Песчаная Буря

Глава 1

«Ибо где сокровище ваше, там и сердце ваше будет» Мф 6:21

Лысый кот – сфинкс, сев перед ножкой стола, начал точить о мебель когти. Звонкий мужской голос окликнул его, наверняка ругая за порчу имущества, что заставило его на мгновение остановиться, зло посмотрев на дверной проход. Тут послышались голоса, разговоры. Где-то скрипнула дверь, открываясь. Сфинкс не спеша вышел из комнаты и оглянувшись, заметил, что одна из дверей не закрыта до конца. Существо поддело лапой дверь, дабы предоставить себе доступ к недоступному помещению, и вошло внутрь.

Это была небольшая светлая комната, светлая не только от того, что она находилась на солнечной стороне, но и из-за светло-серых тонов обоев, пола и мебели. Говоря о мебели стоит отметить, что в помещении стояло только необходимое: кровать, письменный стол, стул, и шкаф. Окно было занавешено жалюзи, так что свет пробивался сквозь полозья тонкими полосками, освещая лицо юноши, мирно спящего на кровати.

Кот, дернув розовой шкурой на спине, запрыгнул спящему на грудь и лег, замурлыкав. Человек не проснулся и лишь вздохнул сквозь сон. От дуновения вздоха юноши сфинкс покрылся складками, и желая, чтобы на него перестал дуть холодный воздух, поставил на губы парня лапу, растопырил пальцы, выпустив когти, и с силой сжал кожу на лице спящего, впившись в нее.

Молодой человек открыл глаза, зашипев от болезненного ощущения на своём лице. При виде страшной лысой морды перед своим носом он закатил глаза, воскликнув низким хрипловатым голосом: — Генри! Забери его!

На зов явился парень двадцати пяти лет. Красивый собою, темноволосый и голубоглазый, он вошёл в комнату, вопросительно посмотрев на того, кто его позвал: — Кого забрать? — Пришельца твоего, — юноша старался не смотреть в глаза коту, в то время как последний же наоборот искал зрительного контакта с юнцом. — Верни его в зону 51, там наверняка ищут. — Ну зачем ты так о Пушке? — слегка как бы огорченно спросил вошедший, снимая с груди парня кота, издавшего при этом пронзительный грудной крик, мало чем похожий на мяуканье, держась когтями за ткань одеяла. — Он тебе так свою любовь показывает. — У меня каждый раз чувство, будто я словил сонный паралич, когда он сидит у меня на груди, — парень сел на кровати. — Он мне губу поцарапал. Снова! — он сделал акцент на слове “снова”.

Брюнет, покачав головой, ушёл, прижимаясь лицом к спине лысого чудовища, утробно рычащего у него на руках, и цепляясь когтями за одежду: — Ну - ну, Пушок, пойдём, мой глупый младший братец не понимает твоей любви, а я понимаю…

Как только фигура Генри скрылась за дверью, пострадавший от кота парень поднялся с кровати, натягивая штаны, и вышел вслед за братом, направляясь в ванную, по пути протирая глаза кулаками.

— Сынок, что-то ты сегодня поздно, — с улыбкой заметила молодо выглядящая женщина, проходя мимо сына с корзиной белья в руках, чтобы повесить его сохнуть. Старший брат, Генрих, которого все кратко звали Генри, был очень похож на мать. Те же темные волосы, те же мягкие черты лица. Тот же добродушный голос. — Штеф, ты не забыл, что сегодня мы идём на церковную ярмарку? — раздался с кухни голос отца, обращаясь к только что проснувшемуся юноше, обладающему армейской осанкой, пытающемуся попасть в ванную. — Да - да, сейчас, я почти готов, — отвечал юнец, чьё полное имя было Штефан, закрывая за собой дверь в ванную.

Подойдя к зеркалу, он стал расчесывать волосы, остриженные под андеркат. Длинная часть стрижки была светлого, почти седого, его натурального цвета, доставшегося ему от отца, в то время как короткие виски, вопреки понятиям, парень красил в чёрный. Внимательный взгляд светло-карих глаз скользил по грубоватому, для его возраста, лицу, из-за которого сразу и не скажешь, что ему девятнадцать лет, по низко посаженным бровям, отчего чего его взгляд был будто вечно серьёзный или сердитый, по штанге в правой брови, по квадратной челюсти, перенятой от отца–немца, по вытатуированным шести черным вертикальным полосам по периметру шеи, и по кольцу посередине нижней губы, краску с которого он имел привычку обкусывать.

После досконального осмотра лица в зеркале, как он обычно делал это по утрам, пока причесывался, Штефан вернулся в комнату, чтобы одеться. Вся семья в этот день была в суете, готовясь к поездке на ярмарку. Отец семейства, Рихтер Тилль, бывший военный, привыкший собираться в самые короткие сроки, подгонял остальных домочадцев, устав ждать их: — Ну очень тебе горит эта ярмарка? — спросил у отца Генрих, вышедший на кухню в знак того, что он готов. Рихтер стоял у стены, облокотившись на нее и сложив руки на груди. — Не мне, а твоей матери. Так кричала, так кричала, а сама последняя соберется, зуб даю, — он хмыкнул, — Надя, рыба моя, ты скоро? — гаркнул мужчина. — Не-е-т, я уверен, последним будет Штефан, — возразил Генри. — Ставлю евро, что мать, — отец протянул сыну руку. — Ставлю два, что Штеф, — старший сын скрепил рукопожатием спор с отцом. Через мгновение к ним вышел Штефан. Если Генрих был вылитая мать–румынка, то Штеф – копия отца. Единственное, что было одинаково в этих троих, так это спортивное телосложение.

Рихтер, увидев младшего сына раньше супруги, улыбнулся, повернувшись к Генри, разве что улыбка этого человека всегда больше походила на оскал: — С тебя два евро, салага. — Штеф, ну ты не мог немного дольше одеваться? — огорченно воскликнул брюнет, доставая из кармана два евро и отдавая их отцу. — Я из-за тебя проиграл! — Я знаю вашу мать как облупленную, со мной любой спор о ней будет проигран, как ты ещё это не понял? — продолжая улыбаться-скалиться, Рихтер спрятал выигрыш в карман рубашки.

Наконец, по окончанию сборов, семья Тилль поехала к местной церкви, на территории которой в этот день проходила благотворительная ярмарка. Штефан не разделял восторга родных от происходящего, так что выйдя из машины, он стал искать тихое место, где бы он мог отсидеться, пока его матери и брату не надоест, и вся семья не поедет домой. Тилль младший вообще не жаловал церковь, и внутренне ее критиковал, поэтому без пинка родителей даже не заходил в храм, но в этот раз именно он оказался самым спокойным местом, и потому, не имея другого варианта, Штефан вошёл внутрь.

Войдя, Штеф отметил то, насколько сейчас внутри было тихо и пусто. Как и в большинстве католических соборов, тут было мрачновато, ибо света, поступающего из окон и от свечей заметно не хватало. На глаза парня попалась небольшая будочка, в которой обычно сидел патер, выслушивающий приблудные грехи юных дев в фильмах. Хмыкнув, Тилль решил попробовать почувствовать себя той самой юной девой.

Войдя в исповедальню, кареглазый начал: — Отец, вы тут? — слова парня заставили патера, сидевшего по другую сторону стенки, и, подперев голову рукой, практически засыпающего,открыть глаза и вздрогнуть. — Да, сын мой, — отозвался мужской заспанный голос. Священник бесшумно зевнул в кулак, подрагивая, — Вы хотели исповедаться? — Признаюсь, я не религиозный человек, — начал Штефан, — Я бы хотел спросить у Вас о Боге, — Штефан решил попробовать узнать о религии изнутри, попробовать, в очередной раз, понять, что людей так тянет в эти места, — Вы согласны мне ответить? — Мы все равны перед Богом, независимо от того, верим ли мы в него, или нет, — монотонно произнес священник, мужчина тридцати с небольшим лет, с приятным, глубоким тембром голоса, давно заученные слова, как это говорят все священнослужители в подобных ситуациях, несмотря на то, что его почему-то била мелкая дрожь. Он внутренне старался понять, что заставило его так резко проснуться, ведь обычно в таких случаях он просто медленно возвращался из царства Морфея, сладко потягиваясь, насколько это позволяла будка.

Вообще, этот мужчина никак не походил бы на священнослужителя, если бы не форма. Араб по национальности, но с прямым носом и вытянутыми чертами лица, из-за чего оно напоминало морду какого-нибудь шакала, с длинными волнистыми, черными как воронье крыло, волосами, собранными в хвост на затылке, холодным взглядом светло-голубых, почти белых глаз, с ярко выделяющимся черным зрачком, и атлетическим телосложением – ему бы в бизнес, а не в религию. Штефан стал задавать вопросы, на которые священнослужитель отвечал, не задумываясь, шаблонными фразами, которые для него были лишь звуком, но вполне удовлетворяли интерес юного прихожанина. Так прошло некоторое время, и Тилль смог отвлечься от разговора только когда увидел в телефоне сообщение от брата, что они едут домой. Попрощавшись с мужчиной по другую сторону стены, прихожанин двинулся к выходу из храма. Когда молодой человек уходил, араб успел мельком рассмотреть того через неплотно закрытую дверь кабины.

Но патер не был единственным, кто наблюдал за Штефаном в тот день.

Парень, в это время куривший за церковью, услышал чьи-то шаги. Выглянув из за стены храма он, посмотрев пару секунд на удаляющегося юношу, хотел пойти за ним, и уже потушил было бычок о стену храма, как вдруг чья-то сильная рука схватила неудавшегося преследователя за плечо и отбросила назад. — Этого не трогай, — прозвучал властный голос.

***

По возвращение домой Штефан еще некоторое время покручивал в голове разговор с патером. Не то чтобы ему запомнился сам разговор, сколько необыкновенно приятный, манящий голос говорившего. Парень знал старого священника их церкви, Отца Грегори, поскольку тот был другом их семьи, но говоривший с ним сегодня человек не был знаком Штефану. В какой-то момент в голове Тилля промелькнула мысль о том, что благодаря именно этому голосу его заинтересовала церковь.

