практически не было масштабных военных действий. Один раз воевали в сорок первом, когда немцы вошли почти без боя и ещё раз в сорок четвёртом, когда пришла Красная Армия — за день выбила фашистов из села и пошла дальше.

Сорок первый я помню отлично, хоть молодежь сейчас говорит, что у деда маразм. Как можно забыть эти грохочущие танки, окутанные столбами пыли, мотоциклистов в дурацких круглых очках и автоматчиков в колясках рядом. Я никогда не забуду этот гавкающий язык, до сих пор не могу к нему привыкнуть и вздрагиваю, когда слышу. Помню, как важно ходили они по селу с закатанными рукавами гимнастерки, как фотографировались на фоне украинских хат, как противно ржали и опять гавкали на своём мерзком языке. Много чего помню, даже помню как некоторые односельчане встречали немчуру со слезами на глазах и улыбались носатым завоевателям девушки. Хорошо, что их было мало и хорошо, что односельчане потом забыли об этом и позволили им жить рядом с нами.

— Участковый наш, точно от фашиста рожденный, — вставил Тимур, — такую сволочь русской не назовешь.

— Тихо ты, — грозно цыкнул на него дедушка, но я видел смешинки в его глазах, — скажешь такое. Дальше не рассказывать?

— Рассказывайте, — запротестовали мы и особенно старался Женька, — очень же интересно.

— Какие они были, фашисты? — спросил я, — страшные?

— Страшные, — согласился дед, — страшные своей реальностью. Это не были демоны из ада, хотя очень похожи, это не призраки из кошмаров, — это реальные люди в форме, молодые и старые, злые и улыбающиеся, уставшие и бодрые, рыжие и чёрные под своими касками. Объединяло их одно — они относились к нам свысока, отстраненно. Как к ходячим предметам или безмозглым животным. Ну хватит о них, много чести вспоминать этих тварей.

— Не очень то и хотелось, так что там за история с пещерой, дедушка?

— Недолго фашисты радовались вольготной жизни. Сначала они веселились, каркали по-своему, купались в речке, драили транспорт до блеска, да курей наших жрали и только начальники население пересчитывали — евреям на хаты звезды вешали. Вы, наверное, не знаете, но немцы очень не любили евреев, а у нас село мешаное, а соседнее так вообще полностью еврейское. А звезда, на заборе нарисованная, означает, что здесь живут евреи, или «юда» по немецки. Так бы все и было тихо, да спокойно, пока не появились партизаны. По ночам стали находить мертвых «гансов»: то повешенный фриц болтается на яблоне, то задушенный лежит на своем посту, то застрелят вышедшего, простите, поссать. Пока все на звуки выстрелов сбегутся — никого уже нет. Собаками тогда фрицы еще не обзавелись и хоть и организовывали карательные походы в лес — никого найти не удавалось.

Потом начались взрывы и, скорее всего, взрывали немцев украденными у них же гранатами. Рисковали партизаны, действовали агрессивно и без страха, но с умом. Поэтому получалось у них. Но все хорошее рано или поздно заканчивается. Нашелся местный в деревне, который партизан сдал. Васька-мельник очень не хотел терять нажитое и стремился выслужиться перед немчурой. А мы ведь местные — всё здесь исходили вдоль и поперек, вот и догадывались, что партизаны в катакомбах прячутся. А вон та пещера — это единственный известный в них вход и выход. И благодаря Ваське об этом узнали немцы.

Дед замолчал и смотрел туда, там где далеко-далеко дыркой в зубе гор темнела одинокая пещера. Его внук тоже молчал, и жевал кусок хлеба, искоса поглядывая на нас, как мы реагируем: нравится ли нам или пора деда останавливать? — А дальше что было? — не выдержал первый Женька. Дед махнул рукой и посмотрел на нас. Нет, он не плакал. Никакой пафосной чуши, в конце концов, полвека прошло, но он помнил. Такое забыть невозможно, и передать получается не у всех.

***

В обед коров гонят назад в деревню. Каждую встречает у ворот хозяйка и ведёт доить. После этого пастухи возвращаются, опять собирают стадо и пасут скот уже до вечера. Мы этого не знали, и если честно, очень обрадовались такому повороту событий. Во-первых устали. Солнце поднялось высоко раздавая жару как бесплатный вайфай, только намного больше и качественнее, а потом и надоело шесть часов за коровами бродить, хоть и с интересными рассказами.

На второй заход нам идти дедушка не предложил, наверное, все понял и увидел, как городские еле ноги переставляют. Поэтому мы шли хоть уставшие, но счастливые. Сейчас бы только до кровати добраться, да спать завалиться. Я точно до следующего утра просплю.

А тем временем Женька уже крутился рядом с Тимуром и в глаза ему заглядывал. Я сразу понял, что он хочет узнать окончание истории, но если дедушка не договорил, может у него были на то причины? Брата нужно было контролировать и я переместился ближе к ним. Тимур время от времени поднимал палку, но только для вида, коровы были вышколены, как солдаты, и спешили домой, неся вымена, полные молока. Дед шел в одиночестве слева от стада, улыбаясь своим воспоминаниям и с нами не заговаривал, только иногда кричал «А ну пошла, родимая!» если корова делала шаг в сторону обочины.

Я зацепил хитрый вопрошающий взгляд Женьки, который любовно таращился на соседа, и поспешил к ним — успел как раз вовремя, чтобы услышать первый его идиотский вопрос.

— А это правда, что вы евреи?

Тимур даже в лице изменился, и Женька отскочил назад, но взял себя в руки и улыбнулся:

— Нет. Хотел бы, но нет. Дедушка мой — еврей, женился на бабушке, которая от иудаизма так далека, как немцы от русских, и всё наше поколение евреями не считается. Мы — помесь еврейской, украинской и русской крови и нормально себя чухаем. А чего ты спрашиваешь, малой? Что-то не нравится?

— Да нет, — Женька уже шел рядом, успокоившись, и я позади брёл, прислушиваясь, — просто я тоже кое-что слышал и не могу понять связи. Дедушка ведь не все рассказал, вот у меня и не сходится в голове, кое-что. Там, мы проходили через поле, посреди него растут деревья. Небольшой лесок, выглядит странно, как искусственный — я в том году у мамы спрашивал, что это такое, и папа мне рассказал. Там ведь евреи похоронены, да? Кладбище ваших… Ой… Кладбище расстрелянных во время оккупации евреев. И твой дедушка. И партизаны эти… и катакомбы, где партизаны прятались. Не могу я понять, что случилось. И почему рассказывать он не захотел до конца?

— Не нужно вам это, малыши.

— Да ладно малыши, — обиделся Женька, — старше на пару лет и уже взрослым стал. То, что мы в этих ваших деревенских делах не шарим, так это просто мы из другого мира — взял бы я тебя в город и посмотрел, как бы ты из центра на окраину добрался. Посмотрели бы, кто из нас малыш тогда.

— Ну-ну. Разбушевался, бери пример со старшего брата. Вот кто кремень. Ладно, расскажу, только чтобы деду не сдали меня.

— Хорошо, — ответили мы одновременно, как солдаты.

— Ну ладно.

И он закончил рассказ за деда. Узнали немцы, что партизаны в пещере прячутся, и рванули туда. Закидывали ее гранатами, заливали огнем из огнеметов, обстреливали день и ночь, а выкурить не смогли. Прятались партизаны хорошо и только по ночам, выходили когда их не ждали и на один-два немца становилось меньше. Как те ни ругались по немецки, как ни предлагали сдаться — ни чем не могли взять отважных воинов. А сами катакомбы были настолько разветвленные и запутанные, что служили дополнительным партизанским оружием. Долго шло противостояние с неудовлетворительным для фашистов результатом и тогда они поступили подло, как умели. Собрали всех помеченных звездой Давида жителей и привели под пещеру, сами там расположились лагерем, а женщин, детей держали вместо приманок.

Потом они установили большой четырехугольный громкоговоритель и зачитывали сообщение о том, что если партизаны не сдадутся — пленники (немцы называли их по-другому) будут расстреляны. Все село замерло в ожидании. Люди приникли к окошкам, замерли во дворах, сбивались в кучки ждали, когда начнется расстрел.

Но партизаны сдались. Они выходили по одному: усталые, худые, черные от голода и складывали оружие в одну большую кучу. Их было немного, всего человек десять, но людям казалось, что они шли вечно. А мельник записывал в блокнот фамилии тех кого знал, а тех, кого не знал спрашивал.

***

Женька надолго замолчал. Он помрачнел и ничего не сказал больше до самого села. Тимур поглядывал на него искоса, но не трогал. А я перешел на сторону дедушки и завел с ним разговор ни о чем, ему ведь тоже скучно. Так и прошагали остаток пути. Коровы одна за другой сворачивали то вправо, то влево и входили в свои дворы. Стадо становилось все меньше и уменьшилось почти наполовину, когда мы дошли к бабушкиной хате.

— Ладно, — подошел дедушка. Женька только вошел во вкус и отгонял корову, надумавшую пить из забытого кем-то ведра у колодца, — Бегите домой, братья. Дальше мы сами. Отдыхайте, вы, наверное, замучились, не привыкли.

— Не, — ответил Женька, — Я еще и после обеда могу. Надо?

— Отдыхай, партизан. Через месяц наша очередь опять пасти — еще раз позову на помощь, пойдешь?

— А то!

— Я и не сомневался. Ну бегите.

Мы попрощались, и Женька, как более шустрый, погнал первым, а я за ним, и вдруг дед остановил меня. Взял за плечо, но не резко, не схватил — нет. Просто остановил мягко, обратил на себя внимание.

— Тимур вам все рассказал?

Я посмотрел на соседа, но он только улыбнулся.

— Да.

— Еще ведь есть конец истории. К сожалению, как и все в сорок первом, — он был плохой. Расстреляли тогда партизан. А после них и мирных людей тоже. Почти всех. Мужчин, женщин, детей — всех, никого сволочи не пожалели, понимаешь?

Я кивнул, Женька уже был во дворе и оглядывался, не понимая, почему я отстал. А дед продолжил:

— Ты старший, ты умнее брата. Увидел я кое-что в его глазах и услышал в вопросах. Но скажу тебе. Не ходите в эту пещеру. Вам точно захочется, по глазам вижу! Я бы и сам на вашем месте пошел, но не нужно.

— Деда! — крикнул Тимур, он уже ушел вперед, и деду предстояло догонять стадо.

— Я знаю, что захочется. Но вот что я скажу. Никто никогда туда больше не ходил. Плохое это место, понимаешь? В эту пещеру даже взрослые не ходят уже пятьдесят лет, а вам тем более идти опасно.

— Почему?

— Да ты не спрашивай, просто поверь. Но если хочешь подробностей, то скажу просто: раз — можно заблудиться в катакомбах, два — может обвалиться потолок просто из-за резкого звука, и три — говорят, что партизаны заминировали проходы и можно набрести на растяжку.

— Жесть.

— Вот именно. Расскажи брату и не ходи туда, всеми святыми прошу.

— Хорошо, хорошо, дедушка. Да вы не волнуйтесь, никто не собирается никуда идти.

***

— Пещера партизан! — радовался Женька. Мы шли по улице, направляясь в сторону стадиона, и я пытался убедить его не делать этого, но мой дар убеждения куда-то улетучился. — Катакомбы в которых партизаны сражались с фашистами! Круто! Там наверняка можно найти старое оружие, форму или хотя бы документы, которые они скидывали, чтобы не отдать врагу, понимаешь? Партбилет или комсомольское удостоверение. Понимаешь, пули можно найти или даже гранаты! Настоящая пещера сокровищ. Укрытие воинов! Пещера в которой казнили полицаев по приговору военного суда! В городе одни музеи, а здесь еще можно найти живую историю! Почувствовать, как все это было! Тебе разве не интересно?

— Нет. Я точно не пойду, дедушка запретил ходить туда. Там опасно. Никто не ходит в пещеру.

— Пойдешь! Тебя жаба задавит, я тебя знаю, ты сам любишь всё, с войной связанное. И еще переживать будешь за меня. Ты ведь не оставишь своего маленького братика, а?

— Ладно, ладно. Не начинай, может, все-таки, не пойдем? И куда ты так спешишь?

— Будем пацанов собирать. Отправляемся в Пещеру партизан.

***

Он назвал это приключение «Операция Ковпак». Женя всегда любил придумывать звонкие названия и громкие проекты. Теперь оставалось только собрать команду или бригаду, как тогда было модно. Поэтому мы и пришли на стадион, где собирались сельские пацаны.

Кто-то ходил туда покрутиться на турниках перед девчонками. Любители выпить несли бутылку из-под колы, только вместо освежающего импортного напитка там была неприятно пахнущая самогонка. Помню в прошлом году, когда я был совсем мелким мама с папой собрались в гости проведать родственницу на другом краю села. Оделись нарядно, нас тоже приодели, а мне бутылку полторашку пластиковую вручили — неси!

Я и нёс, пока жажда не одолела. Отстал на шаг, Женька бежал рядом и следил за руками, глотая слюну. Открутил пробку, и не заметив, что кола не зашипела, как обычно широким жестом глотнул побольше и через секунду уже откашливался, отрыгивал и плевался, расплескав еще полбутылки. Да, это была не кола, а самая настоящая домашняя самогонка, очень крепкая — вот так я прикоснулся к спиртному первый раз и сразу залпом. Мама с папой долго вспоминали улыбаясь, как старший напиться решил.

На стадион ходили тусоваться, хотя такого слова тогда еще не придумали. Те, ребята, что не любили пить, но и спортом не увлекались, приходили играть в карты и общаться. Девчонки шли кокетничать. Женя собирался набрать команду.

***

— Партизанский отряд, строиться!

Женька выстроил нас под орехом и важно вышагивал, изображая командира. Как ему удается всех мотивировать и даже самыми хитрыми манипулировать — это для меня загадка века до сих пор. Что он говорил этим видавшим виды пацанам — я не слушал, даже рядом не стоял: думал, откажутся. Глупости же. Согласились. Правда, все они были, прямо скажем, «не местные» типа нас с братом. А кто бы еще согласился?

Первым в состав экспедиции вошел Давид — местный сирота, немного недалекий, но добрый паренек лет тринадцати. Я не знаю, где был его дом — ни отца, ни матери у пацана не было. Где он жил тоже оставалось тайной. Он появлялся в селе каждый день и ходил с теми, кто не выгонял. Уходил он последний — куда я так и не понял. Может, это был маленький цыганенок. Никто не избегал его, никто не смеялся, хотя обычно дети бывают очень злыми. Намного позже его очень сильно избили, но это уже совсем другая история.

Всё.

Всё?

Ну почти. Больше никто пойти не захотел… из пацанов. Высмеяли Женьку, прогнали и водку пить продолжили. А только две сестрички увязались за «Ковпаком». Пришлось их тоже взять. Хоть какая-то компания.

Наташка — старшая сестра. Длинная, худощавая и молчаливая. Почему она согласилась пойти? Из-за Женьки, конечно. Он делает вид, что не понимает, но я знаю, что он знает. Да, влюблена Наташка в брата моего, хоть и старше его. Так бывает, наверное. Она никогда ему не признавалась, и не целовались они даже, но в воздухе всегда летал невидимый амурчик. Не знаю, что Женька — стеснялся своих чувств или просто ему было пофиг, он никогда и никак не помог Наташке разобраться. Друзья и друзья. Так и остались друзьями.

Верка — сестра Наташки. Влюблена в меня? Было бы прикольно, но нет. Наверное…

***

Такая вот команда. Двое городских пацанов плюс один местный, но, по сути, из другого мира и две девчушки из соседнего поселка. Археологи местного разлива.

Выйти договорились утром. Правда, еще одна встреча произошла вечером.

Мы смотрели «Иглу», когда пришел Тимур. Он вежливо поздоровался с бабушкой, снял у порога сапоги и молча сел рядом с нами.

От соседа пахло молоком, навозом и свежестью вечера. Такие деревенские ароматы. Мы молчали, я догадывался, зачем он пришел. Женьке было все равно, он смотрел кино и до завтра приключения из головы выкинул. Я как старший должен отдуваться за двоих, ничего нового.

Бабушка гремела кастрюльками у печи, когда Тимур наклонился чуть ближе, будто хотел меня поцеловать, и тихо сказал: «Пошли выйдем, Васька».

Я промолчал, надеясь, что он отстанет, но нет.

— Идем, поговорить нужно.

Пришлось идти. Когда я выходил в прихожую, то оглянулся на бабульку в надежде, что она остановит нас, то увидел только спину.

Почему я думал, что меня будут бить? А кто знает, виноватым я себя немного чувствовал перед ветераном — обещал ведь ему никуда не ходить, а пришел сосед, значит, правда открылась. Кто-то сдал, да и это неудивительно — меньше нужно было на стадионе хвастаться. Вот парни и рассказали Тимуру. Это же местные.

Мы остановились на крыльце, и сосед рассматривал ярко-белую луну, она нависла прямо над нами освещая чистое, без облачка небо.

— Мне тут корова на хвосте принесла, — он многозначительно замолчал и посмотрел на меня. Я сделал максимально беззаботное лицо и уставился на курятник, в котором тихо сидели пернатые птицы. Пауза долго не затянулась — так меня взять не получилось.

— Вы собрались в пещеру, — это был не вопрос, Тимур констатировал факт, — люди говорят.

— Не знаю, — скользко ответил я, — может быть. Это еще не точно.

— Ты же дедушке обещал (я замер), он говорил с тобой. Я знаю.