— Пап, а у нас что, новый настоятель? — спросил Штефан, желая узнать причину смены отца Грегори. — Да, а ты откуда знаешь? Не уж то стал интересоваться церковными делами? — Рихтер вскинул бровью, — Отца Грегори повысили в сане, и перевели в другой приход, а нам подкинули этого арабчонка. — Арабчонка? — Он араб. Теперь у нас Отец аль Асад… или просто Отец Асад? В любом случае, звучит странно. Если бы он был какой-нибудь мулла, я бы понял еще, — он потер подбородок, — Ой и не нравится же он мне. — Почему? — поинтересовался Штеф. — Хищный он какой-то, лицо хищное, как у шакала, — он нахмурился, — И еще зубы у него странные. — Ты даже зубы его рассмотреть успел? — хохотнула Надья, проходя мимо супруга, и проведя рукой по его спине.— Но я с тобой согласна. — Еще бы я не рассматривал! Не каждый день такой кадр видишь. — Ну теперь мы сможем любоваться этим экспонатом сколько душе угодно, — отозвался Генрих, поднимая на руки подбежавшего кота, и сюсюкаясь с ним. — Так а что с его зубами? — не унимался Штефан. — Скажу одно, если он захочет откусить тебе ногу – он сможет это сделать, — пояснила мать. — И еще, вы заметили, что он не улыбается глазами? Только ртом, но никогда – глазами, — вновь заговорил Рихтер. Опыт работы в полиции не прошел просто так для главы семейства. Тилль старший научился замечать мелкие детали, жесты, мимику, помогающие «раскусить» человека. — Это не сулит ничего хорошего. — Да ладно тебе, первое впечатление часто ошибочно, — отозвался Генрих. — Хотел бы я так думать, — мужчина поджал губы, а потом обратился к младшему сыну, — А почему ты интересуешься? — Я говорил с ним, пока вы были на ярмарке. — Не говори мне, что ты хотел исповедаться. Я не поверю, — в ответ на это Штефан лишь отрицательно покачал головой и ушел, собираясь в ночную смену на работу.

Работал Тилль младший в кафе барменом. Днем — учился в академии изобразительных искусств на факультете консервации и реставрации, а вечером шел в ночную смену, когда кафе превращалось в ночной клуб.

***

Войдя в служебное помещение, где сотрудники переодевались и оставляли свои вещи, Штеф случайно столкнулся с тощим шатеном арабской внешности, с лицом, напоминавшим лиса, на ходу собиравшим свои волнистые волосы средней длины, обрамлявшие его лицо, в маленький пучок на затылке, оставив только челку. От столкновения тот выронил из кармана пачку сигарет: — Извините, — сухо отрезал Штефан, проходя дальше.

Рыча слова ругательств, шатен поднял пачку туберкулезных палочек: — Ты что, широкий сильно? — он круто развернулся, бросив злой взгляд наглых, всегда будто ухмыляющихся, глаз, вслед обидчику. Но, узнав в нем парня, которого видел выходящим из церкви, слегка оторопел.

— Шакир, не кипи, иди домой, — отозвался кто-то из работников, обращаясь к шатену.

Парень окинул взглядом коллег, и вышел – для этого человека ночь только начиналась. Завсегдатай молодежных тусовок, он и в этот раз отправился в подобающее место. Громкая музыка, яркие огни, пьяные девушки и парни, вещества, секс в кабинке туалета и сигаретный дым — там, где все это было, обязательно объявлялся Шакир. Молодой повеса не отличался от местного общества, разве что, он приходил сюда не с целью напиться и завести пару-тройку случайных связей, а немного за другим. Он не танцевал, почти не пил, а стоял какое-то время в стороне, внимательно наблюдая за людьми, будто что-то выискивая глазами.

Так и в этот раз черноокий арабчонок Шакир стоял у бара, осматривая гостей со стороны, перебирая пальцами кольцо на черном ошейнике, который был будто частью его самого, ибо никто никогда не видел его без этого аксессуара.

Внимание юноши остановилось на уже весьма подвыпившей девушке, активно двигающейся под музыку. Она, видимо, почувствовав на себе чей-то взгляд, остановилась и осмотрелась вокруг себя, вдруг встретившись глазами с Шакиром. Парень ехидно улыбнулся во все зубы такой улыбкой, которая почти никогда не сходила с его губ, и подошел к девушке. — И чего ты на меня уставился? — зло спросила та заплетающимся языком. — Просто подумал, что неплохо было бы угостить тебя коктейлем, чтобы ты была уже окончательно в дупель, — пролепетал парень приторным голосом, подводя девицу к бару, — И я надеюсь, ты не против? — На твою удачу я сегодня настроена напиться до зелена змия. — Фортуна мне улыбнулась, — парень «угощал» девушку, пока она не потеряла способность твердо стоять на ногах. Добившись нужного эффекта, Шакир поманил девицу за собой, уводя ту в безлюдное тихое место, коим являлась подворотня напротив клуба. — Зачем мы идем так далеко? — спросила девушка, облокотившись спиной о бетонную стену. — Считай это стеснительностью, — Шакир прижал всем телом девчонку к стене, удерживая ее руки, и бесцеремонно впился зубами в ее шею. — Эй! Эй! Полегче! Я закричу! — стала ругаться девушка, пытаясь отстраниться от парня, хватаясь покрасневшими пальцами за его куртку, но зубы все сильнее впивались в кожу. Выступила кровь. — Больной ублюдок! Мне больно! — закричала девица, но ее голос вдруг оборвался, и она с глухим стуком осела на землю. Лысый собачий череп с огромной окровавленной пастью и горящими в пустых глазницах огнями, вместо лица юноши, поднялся над телом, держа в зубах вырванную гортань жертвы.

Из клуба вышло несколько человек чтобы покурить. Заметив в подворотне что-то неладное, они крикнули: «Эй! Все в порядке?». Огромная собачья морда оглянулась на голоса, сверкая белыми глазами, как вдруг мимо пронеслась машина.

Ни девушки, ни пса там уже не было.

Глава 2

— Эй, Штеф, как тебе удается жить в таком графике? — спросил коллега Тилля, Это был друг детства юноши, англичанин Карл Шерман, местный хулиган – скинхед, и по совместительству еще и его коллега по работе и однокурсник в академии. Это был высокий, широкоплечий, зеленоглазый брюнет, с грубыми чертами лица, на лбу которого, у самой линии роста волос, был вытатуирован крест, а под левым глазом — черный коловрат. Одевался он, как того требовала его субкультура, щеголяя в джинсах, подтяжках поверх футболки, и черных военных берцах с белыми шнурками. — О чем ты? — непонимающе спросил немец. — Ну, ночью ты работаешь, а днем учишься. Когда ты спишь, готовишься к зачетам, и все такое? Ты на энергетиках? — Чем меньше у человека свободного времени — тем больше у него времени на отдых. — Как это? — Занятые люди умеют грамотно распределять свое время так, чтобы его хватило на все, — Штеф ухмыльнулся, — Да и привыкаешь со временем.

Весь коллектив убирал помещение, готовясь к окончанию ночной смены, длившейся с семи вечера до трех часов ночи. — Ребята, спасибо за работу, смена окончена! — крикнул начальник смены. После его команды коллектив стал расходиться по домам.

Штефан, возвращаясь домой, проходил мимо церкви, в которой не так давно проводилась ярмарка. Вспышки воспоминаний о разговоре с новым патером мелькнули в его сознании: — «Надо бы сходить туда еще раз как-нибудь…», — подумал Тилль, перескакивая глазами по оконным витражам храма. Попав домой, он лег спать прямо в одежде, чтобы снова встать в семь утра и поехать на учебу.

***

— Дырокол! Подожди! — окликнул вдруг Штефана Карл за спиной, затем хлопнув рукой по хребту. Этот сумасброд чудом попал в академию, и называл парня «дыроколом» за пирсинг. — Сколько раз я просил тебя так меня не называть? — сквозь зубы отозвался испугавшийся немец. — Цыган, ну ты чего? — удивленно ответил парень, сделав ударение на «Ы», намекая на то, что он наполовину румын. — Я же так, по-дружески. А вообще, не о том сейчас. Краузе снова распускает о тебе слухи. — Больше прозвищ королю прозвищ, — хохотнул юноша, — Как? Снова? О чем на этот раз? — А что ты неровно дышишь к нашей красавице, Фиме. — Ты о ком? — Штеф старался сделать вид, что он не понимает, о ком говорит его друг. — Ну та девчонка, Серафима Альзац, вроде… — Альбац… — поправил Карла блондин, сразу выдав себя. — Точно! Так может это не слухи, и ты правда запал на эту монашку? — Почему ты зовешь ее монашкой? — Она постоянно вертится около церквей, монастырей и прочего. — Ты за ней следишь? — спросил Штефан с едкой улыбкой, — Может это ты запал на нее, а, лысый черт? — Да ну тебя!

Девушка, о которой говорили Штеф и Карл, была Серафима Альбац, студентка факультета изобразительного искусства, привлекающая мужскую половину университета своей внешностью. Фима, как ее ласково звали, была славянской внешности, подразумевающей под собой светлый оттенок кожи, волос, в данном случает русый, и глаз. Голубоглазая красавица носила тугие косы на висках, формируя прическу скандинавских викингов.

Штефан неровно дышал к данной особе, но усердно скрывал этот факт, поскольку Фима крутилась к компании его неприятеля – Грега Краузе, который любил доставать Штефа по любому поводу.

— А, кстати вот и она, — Карл указал на девушку, затем окликнув ее. — Эй! Серафима, нежный цветок, где Грега потеряла? — Карл не состоял ни в какой компании, кроме своего общества скинов, и потому общался со всеми, кто попадался ему на пути, будто весь мир был его семьей. — Я не слежу за этим сатиром, — с улыбкой отозвалась девушка, подходя к парням. — А кто это с тобой? — спросила она, переведя взгляд на Штефа. — Это дыро...— Карл получил удар локтем в живот от товарища. — Я Штефан, — сам себя представил немец, протягивая руку для рукопожатия. — Штефан Тилль. — А, мы кажется встречались раньше, на вступительных, кажется, если мне не изменяет память, — Фима пожала руку парня. Штефан с улыбкой кивнул в знак того, что сказанное девушкой верно.

— Не хочу вас прерывать, но время поджимает, — окликнул друзей вдруг Карл, взглянув на часы. — Опаздываем, Штеф, нас профессор на британский флаг порвет.

***

Уже несколько недель по городу бегал крупный доберман с тонким ошейником, но совсем один, без хозяина, чем пугал некоторых не привыкших к нему прохожих. Местные же относились к нему спокойно, поскольку пес совершенно не обращал ни на кого внимания, будто знал, куда конкретно бежит. У этого существа был необычайно умный взгляд светло-желтых глаз, будто это и не собака вовсе, а человек в собачьем теле.

Попытки соответствующих служб поймать его не имели успеха, настолько он был изворотлив. Его часто можно было видеть сидящим около церкви, или трусцой бегущим куда-то.

После окончания занятий Карл, Штефан и Фима решили зайти вместе поесть в кафе. Штеф нес в руке тетрадь, лекцию из которой планировал прочитать по дороге домой, как вдруг доберман, подбежав сзади, выхватил зубами тетрадь из руки юноши, со всех ног убегая прочь с добычей. — Эй! Стой! — только и успел выкрикнуть Штеф вслед собаке. Он понимал, что бежать за ним нет смысла, но утеря тетради его огорчала. — И где мне теперь ее искать? Там был материал для курсовой! — Я могу тебе дать свою тетрадь, если тебе нужны лекции, — отозвался Карл. — Да у тебя там из девяносто шести листов заполнено всего три страницы, причем одна их них занята надписью «Хуй», зачем она мне? — Штефан вопросительно посмотрел на друга. — Я помочь хотел! — обиженно воскликнул Карл. — Ребята, а я знаю эту собаку, — задумчиво произнесла Фима. — Правда? И чья она? — Штеф с надеждой взглянул на девушку. — Я часто вижу его на территории церкви, где вчера была ярмарка. Возможно, это пес нового патера. — Ты его знаешь? — Да. Он очень милый человек. Он так вежлив со всеми, и так терпелив, — начала восхищаться священником девушка. — Как его зовут? Полное имя, я имею в виду. И откуда он вообще переведен? — Имени не знаю. А так — Отец Асад, — она улыбнулась, ей явно было приятно говорить об этом человеке. — Он говорил, что его перевели с глубокой провинции сюда. — Видимо, он врет, — Штефан хмыкнул, — В любом случае, мне придется его навестить. Я все равно планировал еще раз туда прийти после ярмарки. — Я был на этой ярмарке, и тебя там не видел, может ты тоже врешь, чтобы обратить на себя внимание Фимы? — с едкой ухмылкой поинтересовался Карл. — Во время ярмарки я был в храме, поэтому ты меня не видел. — Врешь! Кто ты, и что ты сделал с Штефаном Тиллем, ни раз не входившим в «святые места» по своей воле? Твоя матушка рассказывала, что даже в день крещения ты вопил как свинья резаная, как только тебя внесли в здание! — Еще слово, и тебя тоже внесут в здание, только на отпевание.

***

Тем временем пес со всех ног бежал по заполненным людьми улицам, срезая путь, перескакивая через ограды. Пробегая через парк, он вбежал в кусты и на какое-то время затих. Затем в кустах снова что-то зашевелилось, и из них вышел мальчик лет тринадцати, европейской внешности, со светлыми, умными не по возрасту, глазами, какие были у пса, и серо-коричневыми волосами. Он носил классическую стрижку, один висок укладывая назад, а остальным волосам позволяя спадать на лоб, образуя полу-челку.

Взглянув на тетрадь в своей руке, он поправил тонкий ошейник на шее, точь в-точь как у добермана, и побежал к церкви. Вбежав в храм, он резко остановился. Зал был абсолютно пуст: — Господин Именанд? — крикнул он юношеским, хотя немного женственным, голосом. — Я достал его вещь! — Не кричи в храме, — отозвался мужчина, коим оказался Отец Асад, выходя из боковой двери. — Что это? — Тетрадь. Вырвал из его рук, — мальчик протянул бумажный носитель мужчине. — Молодец, — приняв из рук мальчика украденную вещицу, Асад пролистал ее. — Есть еще кое-что. — Говори, — араб оторвал взгляд от вещи, взглянув на мальчишку исподлобья. — С ним была девушка. Русая такая, с косами. — Конкретнее. — Вы с ней говорили недавно, она спрашивала у Вас, откуда Вас перевели… — мальчик замялся, — Имя у нее на « С » начинается, кажется… — А, малышка Серафима… — араб ухмыльнулся, — Значит скоро будем ждать гостей. От Шакира нет новостей? — Зачем он Вам? Он же бесполезный мешок с...

— Молчать! — строго осек мальчишку Именанд, — Я и без тебя знаю, что он идиот, я задал другой вопрос.

Мальчик вздрогнул и потупил взгляд: — Нет, от него новостей нет. Думаю, он скоро придет сам. — Свободен, — Именанд махнул рукой, чтобы мальчик ушел, отворачиваясь от него, и уходя обратно в боковой проход. Как только мужчина скрылся за дверью, юнец фыркнул и убежал.

— Отец Асад? — раздался тихий женский голос. Мужчина отложил тетрадь студента и вышел снова в залу. Перед ним стояла молодая женщина, пришедшая чтобы договориться с настоятелем о крещении ребенка.

Если говорить об Именанде, то в нем не было ни капли святости, несмотря на то, что он окончил семинарию и имел сан. Все, что он делал – играл роль священнослужителя перед людьми. Причем настолько умело, что дослужился до статуса настоятеля прихода и получил перевод в более престижное место.

Аль Асад терпеть не мог проповеди, крещения, похороны, свадьбы и все то, где ему было необходимо нести «слово божье», и где, в отличие от исповеди в будке, когда он мог вздремнуть, пока обратившийся говорит, араб сталкивался с прихожанами лицом к лицу.

Также настоятель имел за собой грех спать с молодыми прихожанками, которые не смогли устоять перед харизмой привлекательного патера. В общении с девушками он был более фамильярен и кокетлив, чем обычно. Часто бывало так, что он просыпался в постелях местных жительниц, поддавшихся на соблазн. Факт его отношений с женщинами держался в строжайшем секрете.

Именанда нельзя было назвать плохим патером. Он отлично справлялся со своими обязанностями, наставлял людей, никогда никому не отказывал, и даже терпел звонки поздним вечером от старика, каждый день спрашивающего у настоятеля, что ему съесть на ужин. Да, Асад злился, ругался про себя, но внешне оставался приветливым. Единственным отличием его от « настоящих » священнослужителей было в том, что он сам не верил во все это.

Закончив разговор с женщиной, Именанд, прощаясь, мягко улыбнулся той,положив руку, обвитую мелкими деревянными четками, на грудь, как бы стараясь показать, что его слова идут от сердца, и вернулся к прежним делам.

Глава 3

На следующий день Штефан после занятий решил наведаться в церковь и проверить, права ли Фима, что пес, утащивший ценные лекции – на самом деле питомец настоятеля прихода.

Войдя на территорию храма, он осмотрелся, надеясь увидеть либо самого пса, либо настоятеля. Вокруг было не очень много людей, так что найти человека в рясе священника не составляло труда.

Высокий брюнет в длинной темной сутане со стоячим воротником, с красовавшейся в нем белой вставкой – колораткой, и в капелле романо – круглой шляпе с широкими полями и полусферической тульёй, возвышался над группой учеников церковно–приходской школы, о чем-то его спрашивающих.

Штефан подошел ближе к группе, ожидая, пока патер договорит. Мужчина поднял на него взгляд, и поняв, что молодой человек что-то от него хочет, попрощался с детьми и обратился к Тиллю: — Вы что-то хотели? — Вы Отец аль Асад? — спросил Штеф, с ног до головы рассматривая собеседника, который был на пол головы выше его самого. — Просто Отец Асад. Да, это я. Я узнаю Ваш голос, Вы приходили во время ярмарки. — Это так, — немец невольно вздрогнул, — Понимаете, вчера у меня из рук собака вырвала тетрадь, и подруга сказала, что это был Ваш пес. — Действительно, он вчера принес тетрадь. Так она Ваша? — Да, и я хотел бы ее вернуть. — Да-да, конечно, пройдемте, — мягко улыбнулся патер. Его глаза моментально повторяли эмоцию, выказываемую губами и бровями, из-за чего юноша поставил под сомнение высказывание отца об арабе. Тот жестом поманил парня за собой, — Я так и думал, что за ней придут. Так Вас зовут Штефан Тилль? — Откуда Вы… А, тетрадь подписана, точно, — юноша поспешил за Асадом. — Да. — Сын Рихтера Тилля? — настоятель вошел в маленькое белое здание рядом с храмом, — Отец Грегори говорил мне о нем. Кажется, он меня не очень жалует, — с ноткой грусти произнес мужчина, как бы огорченный этим обстоятельством. — Отец Грегори долгое время был другом нашей семьи, и отцу сложно было с ним расстаться. — Священник, служащий в одной церкви всю жизнь – большая редкость, — мужчина открыл хлипкую на вид дверь, приглашая гостя войти.

Попав внутрь, Тилль не мог поверить своим глазам, что в келье священника может быть столько книг, ибо именно ими была занята большая часть помещения.

В небольшой, очень неуютной и необжитой, будто в ней никто давно не живет, комнате с белыми стенами, под окном, являющимся единственным источником света, стоял рабочий стол, так же заваленный книгами, как и все остальное.

Неровные стопки изданий на старом и выцветшем, но все еще крепком полу возвышались почти до потолка, а глаза разбегались от обилия наименований и расцветок корешков.

Слева от двери на крючках висел чёрный зонт, собачий поводок, сумка, чем то заполненная до отказа, и детский дождевик. Так же в комнате присутствовала железная койка, под которой в дальнем углу притаился пес-воришка, сверкая желтыми глазами.

— А вот и она, — патер взял со стола тетрадь, затем вернувшись к юноше, возвращая ему вещь, — Пожалуйста, в целости и сохранности. — Простите за вопрос, но зачем Вам столько книг? — спросил Штеф, забирая сборник лекций из рук мужчины. — Мне нравится изучать все, что вокруг меня, — патер пожал плечами, слабо улыбнувшись, выводя собеседника на улицу.

После недолгого молчания Штефан снова спросил: — Собака же считается грязным животным, почему Вы держите его? — немцу почему-то хотелось больше говорить с Отцом Асадом. — Какой любопытный молодой человек! — хохотнул араб, — А почему миряне держат собак дома? Я такой же человек, как и вы, и мне свойственно нарушать некоторые правила. — Но Вы ведь священник. — Да, но как думаете, что лучше — спать с детьми, подобно Оливеру О'Грэйди, или завести собаку? — араб вопросительно вскинул бровями, сохранив при этом холод во взгляде. В голове Штефана проскочила мысль о том, что этот мужчина по своей мимике схож со львом Шрамом из мультфильма «Король Лев», — Да и к тому же, этот пес мне как друг. Знаете, священники часто переезжают. Постоянно меняется круг общения, в каждом городе приходится заново заводить знакомства и дружбу, а собака всегда со мной. — Ладно-ладно, Вы правы, — юноша поджал губы, — А какая у него кличка? — А-а… — патер запнулся, задумавшись, — Убар… — Странное имя… Непривычное для здешних мест. — Правда? — собеседники вновь вернулись к храму, — Оно египетское, возможно поэтому. — А что оно значит? — Хищник, — мужчина улыбнулся, словно это было самое обычное значение имени, отчего Штефан невольно сглотнул. — Может это не прилично, но как Ваше имя? Полное, я имею в виду. — Ах, многие знают меня только по фамилии, и правда. Мое имя Именанд. — А… — хотел было что-то еще сказать Тилль, как из неоткуда раздался знакомый мужской голос, звавший его. Парень обернулся на звук и увидел старшего брата, машущего ему издалека, — Простите, мне пора, — немец кивнул головой и ушел навстречу родственнику.

***

Вечером того же дня, вернувшись в комнату, Асада встретил мальчонка, сидящий на койке. Лицо его было по-взрослому спокойно, он поднял на вошедшего свои янтарные глаза: — Долго же Вы сегодня... — подал он голос, листая энциклопедию, — Что-то случилось? — Столько, сколько надо, — огрызнулся араб, стягивая с шеи колоратку, — Где Шакира носит? — он хотел уже было сесть, как дверь широко распахнулась, и в келью ввалился тощий шатен, тут же повиснув на шее у Именанда. — Господин, я так скучал! — заголосил юноша, и хотел было прижаться к мужчине, как отлетел в сторону, — Ну зачем так грубо каждый раз? — А дураки по-другому не понимают, — вставил свои пять копеек мальчик, не отрываясь от книги. — А тебя не спрашивали, малявка! — Я Лукас, а не малявка. — Заткнитесь хоть на минуту! Оба! — рявкнул аль Асад, ударив ладонью по столу, — Хоть звук услышу — вылетите, к чёртовой матери, на улицу, — мужчина сел, тяжело вздохнув, а молодёжь сразу же притихла. — Это все из-за тебя, — прошептал Шакир, толкнув мальчишку на кровати. — Рот закрой, — тихо огрызнулся Лука.