Вы знаете, что такое стыд? Да, мне было немного стыдно, и, хотя затеял всё Женька, виноватым оказался опять старший брат. Суровая правда детской жизни.

— Никто не лазит в той пещере, — продолжил сосед и прихлопнул комара на шее. — Там опасно, как ты не понимаешь. Завалит вас, и кто будет виноват? Дедушка, потому что вам сказку рассказал о фашистах. Мало вам, что-ли, где лазить? Идите на речку купайтесь, может, не утонете.

— Спасибо, — пробормотал я, — а если утонем, то это уже не ваша вина?

— Типа того, — Тимур прибил еще одного комара, — вот гады летучие, любят меня жрать. Кровососы.

Он замолчал и думал, убивая атакующих насекомых, меня они и правда игнорировали.

— Ладно. Пойду с вами. Так надежнее будет. Когда выходим?

Часть 2. Правила вылазки

Женька новость благополучно пропустил мимо ушей, он засыпал перед работающим телевизором. Сказал: «Хорошо, чем больше тем веселей» и закрыл глаза похрапывая, а я еще долго лежал под мягким одеялом и думал. Как-то мне все это уже не нравилось и в поход не хотелось, лучше бы и правда на речку пошли. Бабушка с собой целую корзину пирожков дала бы, вон как пахнут на весь дом. Она отдыхает вообще когда-нибудь? Я попытался вспомнить видел ли бабушку спящей и незаметно сам заснул.

Мне снился парад, гремел марш. Шагали солдаты распевая что-то грандиозное, но не понятное. Точно не на русском языке. На украинском? Нет. Я прислушался, понял что это за гавкающий язык и проснулся.

— Вставай! — толкал в плечо братец. — Идем, хватит спать!

Встретиться мы договорились у памятника освободителям, но когда вышли на крыльцо Тимур уже махал улыбаясь .

— Не понял, — спросил Женька и помахал в ответ.

— Он идёт с нами. Я тебе вчера говорил.

— Ясно, — согласился брат, — чем больше, тем веселей.

Девчонки и Давид собственной персоной уже ждали нас на окраине села. Когда Давид увидел Тимура то почему-то побелел и спрятался памятником.

— Здрасьте, — сказала Верка, изумленно вытаращившись на нового члена группы.

— Привет всем, — улыбнулся Тимур. — Давид, выходи. Сегодня не трону.

Тот приблизился, но стоял бочком, готовый убежать в любую секунду.

— Сегодня я иду с вами. Четыре головы хорошо, а пять лучше.

Тимур вдруг с силой врезал себе по шее и Давид сорвавшись с места исчез в пыли.

— Стой! — смеялся Тимур и мы вместе с ним. — Давид вернись я все прощу! Это всего лишь комары, ты ни в чем не виноват!

Тот опять вернулся, но теперь держался от нас подальше. Кружил вокруг, как стервятник кружит в небе над умирающим животным и подойти ближе не решался. Тимур его звал, и я, и Женька. Даже девчонки просили, но подозрительный малой так и шел, соблюдая дистанцию.

— Совсем кукушкой поехал, — сказал негромко Тимур, — зря вы его с собой взяли, паренёк хороший, но у него иногда крышка течет. А в этот момент я бы рядом не хотел оказаться. Он хоть и мелкий, может кадык взрослого мужика выгрызть — зверюга. Фашисты его бы на цепи держали вместо собаки, концлагерь охранять. Год назад у придурка срыв был на свадьбе — пригласили на свою голову. Так двадцать мужиков его били, пытались успокоить, а он только сильнее становился. Вам бы стоило это увидеть, в городе такого нету. Всем рубашки порвал, всех в грязи вывалял. Но и его тоже чуть не убили, сильно пьяные были.

***

К пещере дошли за час. По пути встретили пару мужиков, да и только. Дядьки размеренно кивали, здоровались со старшим и с вопросами не приставали. Тимур держался строго, держался главным. Шагал уверенно, размашисто — Давидку изредка резкими движениями пугал, с девчонками шутил. Женька его зауважал еще больше чем обычно и рядом бежал. Я отстал и держался недоразвитого, тянет меня слабых защищать, а девчонки то отставали, то догоняли болтушку Тимура. «Тимур и его команда» получилась у нас, не меньше.

Ну да, он старший, но это не единственное достоинство. Высокий, красивый, мускулистый. Парни из сельских местностей все такие — крепыши, городским приходится в спортзалах мучиться, чтобы мужественности набрать, а в селе достаточно просто жить и работать — всё само придет. И «грудак», и мощные руки, и наглая, уверенная в себе походка. И девчонки тогда липнут сами по себе, без лишних усилий.

Поэтому и образовалась Тимур и его команда — не Женька и его команда или, о ужас, Давид и его команда. Ну да, хватит ныть, это только присказка, а сказка будет впереди. Веселье только еще начиналось.

***

Солнце светило ярко, на ослепительно голубом безоблачном небе ни облачка. Удивительная летняя погода из детства. «Такое лето уже не делают». Да и таких деревень и лесов тоже уже не делают, если честно. Но не будем о грустном.

На фоне бескрайней зелени полей и яркой голубизны неба пещера в скале смотрелась черной дырой, гнилым зубом, червоточиной, да как ни назови выглядела она жутковато. Местность в районе холмистая: поля пшеницы и кукурузы сменялись черными лесами, в которых можно заблудиться, а глубокие овраги сменялись отвесными скалами. Да, тот еще ландшафтик. Пещера торчала в скале, как выбитое окно заросшее зелеными занавесками. Мы стояли внизу и задрав головы с интересом рассматривали это окно в другой мир, таким оно казалось тогда. Ведь именно по этой тропинке поднимались гуськом партизаны, стремясь скрыться в лабиринтах пещеры. Именно там, где сейчас переминается с ноги на ногу горстка подростков когда-то расположились лагерем немцы, окружив единственный выход наружу и выкрикивая в мегафон что-то на ломаном русском. И здесь дрожали от холода и страха заложники с желтыми звездами вышитыми на одежде. И, быть может, там где мы стоим и пролилась первая кровь невинных жертв. А в пещере до сих пор где-то гниют пустые гильзы от ППШ-41 или шмайсера. Меня завораживали эти фантазии и пещера, похожая на портал в прошлое. Если бы я знал…

***

— Значит так, — сказал Тимур, — а теперь, детки, поговорим серьезно.

Женька фыркнул, но промолчал. Девочки слушали старшего, открыв рот, а Давид смотрел то на пещеру, то на Тимура.

«Хорошо, — продолжил тот, — Видите вон ту стежку?»

Я присмотрелся. Еле заметная тропинка действительно была. Заросшая со всех сторон кустами она вела вверх по скале, по направлению…

«Вот именно, — продолжил Тимур. — Эта тропинка ведет прямо в ту пещеру, в которую вы так стремитесь, юные спелеологи. Я уже жалею о том, что связался с детьми, но в армейке меня научили не вилять, если пообещал. Поэтому мы пойдем по этой дорожке и упремся прямо в цель. Не передумали?»

Никто не передумал. У Женьки горели глаза, да и я был возбужден, признаюсь. Давид потирал лапы, предвкушая какие сокровища он может вынести оттуда. Сестры улыбались, заразившись общим настроением.

«Хорошо. Тогда немного правил. Мы для длительного похода не готовы, поэтому только заглянем в пещеру и сразу назад… что тебе, дурик?»

Давид уже давно старательно тянул руку, тряс и похрюкивал, явно желаю что-то спросить.

— Если найдем кольцо с черепом, можно я его заберу?

Тимур тяжело посмотрел на него и прихлопнул очередного комара. Давид вздрогнул, но не отступил.

— Хочу себе кольцо с черепом. Остальное мне не надо. Заберу?

— Девочки закройте уши.

Уши, конечно никто не закрывал. Верка и Наташка слушали заинтересованно.

— Ты что реально думаешь, что мы найдем там именной перстень эсесовцев? Ты реально больной, если веришь в то, что через столько лет… да у меня даже слов нет.

Давид насупился, но не отступал:

— Но если найдем — кольцо с черепом мое.

Тимур выдохнул и потянулся к мальчишке, тот отскочил в сторону и сжал кулаки.

— Ого. Так сильно «Мёртвую голову» хочешь, что готов против меня встать?

Мальчик молчал, но загадочный перстень явно хотел сильнее чем боялся здоровяка односельчанина. Хорошо что Женька встрял между ними, его тоже любопытство разрывало и это как-то погасило вспыхнувшую искрой агрессию.

— Что за кольцо? Расскажет мне кто-то?

— «Мертвая голова». Кольцо с черепом. Именное. Выдавалось только офицерам СС лично Гиммлером. Знаете, пацаны и девчонки кто такой Гиммлер? Ну и не надо знать. Короче, изготовить их и раздать успели всего лишь пятнадцать тысяч штук. Потом началась война и у Германии уже не было денег на изготовление крутых перстней. Начались подделки, польские ювелиры клепали их для желающих покрасоваться солдат и офицеров, но оригинал есть оригинал и почему-то наш друг, придурошный Давид решил, что найдет оригинал в пещере посреди украинского леса.

— Но если вдруг найдем кольцо, оно моё, — упрямо ответил Давид, но кулаки он уже давно разжал, — даже если подделку, мне всё равно.

— Обещаю, — встрял Женька, — как старший группы я тебе обещаю — кольцо твоё. С черепом или без, мне все равно. Только пойдемте уже.

Тимур сначала ничего не сказал: не возразил, но и не согласился, просто смотрел на Давида, который был на полтора головы ниже его и наверное где-то глубоко внутри Тимур был поражен внезапной храбрости мелкого, но списал это на болезнь пацана и махнул рукой.

— Ладно, недоразвитый, черт с тобой, убедил. Я даже на секунду поверил в то, что мы найдем в пещере хоть что-то. Обещаю, заберешь перстень если найдем.

Давид продолжал сверлить старшего взглядом и зловеще молчать, наверное очень ему хотелось заполучить еще не найденную побрякушку, но односельчанину он не поверил. Неизвестно, чем бы все это закончилось, но разрядила обстановку неожиданно Верка.

Не переставая ковыряться в носу она задумчиво вставила свои пять копеек.

— А я возьму гимнастерку Красного солдата. Я за наших.

Мы удивленно уставились на нее, стараясь переварить новую информацию и ответил неожиданно Давид.

— Нет здесь гимнастерок. Это партизаны были, они как придется одевались. Выбери что-то другое.

— Я не хочу другое! Хочу гимнастерку!

— Успокойся, ты!

— Сам успокойся, сейчас Ваське скажу, он тебе наваляет!

Мне конечно было приятно, что угрожали мной, но успокоил их Тимур.

— Тихо! А ну перестали делить шкуру неубитого медведя молодежь! Я виноват, сам начал, но я и закончу если нужно будет. Как дам каждому по шее, быстро успокоитесь, чёрные копатели. Мы идем в потенциально опасную экскурсию и должны держаться вместе, четко и собрано, как на войне солдаты. Это ясно?

— Ясно.

— Ясно.

— А остальным неясно? Не слышу подтверждения.

Мы с Наташкой тоже подтвердили готовность слушаться и подчиняться, старший парень, который еще и местный был опытнее и знал больше.

— Все слушаются меня. Ведем себя тихо. По пещере не разбредаемся. Держимся друг друга. Сначала я захожу и проверяю, когда дам знак заходите. Если пойдём вглубь, то Давид идет первым, я за ним.

Инструктаж Тимур начал собрав нас полукругом вокруг себя. Еще и лицо такое серьезное сделал. А Давид даже немного обиделся.

— Почему это я первый?

— Будешь растяжки высматривать, — Тимур опять со всей силы залепил себе по шее, оставляя красное пятно от раздавленного комара, — у вас дураков чуйка развита невероятно. Один раз помню хотели тебе вечером п-ды дать с парнями, уже и не помню за что, так ты свалил и с концами, вечер нам испортил. А если и пропустишь ловушку, то может на тебе мина не сработает.

***

— Правила вылазки, — говорил Тимур, пока мы продирались сквозь заросшей колючими кустарниками тропинку, — первое, я вам рассказал, но придется запомнить еще. Вы слушаете?

Мы слушали, конечно очень внимательно слушали, пыхтя пробираясь сквозь желающие разорвать кожу растения. Но мы очень внимательно слушали, ага.

— Мы не снаряжены для нормальной подземной экспедиции, вы даже одеты все неправильно! — кричал Тимур, шагая первым. — Эти шортики, маечки и юбочки вас в пещере не спасут.

— А ты? — огрызнулся Давид. Тимур посмотрел на свои джинсы и безрукавку и кивнул соглашаясь.

— Я тоже не готов. Если вы не в курсе — то в пещерах холодно и чем дальше заходишь тем холоднее. Поэтому далеко мы идти точно не будем, как и долго там находиться. Просто глянем и назад.

— Да, — вякнули девчонки, а мы промолчали. Не будем загадывать наперед.

— Хорошо, — сказал Тимур — Там внутри может быть целый подземный комплекс, заблудиться я не хочу. Вообще-то нужно было предупредить родных о том, куда мы пошли, вы говорили бабушке?

— Нет, — сказал Женька.

— А вы своей?

Наташка с Веркой тоже не признались.

— И я деду не сказал, — Тимур оглянулся на Давида, который боролся с кустарником, чуть не плача. — А ты, Давидка, Будулаю сообщил? Табор в курсе?

— Я не цыган, — проскрипел мальчик и все-таки справился с препятствием. Сломал самую длинную и противную ветку и с удовольствием растоптал ее на траве.

— Ну да, ну да, — Тимур продолжил поучать (как я не люблю это в старших). — Вы, конечно, не додумались взять фонарики, туристы. Или я не прав? Я захватил, и батарейки новые поставил. Один фонарик на всех, что это значит? Правильно. Все держимся около меня. Идем со скоростью самого медленного из нас — так ходят спелеологи. Еще я взял свечу, зажигалки, спички и бензиновую горелку. Свет — это очень важно и я бы не хотел остаться там в темноте.

Мы уже практически подошли ко входу и Тимур остановился, дожидаясь когда все подтянутся, как и учил.

— Почти пришли. Я ещё еды взял на всякий случай и молока бутылку, но надеюсь кушать будем на выходе, а не внутри. Кстати, если кто хочет перекусить сейчас самое время. Потом мы войдем.

Он оглянулся на черный лаз за своей спиной и вздохнул:

— Отступать уже поздно. Нужно было вас сдать родителям и не мучиться, время не тратить. Еще я в двадцать лет по пещерам не лазил. Взрослый пацан, связался с малолетками.

Он протяжно вздохнул и опять посмотрел на вход, обтянутый зелёными «лианами», как виньетками.

— Если боишься — подожди нас здесь.

Давид упер кулаки в боки и смотрел снизу вверх на парня, который мог сбросить его вниз одним тычком левой руки. Все напряглись, я ещё помню это электричество в воздухе. А потом Тимур улыбнулся.

— Вечером поговорим с тобой о бессмертии. А сейчас вперед моя команда! За приключениями!

***

Пещера делила мир на две половины. Как бы это объяснить? На две реальности.

Сейчас ты стоишь и солнце безжалостно печет в затылок, пот капелькой стекает по груди на живот и болит сгоревшая шея. Вокруг трава, зеленая, как разлитая из ведра с краской и неповторимый запах летней свежести.

А через секунду ты шагаешь внутрь и переходишь в другой мир, будто шагая сквозь портал ты телепортируешься в мифическую страну холода и ледяных великанов. Солнце скрылось кажется навсегда и унесло с собой тепло и свет. Ты слепнешь на несколько секунд, пока глаза привыкают и ёжишься от холода. Зелёные краски слизала корова языком и вокруг только холодные стены. Не без растений, конечно, но поначалу ты их не видишь совсем. А потом они пропадают оставляя только скалы, скалы и скалы.

Первым внутрь вошел Тимур по праву вожака. Он дал знак мне остановиться (я шел следом) и раздвинув свисающие сверху растения из которых рванули в разные стороны крылатые насекомые и сделал пару шагов. Я смотрел ему в спину и видел как она скрылась за зеленой ширмой.

— Ну что там? — подпрыгивал позади брат, нетерпеливый черт.

— Подожди, — почему-то прошептал я, — знака не было. Тимур проверит все и войдем.

— Да, блина. Чё там может случиться у входа? Дай, я пройду первый.

— Да успокойся ты!

Мы потолкались немного, и Тимур дал добро.

— Заходите! По одному! Не бежать.

Я вошел первый. Удивительное ощущение ловится во время перехода: одна половина тела уже чувствует прохладу и начинает замерзать, а вторая еще под солнцем печется, как на гриле. А потом обе части объединяются и ты уже внутри. Я осматривался, когда Женька толкнул в плечо.

— Проходи, не мешай.

Я отошел в сторону, пропуская брата, а за ним уже входил жадный до перстней Давид. За руку он почему-то держал Верку.

— А где твоя сестра? — спросил Тимур.

— Осталась там. Сказала, что одному лучше быть снаружи, если что она помощь приведет.

***

— Рассказывай дальше, внучек. — Дед Захар смотрел на меня в упор. — Да побыстрее, время не ждёт.

Тимур перепуганным комком забился в углу и косился на деда. — Не могу. — ответил я.

— Нет такого слова «не могу». Твой брат в опасности. Есть слово «надо». Говори!

— Дедушка Захар… Вы мне не поверите.

— Я смотрю в твои глаза и уже верю. Продолжай.