— Шакир, — патер снова заговорил, — Помнишь парня, которого я не дал тебе сожрать? — Так точно, — ответил арабчонок, сев на кровать. — Проследи за ним. Где живет, учится, работает. Мне кажется, в нем осталась частица его, — мужчина сделал акцент на слове «его». Шакир молча кивнул.

Эти двое были ни чем иным, как помощниками Именанда. Из-за того, что возможность патера разгуливать по городу ограничена из-за нехватки времени, Шакир и Лука являлись его глазами и ушами во внешнем мире, докладывая о каких-либо изменениях в городе.

Лукас Хоффман, как полностью звали подростка, был, кроме того, своеобразным мальчиком на побегушках, выполняющим мелкие поручения патера, такие как привести кого-либо, что-то передать словесно или принести какую-либо вещицу. Также, Лука был подобием ученика патера, которого Именанд учил чему-либо, если у мужчины было на то настроение. Сам же мальчишка много читал, в особенности энциклопедии, так что, то, что не рассказывал наставник, юнец самостоятельно вычитывал из многочисленных книг, собранных в келье, поскольку, проводя большую часть времени в облике пса, он не мог посещать школу или узнавать что-то на практике.

Шакир же, по фамилии аль Гази, использовался настоятелем для более сложных задач, таких как необходимость «убрать» кого-либо, проследить или припугнуть, а так же добычи чего-либо, что не мог доставить Лука.

И Шакир, и Лука безмерно уважали своего господина, причем настолько, что для Шакира это переросло в манию, несмотря на временами жестокое с ними обращение со стороны аль Асада, только при них показывающего свою настоящую сущность: жестокую, грубую, властную и эгоистичную.

Но это было не единственным, что связывало их с Именандом. Украшения на шее являлись атрибутами, которые те не могли снять, связывающими молодых людей с хозяином, и не позволяющими тем ослушаться или покинуть священника, ведь предательство означало для них неминуемую гибель.

Глава 4

— Карл, ну сколько тебя еще ждать? — возмущенно спросил Штефан по телефону, устав ждать товарища, задерживающегося где-то в здании академии, в то время как Штеф ждал его уже около выхода. Тилль был необычайно пунктуальным человеком, и быстро раздражался, если его оппонент опаздывал, становясь в такие моменты грубее и язвительнее обычного. — Я в пути, имей терпение, — раздалось из трубки, после чего Карл сбросил звонок. — Чертов скин, — проворчал немец сквозь зубы, — Если я потом опоздаю на работу – этот лысый черт будет драить полы в баре вместо меня, пока они не будут блестеть, как его голова… — Эй, фриц, кого ждешь? Своего парня? — раздался наглый голос Краузе, выходящего из здания. — Шутка такая же тупая, как и ты, — ответил Тилль, не поворачиваясь к обидчику. — Это ты что только что сказал? — Грег засучил рукава, готовясь к драке, как его плечо крепко сжала рука Шермана. — Брат, проблемы? — спросил подошедший Карл. — А-а, — протянул парень, — А вот и голубок подоспел твой, фриц. — Беги, пока мы и тебя в нашу голубятню не загнали, — Шерман оттолкнул наглеца, подходя к другу. Краузе, не найдя едких слов, сплюнул под ноги парней, и ушел, присоединяясь к компании, ждавшей его за воротами. — А ты не боишься, что он сейчас своих друзей позовет? — Штефан поправил сумку на плече, обращаясь к бритоголовому. — Было бы, чего бояться. И как его вообще взяли в академию? По нему же видно, что его не роняли в детстве, а целенаправленно швыряли в пол. — Забей на него, собака лает — караван идет. Это не тот персонаж, с каким у меня должен развиваться конфликт. — Ребята! — крикнула вдруг из неоткуда появившаяся Фима. — Ты разве не с Грегом? — спросил слегка удивленный Штеф. — Да ну его, — Серафима недовольно фыркнула, — Вы по домам? — Вообще, мы планировали зайти на фестиваль около цирка. — Пойдем с нами! — Карл подхватил девушку под руку.

Троица отправилась на фестиваль, организованный в честь приезда бродячего цирка. Яркие шатры, палатки и толпа людей. Дети, сгрудившиеся вокруг клоуна, делающего из шаров собак, шатер с кривыми зеркалами, фокусник с картами, сладкая вата – все это окружало студентов. Глаза ребят разбегались от интереса. Им хотелось побывать везде, все посмотреть и попробовать.

И конечно, цирк – не цирк, если в нем нет фургона со старой цыганкой. Слепая белая старуха сидела за столом, перебирая в руках гладкие камушки с символами. Подле нее сидела юная девушка, такая же цыганка, как и старуха.

Когда Тилль проходил мимо фургона, старуха медленно повернула голову в сторону входа, а затем сказала что-то девочке, и та вышла на улицу. Догнав группу студентов, девочка обратилась к немцу, зазывая его за собой. Штефан долго упирался, зная, что с цыганами лучше не связываться, и хотя девушка уговаривала его, что это очень важно, и что она не возьмет денег – Штеф стоял на своем. Лишь Фима смогла уговорить его пойти за девушкой. Взяв Тилля за руку, она сама повела его вслед за девкой, а парень, в свою очередь, не мог сопротивляться действиям Альбац, к которой он испытывал симпатию, и потому послушно пошел за ней. Шерман старался не отставать от друзей, не вмешиваясь в действие.

В фургон вошли только девочка и Штефан. Ребята же остались ждать снаружи. — Ну и что такого Вы хотели мне сказать? — со вздохом спросил немец у старухи, усаживаясь перед ней. — Дай мне свою руку, — сказала старуха тихим голосом, уставив на парня свои белые глаза. Тилль с некоторым недоверием протянул руку цыганке, — Да-а, — протянула она, — Так и есть… Бедный – бедный мальчик… — О чем Вы? — Я вижу, что в твоей жизни происходили случаи, когда ты должен был умереть, но остался жив, так? Я вижу полосу, рану, на шее, — Штефан, услышав упоминание о полосе на шее, непроизвольно схватился за шрам, полученный четыре года назад в драке, и старательно забитый татуировкой. — Откуда Вы… — Я все вижу… — она вдруг нахмурилась, взяла пальцами горсть соли из мешочка на столе, и бросила рядом со Штефаном. Соль затрещала и почернела, упав на пол. Парень вздрогнул. — Что это было?! — Хищное существо, следящее за тобой, — она фыркнула, — Отвратительная сущность. Позволь мне продолжить. Было еще. Большая высота, падение. Похоже на горы… Ты должен был разбиться, но выжил. — Да, все так… — парень недоверчиво смотрел на старуху исподлобья. Женщина закивала, огорченная чем-то. — Огонь. В твоем сердце горящий осколок, которого там быть не должно... — Какой осколок? — Послушай меня, он придет за осколком, он заберет его, но вместе с этим заберет твою жизнь, и жизнь кого-то из твоих близких! — женщина повысила голос, крепче сжав руку юноши, — Берегись черного шакала! Он рядом! Ты часто его видишь, и он все ближе… — она затихла и отпустила руку парня. Штефан одернул кисть, отшатнувшись назад. Женщина подозвала девочку и что-то ей сказала, после чего девица стала рыться на полках, затем передавая старухе ткань с чем-то завернутым в нее, — Набрось это на шею шакала, когда он нападет – оно задержит его, и у тебя будет время сбежать, — парень принял из рук девицы сверток. — А теперь иди. Денег не надо. Береги себя.

Штефан спрятал сверток в сумку, поблагодарил цыганку и вышел к друзьям. — И что она тебе сказала? — залепетала Серафима. — Ничего хорошего. Это стоит обсудить с Отцом Асадом, — Штефан выглядел напряженным. — Если это заставило тебя обратиться к мысли о посещении священника, то это действительно что-то страшное, — задумчиво отозвался Карл. — Не берите в голову, — Тилль пошел дальше, — Просто на обратной дороге наведаюсь к настоятелю. — Я схожу с тобой, — догнала того Фима, и положила руку на плечо парня.

***

Доберман беспардонно спал прямо на подушке койки, как вдруг в келью влетел вихрь черного песка, начав метаться по комнате, сшибая высокие стопки книг. Пес вскочил и стал лаять, затем резко превратившись в Хоффмана.

— Дебила кусок! Ты что творишь?! — возопил юнец. Песок собрался в плотное облако, выстроив человеческий силуэт, а затем приняв и полноценный человеческий облик. Именно для такой способности перевоплощения, которую он использовал гораздо чаще облика костлявой псины, Шакир периодически убивал молодых людей, питаясь их телами, но в большей степени – душами, и чем порочнее душа – тем она полезнее для парня.

Шакир бился, что-то с себя стряхивая и крича: — Соль! Жжется! Мелкий, стряхни! Горит! — руки, шея и часть лица парня покрылась ожогами и дымилась, будто на нее свалили горячие угли. — Не тряси! На меня летит!

Стоявший около здания Именанд уловил крики своих подопечных и, пылая от ярости, поспешил в келью, пока на звук не прибежал кто-то лишний. Распахнув дверь, он вошел в комнату. Завидев хозяина, Лука вернулся в облик пса и забился под койку, а Шакир замер на полу под ногами патера. — Господин… — проскулил Шакир, на животе подползая к арабу, — Она бросила в меня соль! — Соль? Где ты умудрился напороться на такой бабкин способ? — Именанд взял бедного аль Гази за ворот куртки, поднимая того с пола, — Я уж думал, таким не пользуются, — Асад отвесил парню несколько пощечин, встряхнул его, и поставил на ноги, избавив наконец от злосчастного минерала. — Видимо стоит улучшить вашу защиту. Надеюсь это не единственное, зачем ты разнес пол комнаты? — патера переполняла злость. — Нет! Конечно нет! — Шакир попятился назад, выставив перед собой руки, — Я - я узнал, где он учится. В академии художеств. Картины чинит… — Это реставратор… — тявкнул из-под кровати Лука. — Да! И он сближается с девушкой, с Альбац…— он замялся, — Он сегодня был у старухи, она говорила о его прошлом, а потом заметила меня, швырнула солью, и я убежал… — аль Гази не поднимал глаз на господина. — Неплохо… Есть еще в старухе порох, — патер стал усердно перебирать бусины четок в руке, — Если она рассказала ему, не указав конкретные личности, то… — он вдруг вырвался из раздумий и устремил взгляд на шатена. — Что-то еще? — Ну, мы с этим парнем работаем в одном и том же заведении, только в разных сменах. Я работаю днем, а он – ночью, — закончил арабчонок доклад.