Часть 3. Мародеры

Клаустрофобия — это чувство, когда стены словно сдвигаются, пытаясь сомкнуться и раздавить, вызывая головную боль и, самое главное, всепоглощающий ужас.»

Испытывали мы такое в тот день? Скорее нет, чем да. Пещера была широкой при входе и не сильно темной. Мы легко поместились внутри не мешая друг другу и осматриваясь. Собственно и смотреть было не на что. Небольшие фрагменты травы на стенах, под ногами грязь и пыль, вокруг сплошной камень. Высота метра два и коридор тянется дальше вглубь.

— Громко не говорите, — пробормотал Тимур, — на всякий случай.

И покосился на потолок.

— Не раздавит, — деловито пробормотал Давид, посматривая на проход, — идём дальше?

— Недоразвитых забыли спросить, — прошипел Тимур, но Давид не обиделся, он такое отношение встречал не раз за свою короткую жизнь — привык и не обращал внимание. Лично я уже тогда пожалел о том, что пришел. Пещера как пещера. Унылые стены, холод и темнота. Плюс разговаривать страшно, постоянно кажется, что потолок на голову рухнет или проход завалит. Зря я смотрел все эти фильмы ужасов в детстве.

— Может назад пойдем? — неловко предложил Женька и сгорбился под укоризненными взглядами ребят. Тимур улыбнулся:

— Это вам не Москва, пацаны, да? Тут опасно. Тут если завалит, то по-настоящему, никто не спасет. Возвращаемся?

— Э, — начал Давидка, но Тимур резко поднял руку замахиваясь и пацан отпрянул.

— Ну так что? Назад и забываем об этом? Вася? Ты старший по мелочи, твое слово.

Я посмотрел на брата, тот отводил взгляд, посмотрел на Давида — тот напыжился, кулаки сжал и безмолвно открывал-закрывал рот. Посмотрел на Верочку — мелкая тыкала Давидку пальцем в бок и он злился, но терпел, а она хихикала.

— Ну так что? — Тимур смотрел на меня с ухмылкой, — это вам обезьянки не Африка.

Честно говоря, я хотел уйти, правда-правда. Только Давидка возражал бы, все остальные развернулись бы с облегчением, но эта фразочка про обезьянок, намек на слабость городских и крутость местных. Вечное противостояние селюков и городских, старших и младших. Извините, дедушка, что я так говорю, но не мы это начали. А ещё Давид вмешался. Пока Тимур ждал ответа пацан вдруг отскочил и к проходу шмыгнул, обернулся и на мгновение застыл.

— Куда! — рявкнул Тимур, но за ним не побежал. Давид сжал кулачки, но с места не двинулся. Он как будто прощался с нами и хотел посмотреть на всех, запомнить.

— Я все равно пойду! Мертвая голова моя! И Копье Судьбы! И форма!

Потом он убежал. Никто не стал догонять.

— Идиот, — сказал Тимур, — этот не заблудится. Вечером уже под клубом будет бычки собирать. Идем домой?

***

— И ты решил продолжать?

— Да, дедушка. Это было неправильное решение.

— Рассказывай.

***

Мы пошли дальше. Тимур был недоволен, но молчал. Сами понимаете, мужская гордость. К тому же старший. Пришлось ему подчиниться малолетней шпане.

— И он пошел первым? Мой внук шел первым?

— Да. Он выдохнул, поправил рюкзак и пошел первым. Я за ним, старался не отставать, и следом Женька с Верочкой под ручку. Давид шел впереди — мы хорошо слышали его шаги и ругательства, когда он спотыкался о камень или влезал в лужу. Но Тимур не стремился его догнать, для нашей же безопасности, чтобы не рассыпались по всей пещере.

— Фонарик был только у вас? Как же мелкий там бродил?

— Да, фонарик держал Тимур, но он ещё не включал его, , света хватало. Полутьма, но не мрак. Жутковато, главное не шуметь и не заблудиться. Я постоянно оглядывался назад и запоминал повороты, мало ли что.

— Правильно, рассчитывать нужно всегда только на себя, Василий. Продолжай, не бойся. Только перестань плакать. Все будет хорошо — расскажи мне что вы увидели.

***

Сначала мы услышали. Давид начал орать. Он всегда был придурком, конечно. Не зря над ним все село издевается. То разденется догола, обмажется грязью и в индейцев играет посреди дороги, на комбайны бросается. То к женщинам под юбки лезет, что-то там найти хочет — сильно его тогда отдубасили мужики. Потом он успокоился и вроде почти нормальным стал, со странностями, но уже никто его серьезно не воспринимал. И вот опять. Вокруг темнота, стены каменные и низкий потолок, а «оно» орать начало.

Тимур даже выругался так мерзко, как я еще не слышал. А придурочный продолжал кричать.

«Нашел! Нашел! Он здесь! Идите сюда! Ничего себе!»

Я если честно тогда больше всего и напугался. Думал точно, сейчас нас камнями завалит от его криков, но ничего не случилось. Тимур посоветовал ему заткнуться и придурок замолчал. Мы подошли к нему через минуту и увидели этот скелет.

***

— Скелет? Человеческий?

— Да. Это был труп, как в книжках про пиратов, только намного страшнее. Он лежал скрючившись, в позе зародыша и костяными пальцами обхватил свое костяное горло. Он наверное умер от голода, совсем рядом с выходом. Но знаете, я ни капельки не жалею его.

— Ты понял кто это?

— Да. Часть формы сохранилась. Шинель почти сгнила. Рукава разошлись на локтях, открывая рваную шерстяную рубашку. Теплые перчатки лежали рядом, но вид у них был ужасный. Они покрылись какой-то плесенью и позеленели. Хорошо сохранилась каска, она была обернута в защитного цвета ткань, которая сгнила тоже, но сама каска была в порядке, как и черные, но ужасно грязные высокие сапоги. Все это стояло у стены, будто солдат разделся, перед тем как умереть. Давид сидел рядом со скелетом и улыбаясь держал в руках ремень, показывая нам пряжку.

— Ты еще и мародер, — сказал Тимур, подходя ближе, — Что ты мне тычешь, нацист?

— Я не «нацик», — ответил Давид, не переставая улыбаться и показывая пряжку. Он так и сидел на корточках у скелета, когда мы обступили их полукругом — На пряжке орел и свастика. Это дохлый немец! Круто!

На пряжке действительно было четко видно птицу расправившую крылья, которая держала венок, внутри которого была выбита самая настоящая свастика. И по кругу ещё буквы.

— Дай посмотреть, — протянул руку Тимур и малой отпрянул, моментально спрятал находку за спиной.

— Моё.

— Да ладно тебе, дай глянуть. Что там написано?

— «Meine Ehre heisst Treue» — «Моя честь в верности». Девиз СС. Отвали, а?

— Что ты сказал?

Тимур говорил очень тихо, но у меня стадо мурашек по спине пробежалось галопом. Я думал, он его сейчас одним ударом успокоит. Вот только придурку это было неясно.

— Я сказал отвали, пряжка моя, мы — договаривались!

Не знаю, как Тимур сдерживался, но скулы у него свело от сдерживаемой злобы и покраснел он как сеньор Помидор, только пар из ушей не валил.

— Договор о кольце был. Его и забирай.

Все непроизвольно посмотрели на пальцы скелета, все еще сжавшиеся вокруг своего же горла. Никакого перстня на нем не было.

— Снял уже? — скривился Тимур, — зажилил себе и пряжку хочешь забрать?

— Нет у него перстня! — Это рядовой, ты — двоечник.

Давид сильно перегибал палку, так со старшими не разговаривают, но Тимур не тронул его. Ни тогда, ни позже. Никто кроме придурка, не решался шуметь там, мы ведь были окружены каменными стенами, готовыми рухнуть в любой момент.

***

— Мой внук не обижает младших. Так я его воспитал. Хотя мародерством заниматься я его не учил. И что случилось дальше, рассказывай быстрее.

***

Давидка вцепился в этот ремень и злобно смотрел снизу вверх. Отдавать сокровище он не собирался. Я хотел их успокоить, как-то охладить, но не решился ни слова сказать. Боялся, что сделаю только хуже. Тимур тоже наверное не хотел устраивать возню около трупа солдата, а слов Давидка не понимал. Поэтому пришлось уступить.

— Ладно, — сказал Тимур, — остынь. Забирай свою пряжку и перестань орать. Иначе через пятьдесят лет придут другие пацаны за твоей пряжкой. Хотя что с тебя взять. Есть что-то еще интересное?

— Автомат мой, — вдруг заговорил Женька.

— Что? — обернулся Тимур. — Да как вы меня задрали.

Он проследил за взглядом брата и застыл. Буквально в двух шагах у стенки прислонился автомат. Самый настоящий немецкий автомат.

— Шмайсер, — гордо сказал Давид, — настоящий. Только ржавый.

— Это ты его там поставил?

— Нее. Он там был.

Тимур осторожно поднял оружие и предусмотрительно направив в другую сторону брезгливо осмотрел его, даже гнилой кожаный ремень.

— Думаю, если почистить и отмыть, еще и постреляет. Так и быть заберу себе.

— Эээ, — сказал Женька — Мы так не договаривались, Тимур.

— Оружие детям не игрушка. Я сдам его в музей, наверное и денег дадут. Нечего фашистское оружие по домам прятать, тоже мне коллекционеры. Ты все равно домой поедешь, как его заберешь? В рюкзак он не влезет.

— Дай хоть что-нибудь. Нас двое, нам положено два трофея.

— Да твоему брату вообще пофиг, стоит — рот раскрыл. Правда Васька? Нафига вам эти заботы? Лето, речка, клубника со сметаной — отдыхайте! Всё равно с собой в Москву не заберете, а мы с Давидкой грамотно всем распорядимся. С нас сто грамм фронтовых.

— Мы не из Москвы, — выдавил Женька, — давай сюда шлем. Автомат себе забирай.

— Какой шлем? Каску что ли? — Тимур подошел к стене и схватил головной убор с остатками камуфляжной сетки — Вещь. Зачем она тебе? Все равно в самолет с ней не пустят. Еще и проблемы у родителей будут.

— Вася? — брат смотрел на меня беспомощно, — Скажи ему.

Я не знал что сказать. Не люблю я эти конфликты и разборки. По мне так пусть хоть всё забирают, лишь бы не скандалить, тем более здесь. Но брат так смотрел на меня. Младший всё же, ещё надеется, что старший не струсит и защитит его.

— Так нечестно, — говорю, — Тимур. Ещё сестрички есть и нас двое.

— И что? — он смотрел на меня с ухмылкой.

Ну да, здоровяк, еще и старший. Не хотелось мне всего этого…

— А то, — отвечаю, — тебя вообще не звали. Сам к нам пристроился, всё удовольствие испортил своими нравоучениями, а теперь и трофеи забрать хочешь. Не знаю как у вас в селе, у нас таких называют «крысами».

Это я зря, конечно сказал. Но сами понимаете — обстановка была напряженная. Вы бы слышали, какая тишина легла между нами. Только слышно было как где-то далеко капает вода.

— Ты мне нравишься, — медленно произнес Тимур. Он смотрел на меня так пронзительно, что я не смог выдержать и отвел взгляд, — я убью тебя последним.

Давид хмыкнул. Деревенский дурачок, блин. и Тимур посмотрел на него:

— А ты чего там еще прячешь?

— Ничего.

— Быстро показал, что у тебя за спиной, придурочный.

Давид медленно извлек офигительной красоты кинжал и продемонстрировал. Я в кинжалах не разбираюсь и не знаю кортик это или нож, но красиво сделанное орудие убийства — это точно. Обоюдоострое лезвие, длина лезвия примерно 250 мм. Рукоять еще миллиметров сто. Такое лезвие в живот вогнать и нет человека. Рукоятка деревянная и на ней как всегда орел, а на лезвии надпись.

— Что там написано? — почти прошептал Тимур и протянул руку. Давидка отпрянул и вскочил на ноги. Со звоном на землю полетел ржавый котелок и он подтащил его ногой к себе, отступая от скелета.

— «Alles fur Deitschland» («Всё для Германии») — Отстань.

Но Тимур отставать не собирался. Он шел к нему и в глазах заблестел нездоровый блеск.

— Дай сюда.

— Не дам!

Давид боялся, очень сильно боялся, но защищать свои сокровища собирался до конца. Таким мы его не видели никогда. И соседа кстати тоже. Ребята будто с ума сошли в этой пещере.

— Крохобор, — проскрежетал Тимур, — Ворюга. Отдай кинжал.

— Я не ворюга. Я — археолог. Индиана Джонс.

— Ты, безумный чёрт, а не археолог. Отдай.

Так они и пятились к проходу, точнее пятился Давидка, а ваш внук наступал на него. Пока на плечо Давидке не легла рука, и силуэт проявился в тени. Большой силуэт огромного человека.

***

— Это тот о ком ты хотел рассказать, мальчик?

— Да.

— Кто это был? Как он выглядел?

***

Он был здоровенный. Очень большой и очень неопрятный. Сначала я подумал, что это бомж в пещере поселился и вышел на шум. Мы не сразу поняли, кого видим перед собой. От него воняло, вонь ворвалась следом таким облаком, что меня чуть не вырвало. Женька «бекнул» и Тимур скривился, Верка только «ойкнула», а нашему сумасшедшему было все равно. Он сам иногда не лучше вонял, поэтому его не проняло, пока он не увидел лицо. Но сначала Тимур сказал «Здравствуйте» и включил фонарик. Мы увидели клочья шинели, что подтверждало мысль о бомже, странную кепку с орлом и обезображенное лицо. Лицом даже назвать эту морду нельзя — гнилая кожа на щеках, впадины там где должны быть зрачки и безгубый рот с частоколом гнилых клыков. А еще он говорил по-немецки, сказал что-то вроде «Во вештек дире клайне юде».

— Что с вами дедушка Захар? Вам плохо?

— Что он сказал? Еще раз повтори?

— Вы так побелели. Все хорошо?

— Что было дальше?

***

«Вы кто!» — спросил Тимур, — он светил в морду этой твари и рука его дрожала, как и голос.

«Хабе эйнен клайнеюде!» — что-то такое гаркнул урод и схватил Давида за плечи. Тот заорал и начал вырываться, да так яростно что урод не смог его удержать. Зазвенев полетели на землю кинжал и каска, а Давидка не останавливаясь побежал к нам. Здоровенный мутант окончательно выполз на свет и пошел за ним. Завывая и плача Давидка нырнул за спину вашего внука, который почему-то продолжал светить на монстра.

— Тимур, спаси! Тимур, не отдавай меня! Бежим! — кричал мокрый от слез пацан, он вцепился в спину Тимура и почему-то бешено его тряс. Здоровяк остановился и поднял кинжал. Медленно вытер его о штанину и посмотрел на нас.

— Юдише Кинда! Унд Зигуарна!

— Васька, — тихо сказал Тимур, — пацаны. Медленно отступаем и бежим. Вы вперед, я за вами. Только не заблукайте, тут рядом. Всё время прямо. Как подам знак — погнали.

Он медленно поднял автомат и направил на урода.

— Эй, ты! Гитлер Капут! Немец сдавайся!

— Юден коннен нихт шнисен, — что-то такое пробурчал мертвый немец и поднял руку с кинжалом, лезвием вниз. На руке почти не осталось мяса и проглядывала кость, вы не поверите, но это тоже был скелет. Только живой. — Ласс ун шпилен.

— Бегите! — закричал Тимур и нажал на курок. Мы побежали.

Я пропустил вперед Женьку и Галку, Давид не вовремя подскользнулся и упал, а мертвец шел за нами. Конечно автомат не выстрелил. То ли не умеет им ваш внук пользоваться, то ли сломался он за полвека. Тимур все нажимал и нажимал, пока я не схватил его за локоть и не потащил в сторону выхода.

— Бежим! Брось его!

— Ганс вахаув! Стоп зи ди Цигойна!

Что-то такое оно закричало и мы побежали, когда ожил скелет на полу. Рука вытянулась и схватила Тимура за ногу, он закричал и я не задумываясь пнул по руке, изо всей силы. Я спас вашего внука, но не смог спасти Давидку. Следующим скелет вцепился в него.

***

— Что же вы наделали, детвора.

Дедушка поднялся с табуретки, опираясь на трость и подошел к столу. Взял большую кружку с водой и медленно напился. Я все это время молчал и не двигался, только следил за ним взглядом. Тимур тот вообще завернулся в одеяло и сидел на кровати, только волосы торчали. Дед Захар посмотрел на него и вернулся ко мне, но уже не садился, просто встал напротив, опираясь на палочку.

— Что с Давидкой стало?

Я молчал. Тимур тоже молчал. Нам было стыдно.

— Говори, Василий. Время не ждет. Быть может еще что-то можно изменить. Говори, не бойся. Вы ни в чем не виноваты.

Я посмотрел на Тимура. От этого поддержки не дождешься, спрятался в свою «одеялью» норку и сидит. Отдуваться младшим придется.

— Скелет схватил его за ногу и подтянул к себе.

Дедушка вздрогнул.

— Ты все видел?

— Да, оглянулся, когда убегал. Он подтащил его и прижал к земле, а над ними стоял здоровенный мертвец в шинели, сапогах и кепи. Кажется мгновение, а я его хорошо разглядеть успел.

— Что они сделали с бедным малышом? Ты видел?

— Ничего. Они просто смотрели нам вслед. А потом тот, что стоял поднял Давидку за шиворот и поставил на ноги и крикнул кое-что. Кажется на русском.