Именанд вздохнул: — Хорошая работа. Чтобы к моему приходу тут был порядок. Лука, проследи за ним, — отдав приказ, мужчина вышел. Из-под койки вылез Хоффман, отряхиваясь. — Что стоишь? Книги в руки и вперед, развивай моторику, — с едкой ухмылкой произнес мальчик, но не успел он поднять взгляд на аль Гази, как ему в лоб прилетел том одного из собраний. — Ой, как неловко вышло, мне ничуть не жаль, — Шакир, довольный своей меткостью, принялся за уборку разгрома, — И вообще, с каких пор ты стал таким грубым? Думаешь то, что ты реже получаешь от Господина по шее, ставит тебя с ним на равных? Дает тебе привилегии? Или то, что ты появился раньше меня? — Подожди - подожди, — перебил его Лука, сев на кровать и потирая шишку на лбу, — Что значит «с каких пор»? Я таким и был. — Врешь, как дышишь, — хмыкнул аль Гази, собирая книги, — Ты что, не помнишь, каким ты недавно был? Тебя головой приложили, поди. — Да нет же, — отмахнулся мальчишка, — Я помню все, все события, всю свою жизнь… — он запнулся, — Но самого себя помню смутно. Свой характер, — он помрачнел. Шакир, собирая башню из книг, взглянул на него, наклонив голову на бок. — Странный ты, щенок

Глава 5

В воскресенье, в день, когда в местном храме на утреннюю молитву собирается если не весь город, то большая его часть, на территории храма неизбежно появляется большое количество детей, пришедших вместе со своими родителями. Дети по своей природе, и в силу возраста, совершенно неусидчивы, и потому начинают носиться по всей доступной им территории, лишь только отец или мать отвернутся.

По окончанию проповеди, Отец Асад традиционно провожал прихожан у выхода, мимолетно с ними разговаривая о чем-то мелком и не важном, вроде погоды, а затем и дальше оставался на улице, до следующего таинства, чтобы пообщаться уже о чем-то более важном. Именанд стоял в кружевной тени деревьев, о чем-то задумавшись, перебирая в руке четки, и наблюдая за происходящим вокруг расфокусированным взглядом. К нему трусцой подбежал доберман, еще мгновение назад носившийся и игравший с детьми, и сел рядом, высунув язык и дыша ртом. Он безумно любил бегать и резвиться вот так, только в такие моменты чувствуя себя свободным, хоть и находясь, периодически, под пристальным и тяжелым взглядом господина, когда тот выходил из раздумий. Хозяин просто наблюдал за происходящим, но, даже мимолетный его взгляд ощущался псом, как удар обухом по голове. Такое выражение лица было привычным для Асада, и принимало его каждый раз, когда тот, никем не отвлекаемый, мог расслабить мимические мышцы, на время прекращая свой театр. А играл он хорошо, выражая каждую эмоцию глазами и губами с такой живостью, словно он и правда ее испытывал, хотя, в большинстве случаев, это было не так, и мог быть разоблачен только другим великим актером, либо кадром вроде Рихтера Тилля, однако, первого он еще не встречал, а второй не придал этому особого значения.

Араб потрепал собаку за ухо, продолжая перебирать четки. Вокруг стоял шум — машины, ветер, говор, стук каблуков, пронзительный и резкий лай маленьких собак, а также крики и взвизги бегающих детей, да еще и ремонт дороги прямо напротив храма. Вся эта какофония действовала мужчине на нервы, но, иного выхода, кроме как погрузиться в мысли о вечном, чтобы немного абстрагироваться, у него не было.

Вдруг его чуткий слух уловил среди детских вскриков один наиболее звонкий, перешедший в тихое нытье, которое вот-вот должно перетечь в заливной плачь. Заметил его Асад потому, что этот голосок готов был заплакать не от досады, или мелкой ссадины, а от самой настоящей боли. Мужчина окинул взглядом происходящее вокруг, но ничего подозрительного для себя не заметил, однако, голос стал громче, что его уже мог бы услышать кто-то из окружающих, если бы тут не было настолько шумно. Услышал это и пес, навостривший уши, и вставший в стойку. Животное осмотрелось вокруг, а зачем вскинуло морду вверх, взглянув на хозяина. — Сходи проверь, — отдал приказ мужчина, и пес как в воздухе растворился, снова ускакав в толпу.

Искать долго не пришлось — на траве сидела девочка, держась за ногу. Она пыталась что-то сделать, но вздрагивала, лишь притронувшись к туфельке. Она знала этого добермана, и потому не испугалась его приближения. Пес тяжело вздохнул, забегавшись, затем обернулся в ту сторону, где стоял патер, и пролаял несколько раз. — Убар, не пугай, — пролепетала девочка сквозь слезы. Лай этот отличался от лая других собак низким, командным тоном, из-за чего его можно было запросто услышать, и очень сложно спутать. Уловив сигнал пса, патер прикрыл глаза, вздыхая. Ему очень не хотелось идти туда, и что-то делать, но, лишние проблемы с прихожанами ему не были нужны, поэтому лучшим решением было выступить в роли добродетельного священнослужителя, чем бессовестного святоши, не следящего за наличием потенциальной опасности для детей на территории его прихода. — Убар, ну что тут у тебя? — как бы у собаки спросил подошедший священник, словно он не знал, что тут что-то произошло. Только взглянув на девочку он понял, в чем дело — та умудрилась наступить на гвоздь. Он сел перед ребенком, аккуратно приподняв поврежденную ногу, чтобы осмотреть. — Не трогайте, больно, — испуганно пролепетала девочка. — Не могу ничего обещать, — как можно мягче произнес патер. Он стал пытаться отвлечь внимание девочки на свою речь, чтобы та не мешала ему, и не производила лишнего шума, и потому принял решение рассказать ей небольшую историю, вычитанную в одной из книг Лукаса, в статье о статуе «Мальчик, вынимающий занозу», в которой было приведено несколько версий того, что же за сюжет запечатлен в этом изваянии. Выбрав самую простую и глупую, он начал, — Знаешь историю о пастушке Марции? — девочка отрицательно мотнула головой, внимательно наблюдая за действиями патера, и постоянно вздрагивая. — Тогда слушай, — его глаза сверкнули, и ребенок затих.— Однажды итальянского пастушка Марция отправили к Капитолию, чтобы предупредить всех о наступлении римлян, — его мягкая, даже наивная манера речи, с какой обычно разговаривают с детьми, оказала нужный эффект, потому та сидела смирно, пока мужчина снимал с ее ноги окровавленную туфельку, и осторожно вынимал гвоздь. — По пути ему в ногу впилась заноза, но он не стал останавливаться, и вынимать ее, чтобы не тратить время. В итоге, мальчик умер у стен Капитолия, выполнив свою миссию, — он перевязал ногу ребенка чистым платком, и помог подняться. Усадив девочку себе на плечи, патер пошел к храму. Она была спокойна и послушна, словно тряпичная кукла, обняв мужчину за шею, и положив голову на голову священника. — А из-за чего он умер? — спросила она. — Из-за занозы. В ногу попала инфекция, — ответил Именанд, — Ты видишь своих родителей?

Ребенок поднял голову, и осмотрелся: — Да, вон моя мама, — она указала на молодую женщину в длинной коричневой юбке. Аль Асад кивнул псу и тот, подхватив в зубы снятую с девчушки обувь, побежал к женщине. Та, увидев в пасти животного туфельку дочери, вздрогнула. — Где ты это взял? — спросила она, явно не ожидая ответа от собаки, и забирая у того из пасти башмачок. Пес потянул ее за собой, выводя из толпы, и ведя к тому месту, где его ждал мужчина с девочкой на плечах. — А-а, — протянул Асад, — А вот и мамаша, не следящая за собственным чадом, здравствуйте, — женщина оторопела. — Звоните в скорую, что встали. — Как Вы со мной разговариваете!? — вскрикнула она. — Так, как Вы заслуживаете, — огрызнулся патер, входя в храм. Он посадил девочку на лавку, — Если бы Вы были, на то воля Божья, порядочной матерью — услышали бы крик дочери, среди сотни голосов и шума. Да и девочке не пришлось бы надрывать голос, — он провел ладонью по голове ребенка, и отошел. — Отец Асад, — окликнула вдруг его девочка. Мужчина посмотрел на нее через плечо. — Спасибо, — сказала она. Араб кивнув ей, и ушел вглубь храма, к алтарю.

Тут же на первом ряду уже сидел Лукас. Встав с лавки, он подошел к патеру, тихо к нему обращаясь.

— Так значит, пастушок Марций, да? Не думал, что Вы читаете то, что приносите мне. — Иногда, от скуки, — ответил Именанд. — А какая версия Вам кажется самой правдивой? — Спартанская, она самая логичная. А история с пастушком совершенно притянута за уши. — Как раз для детей, — подхватил Лука. — Не только. Вдруг Хоффман обернулся: — Господи, он идет.

***

Стоит уточнить, что между случаем с тетрадью и встречей со старухой, прошло около месяца. Штефан стал часто наведываться в церковь, где служил Отец Асад, отчасти из-за того, что туда ходила Серафима, и отчасти из-за самого настоятеля. Штефана почему-то тянуло к новому патеру. Тянуло не физическом или платоническом плане, а духовно. Тиллю почему-то хотелось как можно больше говорить с этим человеком. Частично из-за этого Штеф стал периодически советоваться со священником по тому, или иному, поводу.

Так и сейчас, все еще чувствуя напряжение от встречи с цыганкой, и обдумывая каждое сказанное ею слово, Тилль перед работой решил навестить настоятеля, надеясь, что тот сможет развеять его переживания, хотя бы словами о том, что цыганки – сплошные шарлатанки. Штефан и сам так думал, но все же хотел удостовериться, услышав это из уст «знающего», как он считал, человека. Вместе с ним шла Серафима.

Войдя в храм, молодые люди разделились: Штеф пошел прямиком к патеру, стоящему у алтаря вместе с юношей, а Фима села на скамью, о чем-то задумавшись, как она часто делала в церквях. Она не молилась – она думала. Лука, почувствовав приближение парня, торопливо попрощался с мужчиной, и юркнул в боковой проход.

— Отец Асад, Вы не заняты? — спросил немец, когда патер обернулся, заслышав позади себя шаги. — Нет, — Именанд обратил внимание на лицо юноши. — Выглядите напряженным, что-то случилось? — Да. Мы можем поговорить? — Конечно, — патер изобразил на своем лице эмоцию беспокойства, снова положив руку с четками на сердце. — Я чувствую, что-то случилось с Вами. — Не здесь. Давайте поговорим на улице? — в ответ аль Асад кивнув, уводя парня за собой, на задний двор церкви, где начиналось кладбище, и где было меньше всего людей. — Что Вас беспокоит? — Отец Асад, я недавно был у… Не знаю, как ее назвать. У цыганки, и она сказала вещи, которые меня напугали. Не поймите неправильно, я во все это не верю… — Но что-то заставило Вас ей поверить? — Она точно указала на события в моей жизни, которые знаю только я и моя семья. — И что же это были за события? — Она указала на рану, шрам на шее. В пятнадцать лет я попал в не очень хорошую компанию, ввязался в драку. У нападавшего был нож, и он нанес удар мне в шею. Я истекал кровью, но у меня почему-то все равно были силы продолжать. Я бы оправдал это выбросом адреналина, но врачи позже сказали, что это ранение было несовместимо с жизнью. У меня остался шрам, он под тату. — Действительно занятный случай. Но возможно она просто увидела Ваше повреждение? — Она была слепой. — Может не такой уж и слепой. У нее были помощники? — Да. — Вот и ответ. — Она указала еще один случай. От него у меня не осталось совершенно никаких следов. Мои родителю – любители активного отдыха, поэтому каждые выходные они брали меня с братом с собой в поход, или в какую-либо поездку, когда мы были младше. Во время одной из таких поездок мы взбирались на скалу. Это был не первый раз, когда мы это делали. Нас связывал единый трос. В какой-то момент мой трос лопнул, и я полетел вниз, но из-за того, что я был в середине, я повис на второй половине троса, ударившись затылком о склон, но тут крепление соскочило, и я сорвался, — он не на долго замолчал. — Очнулся я на земле. Около меня был отец. Мать с братом продолжили подъем, а отец спустился за мной. Он рассказывал, что я какое-то время лежал неподвижно, затем открыл глаза и закашлял, и что мои глаза были красными и залитыми кровью, а сам я был бледным, почти синим, но я встал и смог продолжить подъем. Позднее врачи не верили, что это правда произошло, хотя на костях остались следы от переломов. — А что Вы чувствовали в эти моменты? Вы ведь что-то ощущали? — патер начал перебирать четки. — Да, жжение. Сильное жжение в груди, на уровне сердца, — Штефан нахмурился, и положил руку на грудь, будто он и сейчас ощущал жжение. — И это точно была не изжога. — У Вас случаются припадки неконтролируемой агрессии? — глаза аль Асада сверкнули. — Да.

Они разговаривали еще некоторое время, после чего вместе медленно, прогулочным шагом, вышли с заднего двора. Именанд заметил Альбац рядом с сидящим на лавке Лукасом: — Вы пришли вместе с Серафимой? — А, да, — ответил Тилль. — Я часто вижу вас вместе, тут, в храме, — он перекинул несколько бусин на четках, впившись взглядом в девушку. — Кажется, между вами что-то есть? — сказал Асад, после чего осекся, словно спросил лишнего. — Извините, это не мое дело. — Нет, нет, что Вы, все в порядке, — пролепетал Штефан, улыбнувшись. — Это так заметно? — Глаза никогда не врут, сын мой, — улыбнулся священник. — Ни Ваши, ни её. — Ладно, Вы нас раскусили, — смутился Штеф, — Что Вы о ней думаете? Вы, кажется, знаете её даже ближе, чем я. — То, о чем говорят в исповедальне навсегда остается там, — Асад хохотнул. — Но могу сказать, что она еще очень наивна. Вы другой, не попадитесь под её влияние, иначе, как два дурака, будете плясать на краю пропасти. Будьте рассудительнее, принимайте совместные решения на холодную голову, а еще лучше — подождите, пока она вырастет. Вот что я думаю.

— В Ваших словах есть доля правды, — он задумался. Попрощавшись с патером, парень поспешил к девушке. Араб проводил его взглядом, встав на свое излюбленное место – напротив входа в церковь, под деревьями, где в солнечные дни образовывалась кружевная тень, и был хороший обзор на всю территорию перед храмом. Он продолжал смотреть, как бы в спину Штефа, но, на самом деле, его взгляд был прикован к фигуре Серафимы. Мужчина жадно разглядывал каждую деталь ее внешности, прически, одежды, ощущая зудящее чувство вожделения. Именанд испытывал его каждый раз, когда видел перед собой новый объект животного желания, коим всегда являлись привлекательные молодые девушки и женщины. Ему было все равно на статус девушки, ее семейное положение, наличие детей — его пленяла молодость и красота женского тела, и он был готов на многое, чтобы овладеть объектом вожделения, подчинить его своей воле, видя перед собой обнаженное, беззащитное, извивающееся в экстазе тело, чувствуя под руками податливую плоть, быстро покрывающуюся синяками, если надавить слишком сильно, ощущая на языке солоноватый привкус пота, резко перебиваемый металлическим вкусом крови, выступающей на нежной коже, если случайно или специально задеть ее, прикусить зубами.

Асад прикрыл глаза, затем слегка наклонил голову вперед, отгоняя от себя способные помешать ему сейчас мысли, взглянув на обувь, тут же мысленно отметив, что она уже запылилась за день, и ее нужно привести в порядок, после чего поднял глаза, устремив взгляд на то место, где мгновение назад видел девушку. Ее там уже не было — он уже шла вместе с Тиллем вдоль забора, провожаемая взглядом патера.

***

Лукас вышел через служебный ход, наведался в келью, где аль Гази все еще наводил порядок, и вышел с книгой в руках, потирая шишку на лбу. Он любил читать в одиночестве, или при патере, чтобы его никто не трогал и не шумел, но, к сожалению, пока Шакир возился в келье, спокойно почитать он бы не мог. Высмотрев привлекательное для чтения место, мальчик сел на лавку и открыл издание. Но стоило ему прочитать всего пару строк, погружаясь в процесс, как к нему кто-то обратился: — О, привет, — к нему подсела девушка. Мальчишка закатил глаза, — Я тебя часто вижу тебя около Отца Асада. Ты Лука, да? Ты его родственник? Сын? — Как тактично с Вашей стороны, — Лука хмыкнул. — С какой целью интересуетесь? — Ох, прости-прости, просто уж очень меня волновал этот вопрос, а Отец Асад занят, вот я и обратилась к тебе напрямую, — девушка невинно улыбнулась. — Я приемный, — Хоффман вновь опустил глаза на текст. — Оу, — девушка смутилась, — Прости, я не знала. — Теперь знаете. Вы Серафима Альбац, верно? — юнец искоса посмотрел на собеседницу, — Раз Вы задаете мне нетактичные вопросы, то и я могу задавать Вам таковые. В каких Вы отношениях с Тиллем? — Лукас закрыл книгу. Девушка заулыбалась еще шире. — Подловил. Мы дружим. Хотя нельзя исключать то, что мы симпатичны друг другу, как мужчина и женщина, — в ответ Хоффман лишь натянуто улыбнулся. — А что ты читаешь?

Глаза мальчишки вдруг загорелись. Хоффман любил рассказывать о прочитанном, но ему не часто выпадал такой шанс: — Это мифы и легенды Древнего Египта. — И что же там интересного? — Ну, например, Вы знаете, откуда, согласно легендам, у леопарда пятна? — девушка отрицательно покачала головой, — Сет, бог тьмы и разрушений, убил Осириса, отца Анубиса, и разбросал его части тела по миру. Анубис, с еще несколькими богами, нашел все части. Анубис, покровитель мертвых, забальзамировал тело отца. Сет разозлился, и, превратившись в леопарда, хотел разорвать тело Осириса. Но Анубис остановил Сета, заклеймив его горячим железным прутом. Затем Анубис содрал с Сета кожу, и носил ее как предупреждение злодеям, оскверняющим могилы умерших… — мальчик остановился, — Однако ходили слухи, что Сет не погиб окончательно, и последняя частица его души спустилась на землю, и вселилась в тело младенца, осев в его сердце. Как думаете, это правда? — Все может быть, — девушка заметила возвращающегося Штефана, — Очень интересная легенда. Спасибо, что рассказал, — она встала с лавки и, попрощавшись с Лукой, пошла навстречу другу.

Мальчишка вновь натянуто улыбнулся, а когда девушка отошла на достаточное расстояние, чтобы не иметь возможности услышать Луку, пробурчал себе под нос: — Интересно ей. Знаю я, как тебе интересно, потаскуха, — он снова погрузился в чтение, как его кто-то окликнул. Юнец недовольно поднял глаза, и увидел перед собой женщину, приближавшуюся к нему. Он узнал ее. Лукас постарался сделать вид, что он ее не знает, уткнулся в книгу, но женщина взяла его за плечи, и подняла с лавки, так что тот даже выронил книгу из рук. — Лукас! Ты живой! Как ты тут оказался? — взволнованно лепетала женщина, кажется, готовая заплакать. Она крепко сжимала плечи мальчика руками. Лука замер, впиваясь взглядом в лицо женщины, и не зная, что ему делать. Аль Асад, краем глаза посматривающий на происходящее, разговаривая с прихожанином, прервал разговор, извинился и поспешил к подопечному, поняв, что он сам не справится. Подойдя, он рукой отгородил женщину от остолбеневшего от шока мальчишки, — Ты так вырос! Так огрубел! — Фрау, он что-то натворил? — взволнованно спросил патер, встав между незнакомкой и Лукой. Хоффман машинально прижался к мужчине, ища защиты. Именанд по-отцовски положил руку тому на голову. — Нет, совсем нет, — женщина сделала шаг назад. Она выглядела очень взволнованной, и даже не смотрела на патера, не спуская глаз с мальчика, — Лукас, ты меня не узнаешь? — Нет, фрау, — дрожащим голосом ответил мальчик, схватившись рукой за рясу священника. — Совсем? Ты помнишь своих родителей? — Я его родитель, — Именанд старался обратить внимание незнакомки на себя. — Как же? — женщина вскинула взгляд на мужчину, — Вам же нельзя… — Приемный, — поспешил оправиться аль Асад, — Подкидыш он. Оставили у храма много лет назад в Клагенфурте, — говоря это, он гладил мальчишку по голове. — Вероятно, Вы спутали его с кем-то, — приветливо говорил патер, мягко улыбаясь. — Вы так взволнованы. Почему?

Женщина схватилась за голову, прикрыв глаза: — Извините. Дело в том, что несколько лет назад погибла моя сестра с мужем и сыном. Их тела нашли, а тело Лукаса – нет, — она подняла взгляд на патера, — Я так долго надеялась, что он выжил, что теперь он мне везде мерещится, — она слабо улыбнулась. — Я соболезную Вашей потере, — лицо Именанда приняло вид сострадания, он коснулся рукой с четками плеча женщины. — Христос открыл нам врата Жизни Вечной, и с того момента смерть – это рождение для вечной жизни. — Да, Вы правы, — закивала женщина, — Извините, — сказала она, слабо улыбнувшись, и медленно ушла, полная раздумий.

Как только она скрылась из виду, аль Асад, убедившись, что на них не смотрят, слабо оттолкнул юнца от себя. Лукас послушно оторвался, наконец, от мужчины, и сделал шаг в сторону. — Господин, я… — тихо начал мальчик, но араб жестом остановил его. — Вечером, — сказал он, и вернулся к прихожанам.

Глава 6

— С кем ты говорила? — спросил Штефан, провожая девушку. — Мальчик-то? Это Лука, он постоянно где-то рядом с Отцом Асадом, и мне стало интересно, кем он ему приходится. — И ты спросила об этом напрямую? — удивился немец. — Да, а что в этом такого? — Альбац непонимающе посмотрела на парня. — Это же неприлично, Фима… — Тилль искренне удивлялся поведению девушки. — Ну и что? Я уже спросила, сделанного не воротишь. Так ты хочешь узнать, что это за Лука? — Штефан кивнул. — Оказывается, он приемыш патера!