— Ты помнишь что он крикнул?

— Кажется «юда выходи». С таким акцентом знаете. Немецким. Что с вами?

Дед сел на табуретку с размаха и схватился за сердце.

— Нормально все. Нормально. Еще что-то?

— Нет. Больше я его не видел.

— Как и цыганенка.

— Как и Давидку.

«Деда мы не виноваты, — заныл вдруг совсем по-детски Тимур, — никто ведь не знал что там такое. Мы хотели просто зайти и выйти!».

Он говорил это сквозь слезы и размазывая сопли по подбородку. Ну и кто после этого придурок? Пленный Давид или убежавший с поля боя Тимур? Да и я тоже хорош…

— Успокойся, — сказал дед и палкой стукнул, — От тебя я Тимур такого не ожидал. Они — дети, малолетки, плюс не местные, из города, а ты здоровенный лоб. Тебе не стыдно? Ты зачем туда полез? Только не отвечай, я уже знаю. Немецких артефактов захотелось. Туземец и бусы. Еще и детей за собой потащил. Я же говорил тебе, всю жизнь толковал — нельзя туда ходить. Нельзя ни в коем случае!

— Но ты не говорил почему! — завыл вдруг резко и пронзительно сосед. Так однажды выла моя мама, когда отец пришел домой пьяный и после трехчасового скандала ударил ее по лицу. Вот так же по-бабски выл сейчас этот пацан, на которого я еще равняться хотел. Интересно он так за Давида переживает или из-за того, что ему влетит?

— Василий, ты более вменяемый. Говорить с тобой буду. Все остальные без потерь выбрались?

— Да. Все кроме Давидки.

— Хорошо, и где они сейчас?

— Наташка нас у входа ждала, как и обещала. Она вместе с сестрой домой вернулась. Мы взяли с них слово пока ничего не говорить. Женька к нам побежал, белый весь, но тоже обещал ничего не говорить.

— Пока вы правдоподобную брехню не придумаете?

— А я с Тимуром к вам пошел. Вы точно знаете, что там такое в этой пещере.

Дед крякнул и устроился поудобнее.

— Я не все вам рассказал.

Часть 4. Ганс!

Я помню «гансов». Так мы называли этих наглых молодчиков. Самое интересное, что одного из них и правда звали Ганс. Два друга, почти не разлей вода: один — офицер, роскошно одетый, злобный и властный эсэсовец, а второй — из рядового состава, в дурацкой каске и замотанный шарфами, как мумия. Они выделялись на фоне других фрицов. Дай бог памяти, как же звали офицера? Он постоянно звал рядового: “Ганс! Ганс!”, когда тот пропадал хоть на полчаса. Но как его называли другие, кроме "герр офицер"? Кажется, Клаус. Точно — Клаус. Как американского Деда Мороза.

***

Колонна вошла в село ранним утром. Никто не спал — все уже были в курсе. Всего несколько часов ночью грохотало, и наши были разгромлены. Мы даже не видели, как они отступали, зато увидели, как шли победители. Всё село замерло: кто прилип к окнам, а самые храбрые — к заборам. Мама разбудила меня и шестерых братьев и загнала в погреб, поэтому я не видел произошедшей трагедии. Но те, кто видел, никогда не забудут, как годовалый Мишка Усачёв вырвался из рук сестры и радостно выбежал посмотреть на шум — прямо на узкую сельскую дорогу, между хатами. Танкист то ли не заметил маленького ребёнка, то ли специально не остановился, но танк смял хрупкое тельце, как пивную банку, и намотал останки на гусеницу. Мать не сразу это заметила — и слава богу, поэтому и осталась жива: немцы не стали бы терпеть её крики. О нет, пристрелили бы без разговоров. Только белый как мел мужчина стоял столбом и смотрел на кровавые размазанные следы на гусеницах танка и протянувшееся по дороге месиво. Смотрел и до боли сжимал плечо пятилетнего сына.

Колонна остановилась, и, каркая на своём языке, выскочили, как черти из ада, молодые голубоглазые парни. С ведрами в руках они побежали к ближайшему колодцу, чтобы отмыть свою драгоценную машину.

А отец все смотрел и смотрел.

Я не видел, повторю ещё раз, но уверен, что дальше в игру вступил гер Клаус. Здоровенный офицер, от одного вида которого дрожали сами немцы.

Он явился из ниоткуда, пришел посмотреть на причину остановки колонны. Говорят, каждый шаг его гремел, как летний гром, но я не верю. Люди боялись, а у страха глаза велики. Здоровенная харя в аккуратной форме, фуражка с черепом, злые глаза и полная тишина, только урчат моторы машин, как голодные собаки. Он подошел к танку и с отвращением осмотрел гусеницу, носком сапога попробовал застрявшую на ней плоть, посмотрел на кровавый след, который тянулся еще метров пять и сплюнул. Молодые солдаты с ведрами воды замерли в ожидании и преданно смотрели на него.

Клаус махнул рукой в перчатке, приказывая действовать, и поймал в прицел глаз плачущего брата погибшего. Кажется, его звали Ванька. До конца войны он не дожил — в сорок третьем умер от голода. А тогда был ещё здоровым, пухленьким малышом, на глазах которого только что погиб брат. Отец лишь больно сжимал его плечо и смотрел вперёд пустыми глазами .

Эсэсовец улыбнулся парнишке, мельком посмотрел на его отца и медленно подошёл. Сунул руку в отворот тёплой шинели характерным движением и снова улыбнулся. Это не то, о чём вы подумали. Он не достал пистолет, чтобы убрать нежелательных свидетелей — уж на кого карателям было плевать, так это на свидетелей. Он достал шоколадку. Большую, длинную, в яркой красно-белой упаковке с неизменным орлом.Отломал половину и протянул Ваньке.

“Держи,” — сказал по-немецки и попытался улыбнуться. Акулы в мультиках не так страшно скалятся, как эта мразь, наморщив нос. Если бы мальчик был старше, он, наверное, кинул бы горькую плитку немцу в морду или выбросил позже втихаря. Но Ванька не отказался. Немец пару секунд ухмылялся, глядя на него, затем выпрямился. Посмотрел на мужчину, который застыл, как мумия, и только таращился на фрицев с ведрами, смывающих с дороги его ребёнка. Я не знаю, что творилось у него в голове в тот день и знать не хочу. Но нормальным он уже не стал. Кажется, за следующие пятьдесят лет своей жизни он произнёс не больше десятка слов. Даже когда прибежала жена и начала кричать, он молча оттаскивал её с дороги, но не пытался успокоить. А ещё он спился… мда. После войны. Вот я и говорю — хорошо, что не видел этой сцены. Мне даже рассказывать такие вещи жутко.

***

Колонна шла через село долго. По крайней мере, для меня время тянулось, как бесконечная лента грохочущих звуков где-то там, наверху. Но и взрослые говорили, что их шло очень много: танков, грузовиков со снарядами, мотоциклов, пушек и пеших солдат. Они всё шли и шли грозной тучей, с огромными надеждами и стопроцентной уверенностью, что за пару месяцев раздавят этих коммунистических тараканов. Нас не выпускали из подвала, пока не воцарилась абсолютная тишина.

Но ушли не все. Как я понял, у нас осталось полсотни солдат, чтобы навести здесь свой немецкий аккуратный порядок: расставить людей по должностям, наладить поставки фронту, угнать десяток остарбайтеров и зачистить местность от евреев.

А Клаус поселился в нашем доме. И не просто поселился, а привёл с собой кучу обслуги, устроив из дома целый штаб. Зверьё в форме гоняло туда-сюда, гавкая по-своему, забрали у матери всех кур и сварили их в первый же день. Переломали все стулья на отопление, хотя за домом стояла полная поленница дров. Нас выселили в сарай: мама, мы семеро и отец вынуждены были спать вместе с коровами, пока немцы спали в наших постелях и срали в нашем туалете. Простите за такие подробности. Клаус ходил вокруг, как наглый арийский петух, обливался холодной водой из ведра и звал Ганса. “Ганс! Ганс!” — как сейчас помню этот наглый голос. Ганс прибегал и приносил полотенца, которыми ариец шумно вытирался. Нет, он не был его денщиком, как я понял. Что-то вроде друга. Как говорят у нас: “Вместе и до конца”. Так и у этих упырей вышло, как я вижу.

А как до этого дошло? Дайте вспомнить.

Дело было так. Жили фрицы, жили. Жили, не тужили, пока не начали партизаны их щипать, да ты это уже знаешь. Вот только Клаус стал нервным, стал на нас — детишек — смотреть искоса. На мамку мою. На отца. Всё бродит и заглядывает, думает о чём-то. Один раз он поманил меня пальцем, когда матери рядом не было, и сунул конфету. Я взял — чего уж там. Жадные мы были до любой еды, а до сладостей тем более. Фриц вдруг схватил меня за подбородок и повернул голову из стороны в сторону. Хотел чего-то понять. Теперь-то я понимаю, чего ему нужно было, а он что-то бормочет и спрашивает: “Юда? Юда?” А я говорю: “Я не понимаю. Дяденька, я не понимаю.”

“Не понимай”, - передразнил он скривившись и отшвырнул меня так, что я в стену врезался и убежал из дома, только пятки сверкали. Вроде было должно было все и закончиться на этом, но нет. Это была присказка - сказка впереди.

Страшная сказка и я не уверен стоит ли тебе это всё рассказывать. Но так вкратце опишу ситуацию.

Гитлер ненавидел евреев всей своей чёрной душой и научил их ненавидеть всех немцев. Это просто факт. Одной из целей его страшной армии было “Окончательное решение еврейского вопроса”. Одной из граней политики Третьего Рейха была полная зачистка мира от еврейского народа. Коси, немецкая коса. А для этого были созданы так называемые айнзацгруппы — они шли вместе с регулярными войсками и занимались одним: уничтожением евреев и коммунистов. Нам повезло столкнуться с Einsatzgruppe D — одной из четырёх зондеркоманд. Чёрт ногу сломит в этих их делениях. Но точно известно, что Клаус был штурмбаннфюрером этой зондеркоманды, а мы — маленькой еврейской семьёй, которая свою национальность не выпячивала. А точнее, мама с папой даже немного стеснялись своих корней. Почему — не спрашивайте, сам не знаю.

Поэтому спокойно жил нацист под нашей крышей, пока не начал что-то подозревать. А потом нас повели на расстрел.

***

- Как же так, дедушка? Как они узнали?

- Айнзанцгруппы не работали в одиночку. Их поддерживала регулярная армия, полицейские соединения и главное местные. Сейчас их называют коллаборационисты, а мы всю жизнь называли их просто “предатели”. Помнишь я говорил про мельника?

- Это он вас предал?

- Васька, да. Он водил немцев по дворам и сказал, что нам тоже нужно нарисовать желтую звезду на воротах. Это знак, метка, клеймо показывающее кто тут живет.

- Но ведь этот немец, который жил у вас… Он ведь ненавидел таких… как…

- Клаус, да. Как же он психовал. Как он орал и бегал по двору, как испугались его солдаты и вытянулись по стойке смирно и только глазами хлопали. А он бегал и орал… бегал и орал… Но бояться стоило нам.

- Деда, тебе плохо? Перестань.

- Ты вообще молчи, не с тобой разговариваю? Наворотил делов и еще меня закрывать надумал. Очень злой был Клаус, да.

***

Мы с братом спрятались за колодцем, залегли, опасаясь попасть под горячую руку бешеного фрица, и ждали, когда же он успокоится. Он ворвался в дом и вытащил во двор маму. Волочил её за волосы, как вещь, как нечто омерзительное и противное. Отшвырнув на середину двора, он начал бить её ногами в своих щегольских сапогах. Я замер от страха — никто никогда пальцем не дотрагивался до мамы. Они с отцом и ссорились-то вполголоса, и картина, разворачивавшаяся в тот день, не вписывалась в моё мироздание. Я замер, не зная, что делать, но Андрюшка не выдержал. Он выскочил и с воплями бросился на защиту матери. Размахивая кулаками и вопя, он бежал в атаку, пока я следил за происходящим полными слёз глазами. А потом из ниоткуда выскочил Ганс и пнул брата в бок. Не добежав до матери, братик улетел в сторону, как подгоняемый ветром листок, и разревелся от боли и унижения. Ганс что-то прогавкал по-немецки, и солдаты тоже лаяли, как бешеные плешивые псы. Они смеялись над плачущим ребенком, тыкали пальцами в него и подмигивали Гансу, обмениваясь шутками. Ганс был доволен собой и пыжился, как индюк. Даже штурмбаннфюрер оторвался от избиения и смеялся вместе со всеми. Не знаю, видели они меня или нет, но Клаус точно видел. Я перехватил его взгляд.

Маму он отпустил. Выпустив пар, наверное, устал махать ногами. Затем собрал чемоданы и уехал вместе со всеми «адъютантами» и Гансом. Вечером к нам зашёл мельник с парой автоматчиков и переписал всех членов семьи, приказав никуда не уходить и ждать распределения. Заодно он хотел забрать мамины серёжки, но получил в морду от немца. Автоматчики сами поделили добычу, а нашу семью временно оставили в покое.

***

Знаете, партизаны — это такая скользкая тема. Да, они были за нас и подрывали боеспособность врага. Но озлобленные от потерь немцы сгоняли свою ярость на местных жителях. У нас это происходило точно так же. Не буду вас пугать новыми подробностями — перейдём к главному.

Через неделю, ранним зимним утром, немцы вернулись в дом. Они пришли не только к нам, но и в каждый двор, отмеченный жёлтой звездой. Я видел, как они заполнили комнаты, словно вода колодезное ведро. Их было много, и они держали оружие наготове. Проклятый мельник тоже был рядом — служил нацистам переводчиком.

Нас разбудили и приказали родителям одеваться и собирать детей. Немцы рылись в вещах: выкидывали одежду из шкафов, открывали сундуки и переворачивали кровати. Всё, что представляло хоть какую-то ценность, забрали. Драгоценности, ложки, кружки, часы с кукушкой, очки, брошки, нитки со спицами, спички, вилки — они гребли всё, оставляя лишь одежду и предметы личной гигиены.

Потом погнали нас на улицу, где собирались евреи со всего села. Вели к этой чёртовой пещере.

***

- В этот день мельник предал партизан?

- Да. Это был последний раз, когда я видел свою семью.

***

Пропущу наш путь к пещере, как бедных людей гнали строем через село и снежное поле. На нас бросались овчарки, вырывались с поводков, такие же злые, как их хозяева. Я не буду говорить, сколько мы стояли, обдуваемые всеми ветрами. Вдруг начал падать кристально белый снег. Это было яркое воспоминание из страшного детства. Почему-то именно в тот день снег казался таким красивым, а природа — нежной. У мамы раскраснелись щёчки, папа выглядел моложе, а снег, шапкой накрывший его голову, только украшал. В это время немцы окружили пещеру и лопотали в мегафон.

Клаус тоже был здесь. Он шагал из стороны в сторону и поглядывал на вход, откуда должны были появиться злые "русский партизанен". Верный Ганс курил рядом и разговаривал с двумя автоматчиками, изредка бросая взгляд на друга, как верная собака. Пленники стояли кучкой: мужчины, женщины, старики и дети. Все вместе: напуганные, белые от снега, черноволосые и дрожащие. Солдаты окружили нас кольцом, надежно заперев, но никто и не пытался сбежать. Все ждали. Ждали, что решат партизаны и немцы. Чем закончится это противостояние?

А ещё пришли односельчане. Я видел их: они стояли вдалеке, не подходили к нам, но и не уходили совсем. Немцы почему-то не прогнали их. Может, хотели научить, запугать. Там, наверху, стояла наша соседка баба Галя с мужем Фёдором, рядом был бывший милиционер, по совместительству алкоголик Мишка, председатель колхоза, бухгалтерша, телефонистка, завклуба, рабочие, трактористы, шофёры, доярки — кажется, что пришли все. И мне кажется, они пришли прощаться.

— Это ужасно, дедушка.

— Поэтому мы, пережившие войну, геноцид и голод, не любим вспоминать такие вещи. Потому что это ужасно. Мы уже переболели кошмарами, когда к во сне приходит мертвый брат или едут танки с окровавленными гусеницами. С годами всё забывается, казалось бы… Но стоит напомнить себе, и ты опять там, внутри своего мёртвого прошлого.

— Дедушка, простите, что мы заставили вас вспоминать.

— Ничего. Давидка сейчас важнее меня. Каждая живая душа, даже такая, как у Давидки, невероятно важна. Мы, прошедшие войну, научились ценить не только свою жизнь. Чтобы понять, как победить врага, вы должны знать, что случилось в тот день.

***

Штурмбаннфюрер СС, уставший от ожидания, оттолкнул мельника, который всё ещё пытался что-то сказать в громкоговоритель. С ненавистью и злостью в голосе он заговорил на ломаном русском:

— Русский партизан, выходи! Это твоё последнее предупреждение! Этот ребенок умрёт, и его кровь будет на твоей совести! Я думаю, вы не настоящие мужчины, русские трусы!

А потом он закричал: "Ганс!" И меня вдруг схватили за шиворот, и в следующее мгновение я уже летел куда-то, не успев испугаться. Я даже не заметил, как этот здоровенный фриц подкрался, так был увлечён его неожиданной речью. В ушах звенело, а вокруг слышались крики мамы, ругань отца, и надрывные вопли младших братьев. Небо крутилось в глазах, сменяясь с землёй, а валенки, полные снега, тянули меня вниз. Холодный снег за шиворот проник под одежду, как ледяная рука. Дышать становилось трудно — воротник сжимал горло, как удавка. Но боль быстро закончилась, и я полетел на землю, приземляясь неуклюже, ногами вверх.

Клаус возвышался надо мной, словно Черная башня. Серая шинель и фуражка со свастикой резко выделялись на фоне ярко-синего безоблачного неба. Его хищный взгляд заставил меня ощутить резкую боль в зубах, и, доставая «Вальтер», он наклонился и, рывком, поставил меня на ноги, как куклу. Понимал ли я, что происходит и что он собирается делать? Наверняка понимал, потому что страх заполнил меня так, что ноги не выдержали, и я шлепнулся на попу. Немцы заржали, как кони, а где-то вдали продолжала еле слышно выть мама, и отец, окровавленный и избитый до потери сознания, ворочался на земле.

Нацист, не теряя своей улыбки, вернулся ко мне. От этой улыбки не спастись, не убежать. Она словно говорила: «Ну что, продолжим?» Затем холодный ствол «Вальтера» уперся мне в висок, как приговор, и я почувствовал, как мир вокруг сжался до этого мгновения, полное ужаса и безысходности.

- Последний попытка, русский партизан! Спаси русское дитя или я стрелять!

И тогда партизан вышел.

***

- Вышел? Только один?

- Сюрприз, фашисты! Да, он был один. Весь переполох, все эти взрывы и немецкие трупы - один человек.

***

Когда он появился щурясь от света это было неожиданностью для всех. Для меня, чуть не терявшего сознания от страха, для эсесовца, который был уверен, что русские не выйдут, для остальных немцев, которым уже давно надоело ждать и для всех остальных тоже.

Это был не местный Я не узнал его, как и все остальные. Чрезвычайно изможденный, даже по сравнению с местными жителями он обладал огромной черной бородой с проседями и красными воспаленными глазами. Одежда страшно изношена: худые сапоги, вся в дырах гимнастерка и потертый тулуп, до боли знакомая меховая шапка (похожую носил мой покойный дед) и за спиной автомат. Он стоял сгорбившись и сильно щурился - смотрел в нашу сторону а потом фашист ожил:

- Ласс Ди Ваффе Фаллен!

Как я понял потом это был приказ сложить оружие. Но человек из пещеры немецкого не учил.

- Не понимаю я по вашему! - крикнул он, - Это столько вояк по мою душу направили? Однако!

- Ласс Ди Ваффе Фаллен! - крикнул немец и больно ткнул меня стволом в переносицу и добавил от души: “Блятт!”

Мы смотрели на него снизу вверх. На скорченную фигурку, слабую, уже практически мертвую, но не сдающуюся. Человек вышел на смерть, но он не боялся. Он не говорил с немцем, как раб с господином или проигравший с победителем . Он говорил со штурмбанфюррером как с тупым ребенком, недалеким и неприятным.

- Вот чему ты научился в моей стране? Этому вы быстро учитесь. А ну-ка мальца отпусти!

Часть 5. Партизан

Немец оторопел. Наверное еще никто не разговаривал с ним в таком тоне. Ни в одной оккупированной стране, ни одна рабская морда не открывала свой грязный рот так широко. Они только слушали и выполняли приказы, а если нет — то были наказаны. А этот проигравший в схватке за жизнь русский, этот ходячий мертвец еще смел ему указывать! Хоть я и был страшно напуган, но все равно прочитал эти мысли на лице фашиста.

Потом вдруг грохнул выстрел рядом. Оглушительно громко, так сильно, что заболело ухо и где-то рядом кричали люди, но я их не слышал, падая лицом в снег. Немец выстрелил, но не в меня, — он просто сделал вид, что убивает смеясь. И этого мне хватило.

Понимаете, дети: вечное недоедание, истощение, усталость, нервное перенапряжение, страх — весь букет несчастий завершился цветочком на стебельке — ложным выстрелом. А я был всего лишь ребенок — не выдержал и рухнул без памяти, как мешок с мукой, неправильно поставленный у стены.

Что было дальше, рассказывать? Столько лет прошло и не люблю пересказывать сплетни, если сам не был свидетелем, но когда партизан сдавался я лежал без сознания на земле и говорят, что блаженно улыбался.

Да, он сдался сразу же после того, как фриц «застрелил» меня. Поднял руки, бросил оружие и покорно ждал бегущих по снежной тропке солдат. Смотрел безучастно и не сопротивлялся, когда его ударили прикладом первый раз.

Добравшись до врага, которого они так долго хотели поймать немцы разошлись и говорят, что избивали его больше получаса под общее молчание. Сначала били там, у пещеры, потом стащили за шиворот вниз, оставляя кровавый след на белом снегу и били еще и еще, пока он не перестал дергаться.

— Генуг! — сказал эсесовец, — Ганс! Ганс! Бринг диззе юдише кинд мит! (Приведи этого еврейского ребенка!)

Ганс послушно обернулся, потом еще раз обернулся и еще раз обернулся. Что было дальше я не знаю. Ребенка на месте не было — я убежал.

***

Когда они издевались над партизаном, я очнулся и сел. Минуту тряс головой, пытаясь осознать, почему так холодно, откуда доносятся крики и что за непонятный язык звучит вокруг. Вспоминал, что произошло, и страх охватил меня с новой силой.

Я вдруг сообразил, что меня никто не видит. Как призрак, я сидел, совершенно не замеченный ни немцами, ни русскими, ни своими же родителями. Все взгляды были направлены в одну сторону. Нацисты наслаждались местью и насилием: одни били, сосредоточившись на том, чтобы причинить боль, но не убить, а другие жадно смотрели и радовались.

Наверняка тот измученный человек, которого они избивали, убивал их товарищей и мог убить любого из них, но сейчас он сдался. «Месть — это блюдо, которое нужно подавать холодным.» В тот день было холодно, да, но чувства, витавшие в воздухе, были гораздо более острыми и пронзительными, чем любой мороз. Я ощущал, как ледяной страх окутывает меня, когда я наблюдал за этой жуткой сценой, полностью поглощённый её жестокостью.

Стоявшие кучкой украинские евреи тоже смотрели на побоище. Они держались за свои старомодные огромные чемоданы, за своих детей, и за своих жен. О чем они думали в тот момент, можно только догадываться. О том как они ненавидят войну? О том, когда это все наконец закончится или о том, что сегодня нужно растопить печь потому что похолодало?

А о чем думали люди вдалеке? Те, кому посчастливилось быть в этот день свободными. Одни жалели незнакомого мужичка, а другие (их было мало) радовались тому что теперь проблем из-за него не будет, неизвестный бородач из пещеры каламутил воду во всей деревне.

И главное, что никто меня не видел. Никто не заметил, как очнулся маленький, перепуганный мальчик. Даже родители смотрели в другую сторону и не заметили, как мальчик пополз прочь.

«Последний шанс», — подумал я тогда. Скоро «гер Клаус» вспомнит про меня. И следующий выстрел будет точным.

Я пополз перепуганной змеей, отталкиваясь от снега и проваливаясь локтями сквозь наст, а потом не выдержал — встал на четвереньки, пригнувшись, пошел вприсядку по дуге. По правую руку немцы избивают человека, по левую руку они же выстроились цепью — охраняют «юда», чтобы не разбежались. А я — маленький мальчик в черном пальтишке и черной же шапке-ушанке, наполовину оглохший и перепуганный до полусмерти судорожно пробираюсь между ними, как бешеный зверек готовый кусаться до последнего и не желающий попасться в руки.

Как они меня тогда не заметили, до сих пор не пойму. Не иначе свершилось маленькое еврейское чудо. Творец, спасибо, ага. Я карабкался на глазах у рядовых охранников и они умудрились не заметить движение. Неужели были так увлечены зрелищем? Или кто-то сверху помог мне тогда и отвел вражьи глаза? Верующим я так и не стал, ведь помог мне тогда не бог, а умирающий человек. Или все-таки бог?

***

Время тянулось медленно. Мне кажется я уже прошел на карачках полстраны, а все еще был в окружении. В каждую секунду любой фриц мог случайно опустить взгляд и заметить маленькую фигурку. Потом он крикнет «Хальт!» и выстрелит в воздух, а может и в меня. Я чувствовал толчок от пули еще не получив его, ноги слабели, руки дрожали, из глаз катились слезы, а из носа простите сопли. Холодно! А потом я просто остановился, как машина у которой закончился бензин и распластался на снегу. Идти дальше больше не было сил. Страх сожрал всю энергию. Ноги дрожали так сильно, что могли прокопать снег до центра земли. Пусть увидят, пусть найдут. В конце концов там где-то стоят мама и папа, они спасут меня и немцы могут пожалеть. Устанут убивать партизана и от меня отстанут, может и конфету дадут. Им не жалко, у них много.

Я лежал и лениво смотрел на толпу шакалов в шинелях и дергающееся в центре тело, а потом случилось кое-что. Никогда никому об этом не рассказывал, вы ребятки первые… И только потому что я невольно вас втянул в этот кошмар. Бедный Давид, пора уже заканчивать сопли жевать.

Тот умирающий человек он будто почувствовал мой взгляд. Я на секунду сфокусировался на нем, сосредоточился и увидел как дергается тело от ударов, увидел блеск начищенных сапог, увидел капельки крови на них и брызги крови, на снегу и рану на затылке. А потом человек повернулся и несмотря на то, что его продолжали бить посмотрел на меня — посмотрел прямо мне в глаза.

До сих пор помню этот взгляд. Он был такой не знаю неземной…мудрый и вечный. Я как будто посмотрел в лицо самой доброте. Не знаю, может это мое подсознание так шутит, подсовывая ложное воспоминание, но так я запомнил то мгновение. А потом он заговорил со мной.

Часть 6. Рассказ деда Захара

— Дедушка, рассказывай быстрее. Давид. Он там один.

— Ничего с ним не случится в пещере. Дослушать историю успеете. Так вот…

***

Партизан заговорил со мной. И хотя нас разделяло не меньше десятка метров я слышал его чётко. Каждое слово, каждый звук. Я даже слышал его вдохи-выдохи между словами, скрежет зубов, сглатывание слюны и хриплый рокот дыхания.

— Беги к пещере, — сказал он, и никто его не слышал, — беги очень быстро, если хочешь жить. Поворачивай всегда направо.

И тогда я побежал. Не знаю откуда взялись силы, ничего не знаю о внезапно явившейся храбрости, просто я поверил ему. Поверил этому таинственному человеку, который никак не хотел умирать несмотря на старания немцев и спасал меня — незнакомого трусливого мальчишку в нелепой одежде.

Я побежал, и, мальчики, вы не поверите…

***

— Никто этого не заметил?

— Так точно.

***

Всё повторилось. Как будто они сами по себе, а я сам по себе. Немцы и их жертва в одной вселенной, а я в другой, как в зеркале. Они как будто живые люди, а я — призрак, решивший заняться спортивной ходьбой не в самое подходящее время. Я бежал сквозь них как лезвие раскаленного ножа сквозь толстый кусок масла. Я бежал разрезая реальность на две половины: немецкую и советскую. А посередине я, как молния на джинсах. Жаль только, что партизан был не на моей стороне.

Я бежал, спотыкаясь в снегу, разрезая свежий морозный воздух и две реальности своим телом, когда врагу удалось заглянуть на мою сторону. Штурмбаннфюррер СС отвлёкся от такой приятной его глазу сцены убийства русского воина. Клаус словно почувствовал что-то: старый, хитрый волк со звериными инстинктами охотника. Он почувствовал, что упускает жертву, что «заяц» где-то рядом и уходит вприпрыжку по снегу, пока волк щелкает своим арийским хлебалом. А потом Клаус обернулся и заметил меня.

Как же у него перекосило лицо. Вы бы видели это ужасное зрелище. Как резко сузились глаза, как злобно скорчился рот и оскалились частоколом зубы, как впали щеки и резко побелела кожа. На секунду мне показалось, что он умер и разложился на месте — этот жестокий человек. Умер, превратился в скелет и всё ещё смотрел на меня.

— Ганс! — он закричал, одновременно вынимая из кармана шинели «Люгер». — Ганс! Вас махт эр?

Верный помощник здоровяк Ганс услышал его и обернулся. Он тоже разглядел меня в разрезе двух реальностей, а вместо лица у него из-под каски скалился череп. Ганс поднял автомат и выстрелил. Осколки двух реальностей посыпались в стороны со звоном, открывая новые звуки, и пропуская всех внутрь. Завизжали женщины. Что-то по-немецки закричали охранники. Прозвучала парочка выстрелов в воздух, а я бежал как самый быстрый в мире африканский спринтер. Худой, уставший, но не проигравший. Еще нет.

«Беги!» — крикнул кто-то и следом звук удара. Женский голос выкрикивал моё имя там где-то вдалеке, и я слышал топот за спиной. Тупой, равномерный и быстрый грохот тяжелых шагов. Я оглянулся и закричал. Это бежал Ганс, солдафон, прорвался сквозь грани своей немецкой реальности и теперь был на нашей — светлой стороне. Он преследовал меня, придерживая на боку болтающийся автомат, а Клаус вытянул руку, и в ней блестел начищенный, позёрский пистолет.

Жаль, что сейчас не лето. Я уже у подножия горы и можно было нырнуть в густые зеленые кусты, скрыться там хотя бы от грозного прицела немецких глаз, но только голые ветки торчали в разные стороны не прикрывая даже свои жалкие кустики. Грохнул выстрел и я споткнулся, чуть не упал, но быстро вскочил и оглянулся. Немец бежал за мной: не отставал, глазными впадинами следил за каждым моим движением. Эсэсовец опускал руку с пистолетом. Охранники подняли автоматы на изготовку и направили стволы на пленников, которые угрожающе близко подошли, наседая как живая стена. Я увидел маму, которая стояла на коленях, платок слетел с головы, черные красивые волосы разлетелись на ветру и сосульками лежали на плечах. Увидел отца, который вцепился в какого-то немца и они катались по земле, а над ними стоял еще один и водил стволом из стороны в сторону, не решаясь выстрелить.

Пещера уже виднелась в конце тропинки, черным ртом торчала в скале, и тогда Ганс, неожиданно ловко для своей комплекции, прыгнул, сбивая меня, как кеглю. А ведь свобода была так близко. Почему-то эта глухая безжизненная пещера ассоциировалась у меня со спасением и счастьем. Ведь если там выжил партизан и дал бой сотне немцев — я тоже смогу там укрыться. Я ведь свой! Я — русский. Но меня уже тащили назад. Ганс схватил меня за валенок и ухмыляясь тащил назад не обращая внимания на то, что перед ним ребенок, усталый и замерзший, непослушный и быстрый даже еще не подросток.

— Мама! — закричала я. — Мамочка! — и забился как рыба, застрявшая в сети. Не знаю, это помогло или что иное, но Ганс охнул, дрогнул и подскользнулся на ровном месте. Коварный белый русский снег скрывал ледяную ловушку для фашиста и он не устоял, спасибо тебе снег, и выпустив мою ногу грохнулся на спину и чуть даже прокатился на заднице вниз. Человек из пещеры был мертв, я увидел его безжизненное тело на почти идеально белом снегу, только в стороны от тела как щупальца расходились алые конечности-ручьи.

Я последний раз окинул взглядом низину под собой и увидел, как идёт главный эсэсовец; он шёл прямой наводкой к тропинке и смотрел вверх, на меня. А ещё он потирал руки. И уже поднялся здоровяк Ганс и уже отряхивал шинель от снега, посматривая наверх.

***

Знаете, парни. Меня ведь до сих пор мучает один вопрос. Предатель я или нет? Ведь тогда я спасся, оставив на погибель отца, мать и жителей деревни, большую её часть. Я трусливо убежал и мне сейчас почти девяносто лет, а папа с мамой не дожили до сорока. Мы больше никогда не встречались, только в моих воспоминаниях, понимаете? Мои мамуля и папуля они остались там в той разбитой на осколки военной реальности, а я ушел в сторону мирной жизни. Виноват я или нет? Трус или предатель?

— Дедушка, конечно ты не трус и не предатель. Ты был всего лишь ребенок! Даже и не думай винить себя. Нужно выручать Давидку, он хоть и придурок, но наш придурок. Как ты спасся?

***

Я ворвался в пещеру спотыкаясь и чуть не плача. Только одно желание у меня было — огромное желание выжить. Позади фрицы, впереди темнота пещеры и холод скал. Пришлось выбрать второе.

У входа весь пол был завален снегом, по которому я и побежал, оставляя глубокие следы. Тень прыгнула по каменной стене, на секунду увеличилась в размерах и я выскочил на ровную каменную поверхность. Дальше пещера резко уходила вправо и темнел проход вдалеке. Такое ощущение, что ты смотришь в длинный тоннель в конце которого крутится черная дыра. Страшно не было, адреналин хлестал орошая стены, а на входе уже вырос огромный силуэт. Первый из немцев вошел внутрь и осматривался.

Я побежал громко топая валенками и услышал «чавканье» в снегу сапог — урод бежал за мной.

Охота — очень тонкое искусство, а погоня — занятие для глупцов. Настоящий охотник выслеживает жертву долго, со вкусом и уничтожает одним выстрелом. Погоня — это соревнование тяжелого дыхания: у кого «дыхалки» на дольше хватит, тот и выиграл.

Не знаю, что там с адреналином у охотников, у жертв его сверх меры. Я побежал к спасительной тени, как жаждущий веры к церкви, как католик к папе, как ходоки к Ленину.