Штефан нахмурился. В его голову закрались сомнения, что где-то Именанд врет. Присланный из провинции, никому неизвестный патер, обилие книг, собака, а теперь еще и ребенок – где-то араб явно врал, но вот где – Штефан не понимал. Решив обдумать это позже, он вдруг обернулся к девушке: — Фима, послушай, — он вдруг раскраснелся. — Что думаешь о том, чтобы сходить в кино? — С тобой? Конечно! — она подхватила его под руку. — Я уж думала, что ты не решишься позвать меня куда-то, но как же учеба? Когда? — А давай завтра прогуляем? — Штеф встрепенулся, загоревшись близостью свидания. — Карл будет в ярости, — она улыбнулась. — А на какой фильм? — Лысый даже не заметит, я тебя умоляю, он та еще социальная бабочка, — хмыкнул Тилль. — Да я не думал, что ты согласишься, что даже не посмотрел, что сейчас в прокате, каюсь. — Вздор! Почему это я должна была отказаться? Если бы мне Краузе предложил – я бы отказалась. — Как раз из-за него я и боялся. Думаю он бы не очень обрадовался, если бы ты ему рога наставила. — Штефан! — воскликнула девушка, — Какие ужасные вещи ты говоришь, Боже мой. Мы с ним не встречались даже. Он там что-то надумал себе, да и разболтал другим. Он думал так поставить меня в неловкое положение, чтобы у меня уже не было возможности ему отказать. — Но ты ему все равно отказала? — Как видишь, — она пожала плечами, — Он поганый мужлан… — Какие резкие слова! — хохотнул немец, — Не ожидал услышать такое от той, кто проводит большую часть свободного времени в церкви. У тебя даже большинство зарисовок сделано на территории храма! — Как говорит Отец Асад: «Ничто людское мне не чуждо», — процитировала девушка. — Ты с ним, кажется, на короткой ноге, — заметил Тилль. — Как и со всеми людьми церкви. Они очень просто выходят на контакт, это мне и нравится в них. — Конечно, им же нужно как можно больше людей втянуть в религию, еще бы им не идти на контакт. — Не «втянуть в религию», а направить на путь истинный! — Ладно, ладно, будь по-твоему, путь так путь, — улыбнулся юноша.

Штефан проводил девушку до дома, после чего, радостный и глупо улыбающийся всю дорогу, уехал к себе. Серафима жила недалеко от храма, и могла дойти до него пешком, в то время как Тиллю приходилось добираться до него на транспорте. Стоя на остановке, в ожидании автобуса, он разговаривал по телефону с Карлом, не понимающим суть проекта по учебе, который им было необходимо сделать в группе, и нуждающимся в объяснении отдельных пунктов, когда словно из неоткуда рядом с ним появился какой-то парень. Он показался Тиллю знакомым, только он никак не мог вспомнить, где он его раньше видел.

Тощий, с толстым черным ошейником на шее, и распущенными волнистыми волосами чуть выше плеч, он стоял неподалеку, и пытался прикурить от зажигалки, но та постоянно тухла, либо не зажигалась вовсе, из-за чего тот безостановочно щелкал ее колесиком, тихо ругаясь с сигаретой во рту. Наконец, оставив эту затею, он раздраженно швырнул бесполезный предмет в сторону. Заметив Тилля, он вальяжно подошел к нему: — Огонька не найдется? — спросил он. — А, нет, не курю, — отмахнулся немец, желая продолжить разговор с однокурсником, как Шерман с того конца провода его перебил. — «Подожди, кто это? Голос знакомый», — отметил он. — А-а, — протянул тощий, — Карл, верно? — Вы знакомы? — Штеф непонимающе посмотрел на незнакомца. — «Так это же Шакир! С дневной смены!», — воскликнул Шерман. — Да, мы с тобой столкнулись как-то в коридоре, — напомнил арабчонок. — И ты обозвал меня шкафом, — вспомнил Тилль. — Верно, но надеюсь ты не злишься, — он приобнял Штефа за плечо, — Знаешь, взрыв эмоций, все дела… — «Шакир, а ты что не на работе? Сегодня же твоя смена!», — снова встрял скин. — Четырехдневный кутеж, знаешь ли, не проходит за одну ночь, — отмахнулся аль Гази. На самом деле все четыре дня своего отсутствия он провел за охотой в другом городе, — Кстати ты слышал, в кино сейчас идет отличный фильм, все его хвалят, — он задумался, словно вспоминая название. Щелкнув пальцами, он назвал его. — Советую сходить! — он подмигнул юноше, попрощался с Карлом, и все так же вальяжно сместился к подошедшей девушке, снова прося прикурить. Приехал автобус, Тилль резво заскочил в него, не прекращая вдалбливать в лысую голову Шермана инструкцию по выполнению проекта. Мельком взглянув в окно на то место, где только что стоил тощий и девушка он, к своему удивлению, никого не увидел. — «Словно растворились в воздухе», — мелькнуло в мыслях Штефа.

***

На следующий день, как и было ранее оговорено, Тилль и Альбац не явились на занятия, отправившись, вместо этого, в кино. Встретив девушку, Штеф вручил ей аккуратный букет из белых гордений, с добавлением сине-фиолетовых цветочков барвинка, помещенный в шляпную коробку. — По-немецки практично, — отметила она, широко улыбаясь. — В кинотеатре было бы не удобно сидеть с большим букетом, — Штефан смущенно улыбнулся. — Да и они не завянут так.

Во время просмотра киноленты девушка не могла найти себе места — настолько ее впечатлил фильм. Она, случайно, в порыве эмоции, накрыла руку Тилля своей, но тут же одернула, тихо извинившись. Штефан улыбнулся, и сам взял девушку за руку, сплетя их пальцы. Это был первый раз, когда они остались наедине, без Карла, и смогли дать хоть какую-то свободу собственным чувствам. Они давно друг к другу присматривались, успели проникнуться глубокой симпатией, и единственное, чего им не хватало — это немного уединения.

Проведя весь день вместе, в сопровождении периодически разрывающихся от звонков телефонов, гуляя после кино и посетив кафе, много смеясь и ловя влюбленные взгляды друг друга, они и не заметили, как наступил вечер. Штефан, доведя девушку до дома, ненадолго задержал ее: — Фима, ты знаешь язык цветов? Знаешь ли ты, что значат цветы в твоем букете? — Даже представить не могу, — она взглянула на букет. — Не думала, что парни таким интересуются. — Мне мать рассказала – она помогала составлять букет, — признался юноша. — Ну так хочешь узнать? — девушка утвердительно кивнула. Штеф наклонился к ней, и прошептал на ухо признание. Дело в том, что цветок гардении означает восхищение, тайную любовь, и, кроме того, существует примета, что если поместить в букет цветов барвинок, то можно добиться взаимной любви.

Щеки девушки вспыхнули румянцем. Она приложила к щеке свою холодную ладонь, пытаясь немного остудить её: — Ну, добиваться взаимности тебе не придется, так как ты уже получил ее, — она поцеловала Тилля на прощание в щеку и ушла в дом. Немец на какое-то время замер, стараясь основательно запечатлеть в своей памяти все произошедшее, а заодно и успокоить бешено колотившееся сердце. Он не верил, что ему удалось признаться в своих чувствах и, кроме того, получить взаимность.

Вдруг у него вновь зазвонил телефон — Карл обиженным голосом спрашивал, явится ли Тилль на работу. Парень встрепенулся — до смены оставалось около трех часов, и он успевал заскочить домой за сумкой, и переодеться. Сделав это, он сел на свой автобус и отправился к бару.

По дороге, проезжая мимо храма, он снова вспомнил про Отца Асада, и вспомнил свои предположения о том, что араб где-то врет. Он бы может и догадался, если бы у него была возможность подумать, взвесив все «за» и «против», но все его мысли сейчас были забиты только работой, Серафимой, и тем, как его встретит Шерман, после целого дня игнорирования.

Однако, все прошло гладко. Во время рабочего перерыва немец вошел в раздевалку для работников и открыл свой ящик, чтобы достать кошелек, но, пока он возился в сумке, его рука наткнулась на предмет в тряпке, данный ему цыганкой. Парень вынул этот предмет и развернул. Это оказался золотой обруч.