Пещера значительно опустилась, сжалась, и проход разветвился на два направления. Думать времени не было и я скользнул вправо. Немец уже шёл по коридору, а за его силуэтом проступила и вторая фигура. Клаус тоже был здесь.

***

Так началась эта краткая, но очень жесткая «гонка на выживание». Маленький перепуганный мальчик и два здоровых военных лба. Охота на ребенка — как это по-немецки. Знаете, что спасло меня, ребята?

— Желание выжить?

— И не только. Слова партизана. Только одно в голове у меня билось, одна мысль. «Поверни направо», «поверни направо», «поверни направо» и я ни разу не изменил себе. Если бы была возможность остановиться, задуматься хоть на секунду может быть сомнения заставили свернуть влево, но я бежал, размахивая руками, потом пошел вприсядку, потому что пещера сузилась и делал только то, что мне сказал взрослый мужчина. Привычка слушать старших она знаете ли пригодилась.

— Немцы не догнали тебя?

— Они постоянно висели на хвосте, как космические пираты из фильма про девочку Алису. Топали, тяжело дышали и тихо ругались по-немецки, но в своей тяжелой зимней форме передвигаться в узкой пещере им было тяжело, а я потеряв по дороге весь страх и клаустрофобию углублялся все глубже и глубже в толщу скалы. Сейчас задумаешься сколько тонн камней висело над головой и становится жутко. Немцы это тоже понимали наверняка, но отпустить меня не позволяла арийская гордость. Тем не менее они не стреляли и даже не кричали, боялись остаться замурованными в украинских скалах, как привет далеким предкам.

Преследователи отстали, когда от прохода осталась только узкая щель. Такая дыра в скале похожая на приоткрытый рот. Влево проход чуть расширялся, но в нужную мне сторону наоборот сужался. И хорошо, что не задумываясь я лег на живот и пополз вглубь, игнорируя страх и здравый смысл. Хорошо, что я так сделал. Потому что немцы не решились ползти за мной. Они остановились и смотрели на удаляющийся зад и только скрипели зубами — даже выстрелить боялись, а ведь такая была удобная, хоть и маленькая мишень.

Я все полз и полз, пока проход не начал понемногу расширяться, а свисающие сверху сталактиты расступались, как будто пропуская бедного мальчика. И вскоре я свалился, тяжело дыша, в небольшого размера пещерку. Она обросла выступающими со всех сторон камнями, как венами, и светилась изнутри. Не знаю, как это работает, но я видел стены, трещины, проходы в разные стороны и небольшую лужицу посредине. Пить не хотелось, а вот отдышаться и выбраться наружу наоборот. Немецкой речи я уже не слышал, фашисты отстали, наверное как настоящие герои которые всегда идут в обход, полезли искать меня кружным путем, а может заблудились когда искали выход и сдохли там оба — результат вы видели — мне удалось выбраться и поэтому я до сих пор жив. Теперь понимаю почему — осталось незавершенное дельце.

Я сидел опираясь о холодную каменную стену спиной, слушал мерное кап-кап воды сверху вниз, лениво разглядывал свисающие сталагмиты и вспоминал маму. Её черные красивые волосы, заплетенные в длинную косу, ее яркий платок и широкую теплую юбку, к которой я любил прижиматься. Вспоминал отца, его круглые очки, тонкие брови всегда немного испуганный взгляд. Теплоту его пиджака и глубины карманов из которых я тянул конфеты. Я сидел здесь, дрожа как собачка, а родители были там, под прицелами автоматов. Но исправить я это не мог, всего лишь ребенок. Поэтому я сидел и ждал когда меня спасут.

— Как же ты выбрался, дед Захар?

— Я пошел направо. Осторожно, стараясь не паниковать и всегда смотреть под ноги, чтобы не рухнуть в скрытую расщелину. Мне повезло или кто-то сверху меня хранил, но через десять минут я почувствовал довольно сильный сквозняк, завывания ветра вдалеке, а через пять минут я вышел наружу. Вы думаете, что я увидел немцев, ожидающих командира, трупы расстрелянных, мертвого партизана и полицаев, которые грузят мертвецов на телеги под присмотром автоматчиков? Нет, я тоже ожидал увидеть примерно такую картину, а увидел лето.

— Лето?

— Никакого мороза, никакого снега и завывающей белоснежной метели. Кто-то вылил ведро ярко-зеленой краски на мою реальность, как будто успокаивая после страшных переживаний. Трава вымахала по пояс взрослого мужчины, кустарники разрослись, а деревья покрылись листьями. Дорожки ведущей вниз практически не было видно из-за внезапно ожившей после зимнего сна растительности. А еще жара — Господь включил свои огромные обогреватели и с меня уже текло, пришлось скинуть тулуп, оставшись в штопаной перештопанной рубахе. Выглядел я комично на фоне жаркого ясного лета в своих валенках, теплых штанах и с одеждой в руках.

— Дед, ты просидел в пещере до лета?

— Конечно, — фыркнул дед и встал, опираясь на трость, — без еды и без тепла. Так до девяноста лет и дожил. Нет, Тимур не все так просто с этой пещерой и я надеюсь, что это чудо повторится ещё раз. Мы своих на войне не бросаем.

Часть 7. "Операция Ковпак - 2: Огневая поддержка"

Во дворе меня ждал Женька. Когда я вышел, братик висел на заборе, разделявшем хозяйства, и бешено махал руками. Сестрички были тут же — стояли рядом и с любопытством разглядывали меня, будто видели впервые

— Ну что? — спрашивал Женька, когда я перелезал. — Что дедушка сказал?

— Сильно ругался? — ковыряла в носу Верка.

Я спрыгнул вниз и присел, скрываясь от взглядов. Друзья обступили полукругом ожидая нормальных ответов.

— Не ругался. Но и ходить нам туда запретил.

— А Давидка? — заохала Наташка. — Что с ним будет? Бедненький.

Пришлось рассказать им всё.

***

— Слушайте теперь меня, — сказал дедушка Захар и на этот раз голос его звучал жестко. — И ты, Тимур, и особенно ты, Василий. Внука своего я знаю и он меня послушает наверняка, но то что с вас городских взятки гладки это всем известно. Наделаете глупостей и вернётесь в Москву, а нам потом с этим жить.

Я хотел сказать, что вообще-то мы не из Москвы, но промолчал, а дедушка продолжил говорить:

— Значит так. В пещеру больше никто не идет. Ни один из вас, ни ваши друзья — никто. Вы забываете дорогу туда и никому не рассказываете о том, что видели. Это главное. За мальчиком я сам пойду. Я это все начал, он из-за меня там, мне и выручать. За мной не идти, не следить, в неуловимых мстителей не играть. Чтобы ни одного из вас на расстоянии выстрела не видел. Я верну Давидку, но мешать мне не нужно.

Еще кулаком злобно погрозил. Мы с Тимуром только головы опустили, а потом я пошел домой еще раз пообещав, что в пещеру ни ногой. Сосед провожать не пошел, да я и не девочка, чтобы волочиться за мной.

***

— Девочка, не девочка, какая разница, — перебил Женька, — как Давида спасать будем?

— Ты дурак? — почти хором ответили сестры, — дедушка сказал нельзя.

— Взрослые всегда всё запрещают, — не струсил брат, но на меня старался не смотреть, — а запреты для того делаются чтобы их обходить! Там наш друг остался один среди мертвяков. А мы так оставим и будем ждать пока еле ходячий дед его спасет? Надо самим идти, пацаны, и побыстрее.

Я как всегда старался быть рациональной частью нашего братского союза и Женьку нужно было остудить, а потом вместе подумать, не спеша.

— Ты вообще слушал о чем я рассказывал?

— Ну, слушал, — уперся братец, — и что? Сбежал дед в детстве от расстрела. Страшные были времена. Не повезло родиться.

— Что-то не так с этой пещерой. Немцы, те что побежали за ним, так в ней и остались. Они до сих пор живы, понимаешь?

— Живы! И они взяли в плен нашего друга! Как наследники Красной Армии мы должны отбить своего товарища и уничтожить фашисткую нечисть раз и навсегда! Мой дедушка не для того воевал, чтобы я был трусом!

— Наш дед не воевал. Он на заводе всю войну пахал, делал снаряды.

— Какая разница, — бесился Женька. — Мы не оставим друга в беде.

— Ты уже его оставил, когда бежал первым, пуская слюни, из пещеры.

— Ну ты нарвался, — не выдержал малой и бросился с кулаками. Девчонки завизжали, а мы первый раз за много лет сцепились с братом в рукопашной. Он бросился яростно и не задумываясь, получил пару раз, но в итоге потянул меня за собой и мы покатились рыча, как псы. Я оказался сверху и хорошенько придавил брата к земле, но бить не смог — руки не подымались колотить брата, просто прижимал его к земле плотнее, чтобы быстрее остыл, а он рычал, вырывался и меня бить не стеснялся. А потом вдруг футболка превратилась в удавку, и мир рванул верх, а Женька остался внизу. Меня отшвырнули к воротам, и я врезался спиной в забор тяжело дыша. Ответной атаки не получилось. Между нами стоял Тимур, одной рукой поднимая Женьку, а другой удерживая меня.

— Успокоились быстро! Братья вы или кто? Успокоились! Никто никуда не пойдет! Я сам прослежу за этим!

— Чего, — начал было Женька.

— Не «чевокай»! Я деду пообещал. Никто никуда не пойдет. Мы будем ждать.

***

Сказал — сделал. Девчонки отправились домой, а Тимур остался с нами. Он улыбался, шутил, общался с бабушкой на около огородные темы и иногда посматривал в окно. Бабушка наготовила пирожков, принесла свежего парного молочка, с удовольствием общалась с нами, удивляясь модным городским словечкам и смеялась над ними вместе с соседом, но иногда так странно на него посматривала. А он постоянно оборачивался к окну, будто ждал кого-то.

Потом бабушка достала шашки и мы рубились до вечера, не выходя из комнаты. Взрослый пацан и два шкета, как закадычные друзья. Обед незаметно перешёл в ужин, и ели, как в селе, плотно: тарелка борща со сметаной плюс огромный кусок чёрного хлеба. Мне сначала и кусок в горло не лез, но потом распробовал и даже попросил добавки, но вторую тарелку уже не осилил.

— Уважаю, — кивал Тимур, — богатырский аппетит.

Бабушка и ему предложила добавку, но он отказался, поглаживая живот. «Спасибо, баба Вера, я сейчас лопну. Мы с Захаром не привыкли так питаться, у нас все по простому. Это вам пацанов нужно откармливать, а я наклониться не смогу с таким питанием. Спасибо вам огромное». А потом его позвал дед. Мы хорошо слышали, как он кричал со своей стороны забора, как и Тимур, который убежал, попрощавшись только с бабушкой.

— Вернулся, — прошептал Женька, наклонившись ко мне через стол и локтями стягивая скатерть.

— Нет, сказал я, — Только идёт на дело.

***

До самого вечера мы сидели у окна, надеясь увидеть деда, чтобы помахать ему или как-то иначе показать свою поддержку. Но он так и не прошёл мимо — возможно, пошёл огородами или свернул в другую сторону. Тимур тоже не вернулся. Солнце ушло, выскочил полумесяц и загорелись фонари. Мы легли спать каждый в своем углу. Женька отвернулся к стене и не болтал как обычно — обиделся. Я тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Как-то это не по нашему все. Не по человечески. Наделали проблем и в теплые постельки, а немощный старик пусть разбирается. С другой стороны, мы всего лишь подростки, а старший ясно запретил нам вмешиваться.

От выпитого чая хотелось в туалет, а он был на улице. Деревянная будка одиноко возвышалась на краю садочка. Из теплой кровати вылезать не хотелось и мучился я уже больше чем полчаса — больше сил терпеть не было. Откинул одеяло и соскочил на холодный пол. Женька уже дрых, судя по сопению и теперь его даже орущим телевизором не разбудить, уж я то знаю.

Я на цыпочках прошел к двери, мимо бабушкиной комнаты — её где-то опять нет. Серьезно, она спит когда-нибудь?

***

Одеваюсь и выскакиваю на крыльцо. Прохладно, но не слишком холодно. Идеальное слово «свежо». Прямо над головой ярким фонарем повисла луна. Освещает двор как на выставке фонарей — все такое сразу становится сюрреалистическое. Бабушки не видать. Слышно как сопит свинья в закрытом сарае. Не слышно кур, они у себя в сарайчике тихо сидят.

Ночь для всех закон, не только для человека. «Всем спать и не высовываться» — вот этот закон. Шмыгнул через забор соседский кот — этим хвостатым закон как всегда не писан, ночные разбойники. Прыгаю со ступенек на землю и бреду к будке туалета в саду, по пути срываю яблоко и зеваю. Как бы не влезть ногой в бомбы-вонючки, которые любят оставлять домашние животные.

И когда я уже брезгливо берусь за деревянную ручку отхожего места (там так воняет: и пауки и мухи, фу мерзость какая, хочу домой) то замечаю на пустой дороге фигуру. Не то чтобы у меня хорошее зрение и расстояние приличное, но фигурка маленькая, сгорбленная и палочку перед собой ставит. Дед Захар все-таки отправился на охоту. Сколько времени часов десять уже или полночь? Я не на вокзале, на часы посмотреть не могу. Дед идет быстро, так быстро как может идти старый человек и не оглядывается. Я прячусь за приоткрытой дверью сельского туалета, вонь накрывает как куполом сверху. Вовремя сообразил — дед смотрит в мою сторону и быстро отворачивается. Хорошо. Скрывается вдали, идет по центральной улице в сторону памятника, и дальше на выход из села, и потом в лес. Дедушка в одиночку пошел спасать Давидку, которого по логике давно нет в живых. Но если включать здесь логику, то разве прожившие семьдесят лет зомби не ломают все жизненные законы? И старый дед — охотник на зомби. Эх, детство-детство ты куда ушло. Весело ведь было. Жить было интересно.

Забыв, с какой целью пришел, мчусь по дорожке, освещенной лунным светом, в дом. Потом мочевой пузырь напоминает о себе резкой болью и я замираю. Назад в ту вонь возвращаться не охота. Смотрю по сторонам: бабушки вроде бы в саду нет — дорога пустая, соседи скрыты листьями яблонь. Ладно. В конце концов «селюки» так всегда делают. Сколько раз я видел трактористов выстроившихся вдоль дороги — руки на уровне штанов, в зубах самокрутки. Встаю под защиту куста малины и с удовольствием «обсыкаюсь». Хорошо-то как на природе справлять нужду. Вот они, прелести сельской жизни.

Бегу домой и тихонько захожу в дом. Бабушки всё еще нет, а Женька спит. В темноте ищу одежду, достаю чемодан, который собирала мама и выуживаю кроссовки, легкий свитерок и джинсы. Тихонько переодеваюсь прислушиваясь к сопению Женьки. Главное не разбудить.

Жаль, что я не привез рогатку из дома, папа не дал. Она у меня мощная, с тройной резинкой, металлическая ручка. Если вложить нормальный снаряд, то любому зомби мозги вынесет с одного выстрела. Как обидно. Если бы не тот случай, когда я случайно залепил по витрине супермаркета, а потом убежал от охранника не конфисковали бы оружие. Но зачем плакать. Оглядываюсь на бабушкин уголок и вытягиваю оружие номер два. Не такое смертоносное, но смотря для кого конечно. Решено — возьму с собой, защита мне нужна.

Одеваю капюшон на голову и встаю, когда слышу шепот.

— Васька, ты куда?

Брат сидит сверху, надо мной, завернутый в теплое одеяло и с любопытством «лупает» глазами. Ругаюсь совсем по-взрослому и советую отвалить.

— А зачем мое оружие взял? Ты разрешение спрашивал?

Ещё раз советую ему заткнуться и отвалить. Оружие верну, да у него еще есть. А сейчас пусть не мешает.

— Ну нет, — Женька соскакивает на пол и стоит, руки в боках, — я тебя самого не отпущу.

— Отвали! Бабушку разбудишь. Дай мне собраться спокойно.

— Бабушка к соседке ушла, тупой бразильский сериал смотреть, там где все кричат и руками машут. Будет через полчаса. Я ведь и позвать её могу, если с собой не возьмешь.

— Брат, — вздыхаю я, — там опасно. Не хочу чтобы с тобой что-то случилось. Я только дедушку прикрою и вернусь. Веришь мне? Не могу я его там ночью самого оставить, нельзя так. Я видел как он только что ушел. Сам, старенький, через поле через лес и в пещеру в логово нацистов. Ты как хочешь, а мне совесть не позволяет. Нужно ему помочь.

— Я с тобой, — Женька уже на полу и забирает свой чемодан из которого кое-кто стащил оружие и роется в шмотках.

— Женька, — прошу я, — не могу я еще и тебя защищать. Мне дедушки хватит. Ты вообще понимаешь, что на дворе ночь? А мы идем в лес через поле? Там и волки бродят, и собаки одичавшие. Пьяные из соседнего села могут с дискотеки идти и нас «отметелить», как Давидку в том году, помнишь?

— Да хоть оборотни, — говорит Женька, — оружие другое возьму. Радуйся, что я запасливый. Ты почему рогатку не привез? Мы бы из сережек выплавили серебряные пули.

— Папа забрал.

— Заблал, заблал, — перекривил братец, — надо было меня попросить, все бы порешал. Ладно, поздно пить боржоми, маемо, шо маемо. «Операция Ковпак — 2: Огненная поддержка» начинается!

— Мне больше нравится «Контратака». То есть мы атакуем сами не дожидаясь удара…

— Замолкни зануда, — машет рукой Женька, — Кого ещё берем?

Тут уже я его с удовольствием обламываю, нечего на брата рукой махать.

— Все спят, ты что шутишь? Дедушка говорил дома сидеть, а ты опять хочешь толпу пригнать? Я вообще-то сам собирался идти.

— А Тимур? Он же старший. Для усиления…

Я долго смотрю на младшего и молчу. Психологическая атака, чтобы в следующий раз не выёживался. А еще лучше пусть передумает.

— Тимур деду пообещал нас не пускать. Не хочешь идти — тогда оставайся. Только меня не сдавай.

— Ладно, — бормочет Женька и потихоньку собирается, — сестричек я и не собирался брать, война — это мужское дело. А Тимур здоровый, мог бы пригодиться.

Я уже не слышу его, обдумываю дальнейший план действий…

— Вот к примеру Лёха. Он там вниз по дороге живет в хате полуразваленной. Спортсмен. У него нунчаки есть. Он как влепит фрицу, так что фуражка слетит вместе с башкой.

Вспоминаю как дойти до пещеры и трудно ли будет найти дорогу ночью.

— Или Коля. Он как раз у памятника живет. Вертухи крутит и подъем с переворотом на турнике двадцать раз делает. Говорит, что его оружие это коробок спичек. Он с ним на базаре против десяти барыг стоял. Всех вырубил, они бежали роняя дерьмо.

Отключаюсь и больше не слушаю. Есть мысли поважнее.

Часть 8. Последний бой

На деда мы чуть не наткнулись на выходе из села и хорошо, что Женька уже десять минут как перестал трепать языком и спал на ходу.

Дом по правую сторону дороги вдруг зашумел, загремел дверями и мы успели скользнуть за колодец, прячась от случайных свидетелей.

"Дед Захар, — прошептал Женька, — Он там".

Я уже догадался без него, и плотнее прижался к земле — никак нам нельзя попасться сейчас.

Двое стояли у калитки и мы услышали часть разговора.

— Захар, зачем тебе мой Разбой ночью? Ты ведь с собаками не очень. Тем более немецкая овчарка. У вас генетическая неприязнь, ха-ха.

— Толик, будешь так шутить — будешь лопатой огород перекапывать а не меня просить.

— Да ладно тебе, Захар. Нельзя и пошутить. Вот вы обидчивый народ. Ну не смотри на меня так. Просто ты и мой Разбой... Как-то в голове не укладывается. Ну так что, не скажешь?

— Мы еще днем договорились. Ты ничего не спрашиваешь и никому ничего не рассказываешь. Если не вернусь — внуку поможешь. Документы я сказал где лежат.

— Жутко звучит, Захар. Ты меня не втягиваешь ни в какие делишки? Мне проблемы не нужны.

— Какие проблемы, сосед. Ты посмотри на меня. Лучше скажи Разбой твой, соответствует кличке или неь?

-Да ну тебя. Разбойник кого хочешь порвет, только команду дай.

— Ну и ладушки.

— Дед Захар, — это Колька, судя по голосу тоже вышел и рядом со взрослыми крутится, — а зачем тебе требуха? Разбой такое есть не будет, он разборчивый.

— Так, малой а ну в дом и спать!

— Ну папка! — обиженно затягивает Коля, но домой уходит и сосед сам не выдерживает.

— Дед Захар. Ну мочи нет, интересно же. Зачем тебе требуха и соль? А бензин? Ты на охоту или что? Ничего не понимаю, не мучай меня.

— Толик, мы договаривались.

— Ну да, договаривались. Но гложет меня, изнутри, веришь? Ты ведь не собираешься председателя... того? Или участкового? Ты извини, конечно, но собака моя. Я ведь крайний буду.

Небольшая пауза и мы с братом замираем, вслушиваясь так, что уши скрипят, а потом гавкает нетерпеливо Разбой и дед смеется:

— Дядя Толя. Ты дурак? Я войну видел, я ценю любую жизнь. Не нервируй меня. Давай рюкзак.

— Там канистрочка внутри. Может помочь?

— Нет, Толя, не нужно. Но все равно спасибо. Пойду я.

— Дед.

— Ну что?

— А топор тебе зачем? Требуха ведь это.

— Веток нарублю. Костер распалю. Спички взял, не беспокойся.

— Ага. Не нравится мне это, Дед Захар. Взгляд у тебя странный. И документы эти. «Не вернусь»... Может я с тобой пойду?

— Спокойно ночи, Толик. И не ходи за мной. У меня топор и злая собака.

Так и не договорившись они разошлись. Дядя Толя еще долго стоял у калитки и смотрел вслед дедушке Захару, а мы замерли, боясь дышать. Потом он вздохнул, выбросил сигарету и ругаясь вполголоса вернулся домой.

***

Догнать деда было не трудно.Женька окончательно проснулся и пытался общаться, пытался понять, что мы будем делать дальше. Я молчал, потому что чувствовал себя очень глупо. Дед явно взял арсенал пострашнее чем наш, теперь когда я думал о своем оружии то мысленно краснел.

— Он входит, — прошептал Женька, — голос его дрожал как у маленькой оперной певички, да и я занервничал, когда увидел дедушку у Пещеры с большим рюкзаком и овчаркой на поводке.

— Идем за ним. Только осторожно?

****

«Есть ли у вас план мистер Фикс?» Так говорили в моем любимом мультике.

Был ли у меня план? От него было только громкое название и ничего больше. У меня только желание помочь, защитить старого человека и выручить друга. А как это сделать? Наверное как в любимых фильмах, шашки наголо и в атаку, а думать будем потом.

Мы пошли следом и я первый осторожно пересек границу нашего и подземного мира.

— Женька, только очень тихо. Чтобы ни звука.

— Оружие доставать? — спросил брат, но я видел, что он уже сделал это и махнул рукой.

— Я не уверен сработает или нет. Не спеши стрелять, только в крайнем случае.

— Сработает, — уверенно сказал Женька, — это же нечисть. Пошли.

И мы пошли.

Кружили не долго, дед не успел уйти далеко. Минут двадцать и пара поворотов направо и мы чуть не наткнулись на деда,сначала послышалось рычание. Пес явно почувствовал что-то и смотрел в нашу сторону, я еле отскочил назад и замер.

— Что такое Разбой? — спросил дедушка, — Почуял кого-то?

Он прислушался и мы затихли, как крысы за углом, прижавшись к холодной стене. Женька толкал меня в бок, но я не собирался выходить. Не хотелось отвлекать деда именно сейчас.

— Нет, с той стороны они не появятся — оттуда мы пришли. Сидеть! Сидеть! Вот так, сиди и не мешай.

Женька сделал круглые глаза и зашипел, как старый чайник и мне пришлось выглянуть. Дед Захар спиной к нам разрывал упаковку с солью. Разбой сидел рядом и смотрел на его действия с неодобрением и даже с презрением, написанным на морде. Рюкзак стоял рядом, топор облокотился о стену, а дед тем временем перевернул пакет и сыпал соль на пол. Медленно пошел по кругу высыпая белую густую плотную дорожку.

— Ого,- прошептал мне горячо в ухо брат, — колдуй баба, колдуй дед. Это святой круг.

Я посмотрел на него и Женька закивал, подтверждая мысль:

— Как в фильме про Фому. Помнишь? Где он круг чертил и ведьма пройти не смогла.

Точно. Только в кино был мел.

А дедушка тем временем открыл вторую упаковку соли и пошел дочерчивать круг.

— Главное чтобы не было разрыва, — горячо шептал Женька, повиснув у меня на плече, — иначе мертвец проскочит.

Старик оглянулся и мы нырнули назад, еле успев. Хорошо, что здесь темно и дед подслеповат — не заметил. Но вот пес очень странно посматривает.

Дед тем временем достал какое-то мясо из рюкзака и начал выкладывать из него дорожку.

— Ооо, — простонал Женька, восхищенный и теряющий контроль над своими эмоциями, — круто!!!

— Что? — прошептал я и оттащил его назад, — что он делает?

Мясная дорожка тем временем все увеличивалась и дед скрылся за поворотом. Пес ждал послушно на месте.

— Я не знаю, — восхищался шепотом Женька, — но круто...

— Понятно. Мне кажется, что это приманка.

— Мне тоже так кажется, — радовался Женька.

— Возвращается, тихо.

Дед вынырнул из темноты как призрак с куском мяса в руке и вернулся к Разбою. Достал железную мисочку и наложив туда каких-то мерзких потрохов дал псу. Тот от угощения не отказался.

— Кушай — кушай, — сказал дедушка и вздохнул, — набирайся сил.

***

Когда овчарка наелась, дедушка тяжело вздохнул, намотал поводок на руку, взял топор и опять вздохнул. Положил топор. Уселся. Посидел вздыхая еще пару минут и поднялся во весь рост. Пёс внимательно следил за своим временным хозяином и не мешал, подал голос только когда дед закричал :

«Komm her Sturmbannführer!»

Разбой тут же вскочил и залаял, громко и яростно. Звук лая отскакивал от стен пещеры и носился как взбесившаяся шаровая молния. Женька схватил меня за руку и дернул:

— Что он сказал, Вася?

— Вроде бы иди сюда, штурмбанфюрер! Я точно не уверен. Молчи, - я выдернул руку и отпихнул брата, пусть не толкается. А собака вдруг завыла, так страшно, что если бы не брат я бы точно сбежал. А Женька опять вцепился в руку, неистово дергал меня и шептал:

— Вон он идет, Васька, он идет, смотри, он идет!

Сначала появилась огромная тень, которая как жидкий терминатор перетекала по стене меняя форму. Потом появился мертвый нацист, и это было жуткое зрелище — ходячий мертвец, человек практически без плоти двигался как живой — уверено, спокойно и даже лениво, как папа когда выпьет много пива. Нужно будет ему сказать, что он пьяный похож на фашиста.

Потом пришла вонь. Мерзкая, вонючая вонь которую сравнить нельзя ни с чем, разве что с вонью от разложившегося трупа собаки — у нас под подъездом такая почти месяц валялась — никто убирать не хотел, я запомнил этот мерзотный запах

Мертвец явился один.Он шагал по кроваво-мясному следу аккуратно переставляя ноги в дырявых сапогах стараясь не наступить на разложенные припасы и первыми его словами были русские:

— Что это за такой мерзость?

Мертвец наклонился и поднял двумя пальцами кусок каких-то кишок, рассмотрел и отбросил на стену, там они и прилепились. Он остановился метрах в пяти от дедушки и подобие улыбки раздвинуло гнилые губы.

— Привет, маленький беглец.

Дед стоял уверенно, это чувствовалось в его осанке. Он больше не вздыхал и не втягивал голову в плечи. Он держался как герой. Как стоял солдат в фильме — со связкой гранат против огромного танка. Только вместо гранат у него был туристический топорик и рвущаяся в бой собака. Вот это я называю старая школа. Мой папа так бы не смог. И Женька не смог бы. А вот я. Я наверное смог бы.

— Ты хорошо заговорил по-русски, герр Клаус,- голос у деда спокойный, мужской. Если Женьку сейчас спросить о чем-то он запищит, как крыса а дед говорил «ровно».

— Я имел много время, чтобы научитса. К тому же нашел учитель, — немец вдруг опустился на одно колено и зачмокал тем, что осталось у сс-овца вместо губ. — Какой хороший пес. Как зовут твой пес? Иди сюда. Иди сюда, хорошо.

— Ты ему не нравишься, мертвец, — холодно ответил дед.

— Я люблю собака. Немецкий овчарка больше всех. Они хорошо загонять еврей. Иди сюда, хороший собака.

— Разбой, сидеть! — дедушка осадил пса, который рвался с поводка, собираясь порвать немецкую униформу на лоскуты.- Где ребенок, которого вы схватили, Клаус? Быстрее отвечай или я спущу пса.

«Ой-ой — прошептал Женька, — сейчас начнется.»

— Зачем ты рассыпал соль? — немец провел пальцем по крови и посмотрел на него задумчиво. — Зачем стоишь в этот круг? Ты думать, Ганс вампир из Румыния? Ха-ха-ха!

Он вытер палец о камень, оставив на нем кусочек плоти и запрокинув голову заржал, как лошадь. Дедушка Захар терпеливо ждал пока он заткнется: собаку не отпускал и из круга не выходил.

— Где Давид? Мальчик жив?

— Конечно,старик. Маленький цыган жив. Он здесь в пещера.

— Верни его и я уйду! Иначе сначала спущу пса, а когда он порвет тебя, то оболью бензином останки и подожгу. Сила пещеры тогда уже не поможет.

Немец медленно поднялся и повел плечами разминаясь. Пыль посыпалась с него как с египетского саркофага. Он возвышался над дедушкой почти на полкорпуса, такой был здоровый, чертов фашист. Он занес ногу, чтобы шагнуть да так и стоял, как наказанная балерина потому что Разбой уже хрипел, задыхаясь от ошейника, так хотел вцепиться в мертвецкую глотку — дедушка еле удерживал пса, тот как будто с ума сошел, только слюни летели из пасти.

— Посмотри на меня, старик. Ты думаешь мы боимся умереть? Ты знаешь сколько я уже здесь, в пещера? Ты знаешь сколько я думал о смерти?

— Все боятся смерти, фашист.

Дед был крут как скала. Нет,круче, чем скала. Пещера расступалась перед его крутостью. Мы с Женькой видели это, но сс-овец не уступал ему в силе. Они стояли друг напротив друга, как два ковбоя — седой старик с собакой и топором против ожившего мертвеца.

— А ты? Ты боишься, старик? Сможешь обменять свою жизнь на жизнь мальчик? Я выпускать Давидка, а ты остаться здесь. Я не тронуть тебя, просто обрекать на такие же страдания.

Дедушка Захар молчал. Я видел как крепко обхватил он ручку топора, как дрожал его локоть от напряжения и как он машинально отдергивал обезумевшего пса.

Немец заулыбался, оскалив черепушку:

— Вижу. Боишься, трусливый еврей. Ты как был трус и есть трус сейчас. Ты скрылся как трус в круг. Ты взял мальчик охранять тебя? Нет, русский проиграть войну с такой глупый молодежь. И я хочу это видеть. Предлагай тебе второй сделка, трусливый еврей. Выведи меня отсюда и получай мальчик Давид, если он захочет уйти. Мне надоел этот пещера. Я хочу на война. Давай-давай! Думать. Позвать меня.

Он вдруг выбросил вперед руку, дед только успел ахнуть и кинжал обязательно должен был впиться ему в горло, по всем законам физики, но тот будто ударился о невидимый барьер и рухнул на землю, громко зазвенев.

-Де Аш, — судя по всему грязно выругался немец. Пес на секунду заткнулся и обнюхивал лезвие, пока Захар не забрал оружие у него из под носа.

— Разбой, как же ты меня подвел. Не такие вы и умные немецкие овчарки,как люди рассказывают. Эй, кто там прячется, выходите!

— Это нам, — прошептал Женька, — Братик, что делать? Мы попались, Васька.

Я прижался спиной к стене и чувствовал как сердце колотится о спину, грозясь пробить дырку сзади.

— Выходите, или я спущу пса! Тимур, ты?

— Ой-ой, — причитал Женька, — там мертвец. Мне страшно.

Мне тоже было страшно, но один из двоих должен сохранять спокойствие. И как старшему брату первому получать, первому сдаваться и принимать бритву в подарок на Новый Год вместо плеера — мне.

— Держи оружие наготове. Прятать поздно, мы выходим, — и я шагнул держа ствол наперевес, как заправский автоматчик. Ноги почти не дрожали, зато руки... Попасть в таком состоянии во врага можно только в упор. В этот миг я понял как был не прав, что полез сюда, в эту каменную ловушку, еще и брата за собой притащил на смерть. Женька всхлипывая шел за мной.

Дед и немец смотрели на нас: Захар в полоборота и глаза его расширились от ужаса, немец заложив большие пальцы за ремень и ухмыляясь во всю черепушку. Даже собака смотрела на нас непонимающе, в её глазах читалось «Ну вы и дураки, пацаны».

— О! Русский ребенок вооружен игрушка! Ха-ха-ха! Ганс, иди смотреть!

Дедушка постарел на много-много лет, когда мы вышли. В тот момент я понял, что брать с собой на смертный бой водный автомат, заряженный святой водой украденной у бабушки, не лучшая идея. Сине-желтый пистолетик брата выглядел совсем детсадовским. Если бы дед не был полностью седой, то побелел бы тогда до конца. Морщин у него точно прибавилось, лицо старело буквально на глазах, казалось, что он сам превращается в живой труп, но когда дед заговорил голос у него был все еще живой и почти не злой.

— Что вы здесь делаете? Я ведь говорил не приходить. Где Тимур?

— Он дома, дедушка Захар. Мы не сказали никому, что идем на помощь.

Немец сказал что-то типа «Хохо!»

— Как же вы меня подвели, ребята. Как же подвели...

— Хороший компания это всегда зер гут! Мальчик знает как выйти на свобода и поможет дядя Клаус, а за это получит вкусный немецкий шоколада.

Он достал какую-то красную бумажку помахал ей и спрятал в шинели:

— Вкусный шоколада! Для Клаус и Ганс — свежий морозный воздух, для мальчик — шоколада и майн черный берет с орлом. Стоит много рублей. Хотеть?

— Берет мой!

Все замерли как в конце «Ревизора». Немец натужно улыбаясь, дедушка открыв по-детски рот, Женька вообще глаза так распахнул, что они грозились выкатиться, а себя я со стороны не видел. Зато хорошо рассмотрел тень нового участника представления.

— Хайль Гитлер! — звонко почти по-пионерски выкрикнул Давидка. Он как будто и не изменился за сутки плена. Только натянул платок на шею и на голове болталась огромная каска с изображением орла, которую он придерживал рукой.

— Однако, — выдохнул дедушка.

Немец был невероятно доволен. Он поманил Давидку, который его совсем не боялся и обнял одной рукой, гнилые пальцы постукивали по детскому плечу.

— Я-я! Вся молодежь на службу фюреру. Это мой учитель русский язык. Гитлерюнге Давид. Майн киндер.

— Привет, пацаны!- Давид смотрел на нас и улыбался, мне кажется он был тогда счастлив. — Долго вас не было. Забыли про меня? А я тут друзей нашел.Сильных и верных. Знаете как они любят говорить? Вермахт на войне своих бросает.

— Чего? — вспылил Женька, — ты что мелешь, емеля?

— Быстро в круг! — закричал Дедушка и я вздрогнул. Нас накрыла тень, кто-то еще был здесь и зашел он с черного хода. — Ко мне оба!

— Ганс! Схвати пацана! Schnapp dir das Kind!

Что он говорил мы поняли без перевода. Потому что из ниоткуда появился Ганс, тот самый помощник из рассказа деда, тот самый скелет которого мы нашли в пещере теперь стоял у нас в тылу.

«Ко мне!» — закричал дед Захар, но мы не успели, немец резко, как атакующая кобра, наклонился и схватил моего брата. Женька закричал и выронил пистолет, который ударился о твердую землю и остался лежать неподвижно, а Женька бил ногами и руками, крутился, вырывался и кричал, надрываясь. Я поднял автомат (чехословацкий, отец где-то достал по блату, подарил Женьке на ДеЭр) и начал качать. Чтобы выстрелить нужно хорошо подкачать помпу и чем лучше накачаешь тем дальше выстрелит. Я не успел подумать об этом тогда, просто качал и качал и качал, не отрывая взгляда от брата.

«Фас! Взять его!»

Мимо пролетела серая молния. Разбой наконец обрел свободу. Поводок еще тянулся по земле, когда он взлетел и вцепился в горло скелета. Ганс завыл и отпустил Женьку, который резко упал на задницу рядом со своим пистолетом и заплакал. Скелет кричал и крутился вокруг своей оси, пытаясь сбросить пса, но сила укуса у немецких овчарок достигает 100 кг, почти без конкуренции среди собратьев. Первый заводчик хорошо постарался как и его последователи.

— Найн! — кричал Клайс, — Найн!

Он не мог прорваться на помощь, потому что дедушка благоразумно начертил круг, перекрывая узкий проход и немцу пришлось бы бежать в обход, но в бою всё решали секунды, даже в таком как наш. Я поднял автомат на уровень глаз и прицелился, заряд бы готов. Скелет крутился вместе с собакой и пытался сбросить её, или хотя бы прижать тушку к стене, раздавить — задушить. Я медленно втянул воздух успокаиваясь.

— Огонь по фашисту! — смеялся дед — Пли!

Я мягко нажал на спусковой крючок. Струя неожиданно мощно вылетела из встроенного баллончика и пройдя сквозь ствол четко влетела мертвецу в спину, оставляя мокрое пятно.

— Попал, малыш!

Сначала показалось, что ничего не вышло, не действуют старинные методы, а потом рваная шинель на спине мертвеца задымилась и он завыл. Нет, он не сгорел в священном огне, рассыпаясь в пепел, но ему было больно. Дым повалил рваными клочьями и Клаус выл, а дед кричал:"Еще, малыш!«

Я шагнул ближе и выстрелил еще раз. И еще.

— Смерь фашистам! — радостно кричал брат, а Разбой рвал на части дымящийся скелет.

— Отвернись, Женька, — крикнул я, нечего было ему туда смотреть, маленький еще. Отвлеченные маленькой победой мы все, включая дедушку ошиблись, а ошибки на войне не прощают. Мы отвлеклись и заплатили за это. Совершенно случайно я обернулся,чтобы посмотреть на дедушку и заметил как на животе по камням проехался Давидка. Он подъехал и уткнувшись в нарисованный круг, энергично руками разгреб соль в стороны. Я даже не успел крикнуть «Нет», — когда немец ворвался внутрь, отпихнув ногой предателя. Он схватил старого человека: здоровый, наверное мускулистый при жизни солдат и развернул деда лицом к себе. А потом вгрызся с рычанием ему в горло.

Так быстро все это произошло. Мы ничего не успели сделать. Ни единого шанса прийти на помощь и даже пес не успел, он был занят вторым противником, когда первый рвал грудь ветерана.

— Разбой! Взять его! Возьми его! Фас! — кричал Женька и голос у него сорвался, потом еще месяц брат хрипел, а я просто стоял оцепенев и нажимал на крючок. Воды в игрушке больше не было.

Давидка на коленях ползал вокруг, расчищая проход от соли и поглядывал на нас. На пальце у него блестел перстень не по размеру и на морде улыбка не по возрасту. Каска слетела еще раньше.

Немец отпустил деда и тот упал на землю. Разбой уже летел рыча и прыгнул, когда сверкнула сталь. Кинжал вонзился собаке точно в горло, потом удар по брюху и еще и немец отбросил мертвого пса. Оружие Клаус вытер о штанину.

— А теперь показать выход, либе кинда!

— Бежим! — крикнул брат и я швырнул бесполезную игрушку в Давида. Немец шарахнулся и по-бабски закричал, дав нам фору. И еще кое-кто помог нам тогда.

Женька бежал впереди и не забыл подхватить пистолет, я за ним и только на мгновение позволил себе оглянуться, чтобы оценить угрозу. Фашист уже шел за нами, когда дедушка Захар вдруг ожил, сел, схватил его за ногу и потянул к себе. Давидка и немец закричали одновременно и я свернул за угол. Догнал брата в два прыжка и схватил за руку.

— Нет.

— Что нет?

— Не туда. Не веди его на выход.

— Там дом, — запричитал Женька, — там бабушка, там милиция, Тимур. Нас спасут.

— Нет. Нельзя врагу сдавать позиции. Я чувствую это и ты ты тоже.

В проходе уже шлепали шаги и грохотала увеличиваясь немецкая ругань, времени оставалось совсем мало.

— Согласен, — сказал брат, — Сыграем в Сусанина.

Часть 9. Игра в Сусанина

Кто такой Сусанин, все ещё со времен школы знают. Старик, который поляков в болото завел. Мы собирались закружить немца.

— Блина, — крикнул Женька.

— Что?

— Пистолет течёт, ударился где-то, треснул.

Женька старательно подкачивал его, чтобы быть готовым к выстрелу, и тут такая неудача.

— Быстрее, он догоняет. Если приблизится - стреляй в морду!

Мы поворачивали все время налево. Я понял, что если начнем петлять, то и сами здесь останемся - времени помечать дорогу нет, времени подумать и запомнить путь тоже нет. Поэтому - только налево. Немец ругался где-то вдали, но уже вполголоса, и не отставая упорно шел за нами.

С каждым нашим шагом становилось все темнее, проход сужался. Сталактиты, свисающие сверху, становились толще, впивались в землю, приходилось их обходить. Потолок неумолимо опускался. Клаус ругался и звал нас где-то там, позади, но пока не догнал.

— Смотри под ноги, — прошептал я брату, — тут можно в расщелину провалиться.

— Давай я первый пойду, Васька. У меня глаза, как у совы.

Он передал мне пистолет, и мы пошли ещё медленнее. Запястье сразу стало мокрым, вода действительно протекала сквозь пластмассу.

Звуки шагов гулко отражались от стен пещеры, будто бежали впереди нас, немец рычал где-то в другой реальности. Я держался одной рукой за шершавый камень сбоку от себя, делая осторожные шажки.

— Налево? — спросил Женька.

— Да. Он уже отстал. Может свернул где, слышишь, как он далеко?

— Ага. Холодно, брр. Тут узкий проход налево, почти окно, а вправо норм. Может вправо?

— Нет. Давай в окно, только посмотри что там - осторожнее, чтобы обрыва не было.

По очереди мы пролезли в очередную пещеру, напоминающую небольшой полукруглый зал с бассейном посредине.

— Вода, - выдохнул Женька, — интересно, там глубоко?

— Даже не думай проверять. Почему тут так светло? Идем вокруг озера, там еще проход.

В этой пещере действительно было светло, шел свет из дальнего прохода. Женька уже заглядывал осторожно в воду, когда я схватил его под локоть.

— Ты чего?

— Пошли, времени нет на игрушки.

Вода стояла неподвижно и это пугало. Мы почти прошли до середины, когда в дыру, из которой мы сюда явились, сунулась нога обутая в сапог.

— Штейн! - крикнул немец, и рухнул в нашу пещеру. — Стой! Я буду стрелят!

Не знаю, когда он успел его добыть, но немец действительно держал в руке шмайсер.

— Бежим! — Женька погнал вокруг подземного озера сломя голову, не оглядываясь. — Бежим, Васька, он не выстрелит, ржавый весь!

Я побежал, каждую секунду ожидая выстрела в спину. Немец бежал следом, я слышал топот сапог.

— Стоят, мелкий мразь!

Женька вылетел в проход, я за ним, и погоня продолжилась. Катакомбы вились как кровеносные сосуды, разветвлялись, делились на два-три, четыре прохода. Мы всегда ныряли налево, брат соображал быстро, а я просто старался не отстать, и не потерять его из виду. Немец лез следом, шумел как танк, грозясь отправить нас в первую же польскую печь и на опыты к какому-то Менгеле.

Проход летел за проходом, поворот за поворотом, я уже сбился со счета, когда увидел “свет в конце туннеля”.

— Нет, — крикнул Женька, — я не виноват!

— Все нормально! Назад нельзя. Скорее всего, тут другой выход!

Мы бежали к выходу, а фашист спешил сзади.

— Не понял…— сказал Женька, и мы вылетели наружу.

Зима. Снаружи была зима. Если бы не тот факт, что зашли мы летом, то ничего особенного. Деревья, с огромными шапками снега на кронах. Земля, укрытая белым и только там, где проезжали тяжелые машины и танки чернела грязь или пробивался кустарник.

— Не понял…

Внизу стояли всамделишные танки. На танках, под танками, рядом с танками спали на мешках измученные люди, закутанные в белые маскхалаты. Горели костры, вокруг костров тоже спали бойцы в ушанках, подложив под головы скатки, пулеметы, ящики из-под снарядов. Многие курили, передавали друг другу папиросы. Патрульный бродил с автоматом на плече, но в основном люди спали. Коптило несколько походных печек.

Над костром бойцы повесили котел, что-то мешали в нем большой ложкой, и тихо смеялись своим шуткам.

— Это же… — сказал Женька, потирая в момент покрасневшие от мороза уши, — это же как на войне… Кино, что ли снимают? А зима почему?

Клаус выскочил на улицу.

— Хальт, руссиш кинд! - заорал он, и выстрелил в воздух, да так и замер с поднятым автоматом. Патрульный замер на месте, открыв рот, буквально на секунду. Солдаты просыпались, поворачивали головы на звук, зевали, недовольно озирались. Часовой смотрел на Клауса, снег мягко падал прямо мне на нос, снежинки таяли, стекая каплями. Я вытер сопли, и приготовился героически встретить смерть.

— Мыкола, — сказал кто-то, четко, как в мегафон, — ты что же это, гад, врага в тыл пропустил?! Под трибунал захотел?

Тот, кого назвали Миколой виновато затоптался на месте, поднял автомат в нашу сторону.

— А ну-ка хлопцы, лягайте на землю! Швыдко!

— Ложись! — закричал я, и плюхнулся на пузо. Снег неприятно забился под футболку. Брата просить не нужно было.

Загрохотали выстрелы. Клауса затрясло так, будто его били током. На шинели, и так почти развалившейся, появлялись новые дыры. Шмайсер выпал из костяной лапы, берет слетел с головы и остался лежать в снегу.

Мы слышали шум, крики, залаяли собаки, а Клаус все еще был жив.

— Ганс, Wo bist du, mein Freund — простонал он, и потянулся за оружием. И тут вступил Женька.

Вы не поверите. Он сам потом не верил в то, что сделал. “Как-то само вышло, — говорил потом братик, — на инстинктах. У немца автомат выстрелил, вот я и подумал, что пистолет тоже заработает”.

Женька развернулся на животе, вырвал у меня игрушку и открыл огонь по фашисту с криком “Ура! За Родину!”

Тот как раз шагнул ближе и жалкие струйки воды попали фрицу прямо в оскаленный череп. По крайней мере так Женька потом рассказывал и не один раз. Из лежачего положения, да.

Зато я увидел как дым повалил из глазниц, из оскаленной пасти, из ушей, и даже пробился сквозь воротник. Опять затрещал ППШ, к нему добавился еще один. Немец выронил автомат, завыл на равнодушное солнце, а потом Ганса разорвало на куски. Не было крови, мяса, просто серые сгустки и лоскуты одежды разлетелись в стороны. Череп подлетел вверх и покатился вниз к военным, подпрыгивая..

— Живые, хлопчики?! - кричали снизу. Я медленно поднялся, на нас смотрела вся рота вставшая на привал возле нашей пещеры. Часовой улыбался:

— Хлопчики, а вы откуда? Местные? А ну ходите сюда!

— Так точно! — улыбаясь, заорал Женька, и успел сделать шаг вниз.

— Бежим, — проскрипел я уголком рта. — Бежим быстро. Ты что, дурак, не понимаешь?

— Хлопцы, а вы местные?

Тот, кого называли Микола уже поднимался по тропинке. Автомат он повесил на плечо и, улыбаясь, протягивал руку. — Бежим!

И мы побежали.

***

Кто-то крикнул “Стоять!”, кто-то крикнул “Держи их”, кто-то пообещал трибунал, а мы нырнули обратно в лабиринты пещеры. Никто не ждал нас там, внизу, чтобы повесить на грудь медаль героя. Странно одетые мальчики и мертвец в эсэсовской форме за их спинами. Чудесная картинка открылась нашим солдатам, измученным тяжестью войны.

— Направо, идиот! — прошипел я, — Постоянно направо!

И мы побежали направо. Бежали очень быстро, оставляя белые снежные следы. Не знаю пошел ли за нами Микола, но больше мы растерянного солдата не видели. Тоннели начали выкручиваться в обратную сторону, озеро мы не встретили, только мелькали сталактиты, сталагмиты и угрюмые холодные стены темных проходов.

— Стой, — сказал Женька, и замер, - слышишь?

Где-то кричал Давидка. Мы прислушались, стараясь одновременно разобрать слова и заметить приближение красноармейца, если он явится.

“Пацаны! Вася! Женька! Наташа!”

— Надо его найти, — сказал Женька, — мы своих не бросаем.

— Да этот гад пусть тут хоть всю жизнь бродит, вместо Клауса! Предатель!

“Парни! Где вы! Женька! Друг!”

— Но…

— Если мы сойдем с пути, ты уверен, что мы сможем вернуться домой?

— Конечно. Будем помечать повороты, рано или поздно выйдем. Да и искать нас будут.

— А почему немцы за восемьдесят лет не вышли? Думаешь фрицы глупее тебя? А почему они были живы столько лет?

— Не знаю. — пробормотал брат неуверенно.

— И я не знаю. Ты все еще хочешь свернуть?

— Ну он же один там.. Хоть и предатель, а жалко. - растерялся Женька.

“Женька ты где, брат?”

— Не брат ты мне, гнида нацисткая!

“А, вот вы где!” — раздался звонкий голос где-то близко.

Послышался какой-то шум, застучали мелкие камни, посыпавшиеся откуда-то сверху. Где-то вдалеке гулко ухнуло, земля дрогнула под ногами, по всей пещере пошел нарастающий шорох, волна каменной пыли вырвалась из дальнего свода и накрыла нас с головой.

— Бежим, — крикнул я. — Бежим изо всех сил! Ты знаешь, куда!

Этот голос он напугал меня даже не тем, как изменилась интонация, какая мягкая она стала. Это само по себе было жутко, но было кое-что еще. И поэтому мы бежали не останавливаясь, пока не выскочили наружу.

***

Черная дыра пещеры осталась далеко позади. Еще дрожа от переполняющего тело адреналина мы шли домой.

— Вот это да, — сказал брат. — Это все с нами было?

— Получается так.

— И мы никому не расскажем?

— Нет. Нас прибьют тогда.

— Из-за деда Захара?

— Из-за всех. И деда мы подвели, и Давидка там остался. Да мы и не спасли бы его. Он там уже в гитлерюгенд наверное вступил.

— Думаешь, он там мертвый лежит?

— А ты не слышал как он нас звал? Как будто заманивал, гад. Чтобы мы тоже там остались, навсегда.

Женька остановился и посмотрел на меня.

— А то другое. Ты тоже это слышал?

Дальше мы шли молча, я думал что сказать бабушке, если попадемся, и Тимуру, если будет спрашивать про деда. Брат пытался понять, что именно он услышал в пещере. Я тоже часто вспоминаю. Тайна, которую стоило бы разгадать.

“А, вот вы где!” — сказал Давидка.

“А ну-ка, постой, внучок”, — сказал еще кто-то.

А потом шум борьбы…