— Откуда это у тебя? — спросила подошедший Карл. — А? Не важно. Ты знаешь, что это? — Немного. Моя мать – исследовательница древностей. Дай мне его, — немец передал коллеге обруч, и тот стала внимательно его рассматривать. — Я понимаю, что это, но он очень странный… — Шерман вертел в руках предмет, изготовленный из золота, с выгравированными на нем символами и рисунками. Обруч имел механизм, благодаря которому он мог защелкиваться и снова расширяться, позволяя его надеть. — На нем символы разных культур, но они все направлены на защиту от злых духов, — он вернула вещь Штефу. — Только не смейся, — он снова завернул обруч в тряпку и спрятал. — Мне его дала цыганка. Тогда, на фестивале. — Я и не думала. Это серьезный предмет, и если он попал к тебе – это не просто так, — слова друга только увеличили беспокойство Штефана. — Спасибо, — тихо произнес Тилль, возвращаясь к поискам кошелька. — Слушай, ты почему не отвечал на звонки? И на учебу не явился? Я думал тебя машина сбила по дороге! — А, я гулял, — отмахнулся Тилль. — Ты напился и слонялся пьяным? — Шерман присел на лавку перед ящиками. — Иначе я не знаю, как так можно «гулять»! — Так только ты можешь, после своих рейдов и забивов. — Ты не гони, мы мирное объединение! Мы целых три дня не дрались с шайкой лысых уродов. — Если они лысые уроды, то кто тогда вы? — Мы скины, если говорить твоим языком. Они не настоящие, они толерантные. Где ты видел в объединениях немецких скинхедов, — он сделал акцент на «немецких». — Азиатов, или арабов? А то и того хуже – негров! — его голос с каждым словом становился серьезнее. Карл обычно не говорил со Штефаном о делах группировки, в которой он состоял, и взглядах, поскольку Тилль и так их знал, общаясь с Шерманом уже второй десяток лет. — Давно я не слышал этого тона, — отметил он, усмехнувшись. — Черт, я забыл выложить растворитель из сумки… — он достал бутыль с прозрачной жидкостью внутри. В нос сразу же ударил едкий химический запах. — Он еще и разлился, великолепно, — теперь он уже не столько искал кошелек, сколько пытался оценить степень поражения едким растворителем собственных вещей, вынимая все подряд из сумки, и раскладывая их вокруг себя. Карл поднял с пола черный длинный пенал для кистей Тилля, и раскрыл его, рассматривая содержимое. Подцепив одну из кистей, он ткнул ею Штефа. — Да это же моя кисть! Я думал, что потерял ее, а оказывается, это ты, цыганская морда, прибрал ее! Она даже не из конского волоса, зачем она тебе, — негодовал парень. — Может у тебя еще и белила мои? Или мастихин? Масленка? — спрашивал он, перебирая и осматривая вещи Штефана. — Скальпель? Стоп, зачем тебе скальпель? — С практики еще лежит, положи обратно. Как ты понял, что это твое? — На ней написано большими буквами, К-А-Р-Л-Ш, — лысый указал Тиллю на надпись на ручке кисти. — Ладно, ладно, забирай. С чего у тебя резко голос стал таким серьезным, когда ты заговорил о движении? — С того, что такого безобразия в моей среде не было давно, — бритоголовый потер уже обрастающую голову, — Даже священник – араб! Толерантность нас убьет. Превратимся все в мулатов, и начнем поклоняться чужим богам… — он хлестнул себя руками по коленям. — Ну так и куда ты пропал? Ты от ответа не уходи. Ты с кем-то гулял, раз телефона не слышал? — допытывал парень. — Да его попробуй не услышь! Да, я был не один. — По странному стечению обстоятельств вчера не было еще и Альбац… — он сложил руки на груди, впившись взглядом в затылок товарища, все еще роющегося в сумке. — Она тоже гуляла? — Да, со мной, — сознался наконец Штеф. — Да ладно?! — вскрикнул Шерман, заливаясь смехом, — Я уже бояться начал, что ты педик! — он залился смехом. — Тогда ты тоже. — Почему? — А кто постоянно около меня крутится? — А, ой, — он на мгновение замер, но затем, тряхнув головой, снова обратился к Штефану. — И как все прошло? — Отлично, мы были в кино, потом в кафе, гуляли до самой темноты. — В церковь не ходили? — подколол он друга, ухмыльнувшись. — При чем тут церковь? — Да вы двое постоянно туда наведываетесь! Нет, я не против, любой порядочный немец должен ходить в церковь. — Фима ходит туда ради религии, я – ради разговора. — И что это значит? — Она ходит туда, как прихожанка, помолиться, причаститься, исповедаться, а я - только чтобы поговорить с патером. — И о чем же с ним можно говорить? О Библии? — Мы ни разу о ней не говорили, — рассмеялся Тилль, — Он умный, и, кажется, не настолько погружен в религию, как может показаться. Может быть, это потому, что он в этой сфере меньше десяти лет. — Но какой же тогда из него священник, если он не занимается этим всю жизнь? — Не думаю, что кто-то решает стать священником в восемь – двенадцать лет, Карл. Это решение приходит позже, годам к шестнадцати – двадцати, так что какая тут вся жизнь. Он большую часть своей жизни провел, как мирянин. — Ну вообще, ты прав, я просто привык, что отец Грегори был в возрасте все время, сколько я его помню. — Мне кажется, даже мой отец не помнит его молодым, — юноши задумались, вспоминая прошлого настоятеля. — Но знаешь, я рад за вас с Фимой, вы смотритесь вместе, только будет грустно, если что ты друга на бабу променяешь. — Не говори ерунды, Серафима и твой друг, так что ничего не изменится. Ну, разве что немного. — Ладно, убедил. Кстати я скоро поеду в тот магазин, в который мы ходили после школы. — Его еще не закрыли? — Не закрыли, но перенесли, ближе к западной части города. Тебе там что-то взять? — Нет, там только сладкое продают, а я разлюбил его как-то, после падения во время похода. — Как разлюбил? Печеные яблоки до сих пор ешь, у тебя дома они всегда есть. — Когда ты последний раз был у меня дома? — Штеф вопросительно посмотрел на друга, силясь вспомнить, когда бритоголовый был у них. — Вчера, — Карл пожал плечами, — Тебя то ли дома не было, то ли и ты спал, я не помню. — И что ты у нас делал? — непонимающе спросил Тилль. — Принес твой холст, и текст на перевод твоей матери. Моя не знает французский, а в архивах нашли очередной старинный документ. — Допустим, — Штефан вздохнул, — Но значит ты давно не ел печеных яблок, раз не знаешь, что они зачастую кислые, как задница муравья. — Ты ел муравьев? — удивился Шерман. Взглянув на часы, он слабо толкнул друга. — Пойдем, работать пора.

Глава 7

Тем временем в келье Отца Асада было весьма оживленно. — Вы уверены, что это он? — спросил Лука, освобождая стол от книг. — Если это не он – мы об этом узнаем. Именно для этого я и собираюсь приготовить эту дрянь, — Именанд активно листал какую-то книгу. Между ее страниц лежали листы папируса, которые патер таким образом прятал от чужих глаз, да и так было меньше шансов повредить их. — Долго еще возиться будешь? — мальчик уже заканчивал приготовления, недовольно передразнивая себе под нос наставника. Патер, уловивший суть бормотания ученика, бросил на него строгий взгляд, и ошейник на Лукасе вдруг на мгновение затянулся, больно сдавив шею, отчего Хоффман по-щенячьи взвизгнул, — Думаешь, я только Шакира могу наказывать? — Нет, господин… — тихо проговорил подросток, виновато опустив голову. В этот момент Шакир, вальяжно лежавший на койке, ехидно захихикал, но, поймав взгляд мужчины уже на себе, резко затих. — Молчу-молчу, только не бейте, — пробубнил аль Гази, отворачиваясь к стене.

Взгляд Именанда вдруг остановился на лице Луки. Мальчишка замялся, не понимая, что он такого сделал, чтобы привлечь к себе изучающий взгляд хозяина: — Д-да? Что-то не так? — Давно ты рог решил отращивать? — Какой рог? — мальчишка непонимающе посмотрел на патера. Тот подошел к Хоффману, убрал с его лба челку, ощупывая пальцами шишку, полученную при метком швырянии книг Шакиром. Лукас тихо шипел и жмурился, но не смел сопротивляться. Аль Асад выцепил со стола бутылек с йодом и протянул юнцу. — Холодное не приложил сразу – теперь будешь ходить красивый, — он улыбнулся, продемонстрировав зубы, по строению больше похожие на собачьи, чем на человеческие. — Но я не хочу ходить с сеткой на лбу, — недовольно отозвался мальчишка, послушно принимая бутылек из рук господина, и пряча его в карман. Краем уха он слышал сдавленное хихиканье аль Гази в подушку. — Как ты ее получил? — спросил мужчина, снова листая книгу. Шакир резко замолк. Мужчина заподозрил неладное, и впился взглядом в подопечного на койке. — Твоих рук дело, пес? — Я сам, — заступился вдруг Хоффман, — Ударился о койку, когда залезал под нее. Шакир так резко влетел в комнату, стал соль стряхивать, и я с испугу забился под кровать.

Араб выслушал мальчишку, и раздраженно вздохнул: — Займись этим, и постарайся как можно быстрее избавиться от нее, а то подумают еще, что я тебя бью. — А с чего кто-то решит, что это именно Вы его бьете? — с недоумением спросил Шакир, резко перевернувшийся на койке. — Потому что для местных я - его родитель. — И они ведутся на это? — рассмеялся аль Гази, — Наверное думают, что Вам женщина рога наставила, раз «сын» так не похож! — Аль Асад, не моргая, смотрел на юношу, пытаясь понять, кто из них тупее — Шакир или Шакир. — Стоит ли нам сказать ему… — хотел было спросить Лука, но Именанд перебил его. — Не трать силы, и лучше вернись к приготовлениям, да побыстрее, — он начинал злиться. Хоффман без лишних слов вернулся к своим обязанностям. — Все готово, — уведомил патера мальчик, стоя рядом со столом. Священник положил раскрытую книгу на свободное место на столешнице. Перед ним стояло разнообразие колб и бутылочек с разным содержимым. — Люди могут считать подобное изготовление «зелий», как они это называют, полным бредом, если не учитывать то, что мы изготавливаем их из различных ядовитых растений, жидкостей и прочего, — в этот раз Асад был настроен на обучение юнца, поэтому делал все не молча, как обычно, а разъясняя каждый шаг. Он обучал мальца не столько для того, чтобы он что-то знал, а для того, чтобы у Асада была возможность не делать что-то самому. Намного легче один раз обучить помощника, и потом много раз приказывать ему что-либо изготовить, не отвлекаясь на это самому. — Последним, что надо добавить – это что-то содержащее какую-нибудь часть человека, — он показал мальчику маленький листок бумаги – стикер, — В данном случае – это записка. Он вряд ли будет искать памятку «Отнести Пушка к доктору», приклеенную в глубине исписанной тетради, но на ней есть отпечаток его пальца, испачканного в чернилах, так что хоть малая доля частиц его тела в нем да присутствует, — он бросил листок в уже заготовленную жидкость. Мальчик завороженно наблюдал за действиями мужчины, впитывая в себя все сказанное. — Она там не растворится, как в фильмах, которые ты смотрел, даже не надейся. Если в парне что-то есть, то благодаря этому средству оно себя проявит, — Именанд перелил жидкость вместе с запиской в пузырек. — Оно не имеет цвета, вкуса и запаха, так что можно смело подмешивать его в питье.

***

Лукас, с тех пор как стал служить Именанду, никогда не выходил в город в облике человека, имея опасность быть кем-то узнанным, как это недавно случилось с его тетей, и перемещался вне монастыря лишь в собачьем обличье, принимая человеческий вид где-то у территории храма. Иногда ему удавалось вырваться просто погулять, в кои-то веки не ощущая на себе тяжелого и следящего взгляда патера. Он просто бегал где-то в парках, играл с детьми, либо неторопливо расхаживал по улицам, периодически унося ноги от служб по отлову собак, которые с каждым разом ловили его со все меньшим энтузиазмом, постепенно принимая факт того, что им его не поймать. И дело было не столько в том, что он отменно бегал, сколько в том, что он в любой момент мог вбежать в кусты или пустую подворотню псом, а выйти — человеком, снова возвращаясь в собачий облик, когда опасность миновала.

В этот день стояла приятная погода, и пес планировал провести свободное время, лежа где-то на траве, среди устраивающих пикники людей, временами получая от них подачки. Лука, даже будучи псом, никогда не ел собачью еду, питаясь исключительно подачками с человеческого стола, брезгуя только костями и объедками. По этой причине он часто ошивался около детей, которым не жалко отдать собаке даже самый лакомый кусок с собственной тарелки. Кстати о тарелках – «Убар», как его звали и знали местные – не ел с земли или пола, а только с рук, салфетки или тарелки. Нередко его можно было видеть с тарелкой в зубах, которую он носил в пасти, ошиваясь вокруг стола. Чаще всего это значило, что он намерен вот-вот что-то нагло утянуть.

Некоторые местные заводчики собак, да и просто любители животных, наблюдая на общественных мероприятиях, как пес патера таскает со стола сладости, виноград или свежеиспеченный хлеб, приходили в ужас, не раз проводя Асаду лекции о том, как и чем можно и нужно кормить собак. В такие моменты Хоффман удивлялся выдержке хозяина, хотя, по тому, с каким остервенением тот начинал перебирать четки, создавалось ощущение, что он сейчас накинет их на шею назойливого «лектора» и повесит на ближайшем дереве.

В этот раз, по пути к излюбленному людьми месту для пикников, пес заметил на другой стороне дороги Шакира, что-то ищущего по карманам. Лука остановился, навострив уши, и наблюдая за действиями парня. Они крайне редко пересекались где-то, кроме территории храма, потому подростку было интересно, чем занят его туповатый, но опасный для Хоффмана «коллега», в свое свободное от охоты время. Опасен он для Луки был в моменты отсутствия где-то поблизости аль Асада, который был единственным, кто мог остановить эту сущность в случае, если аль Гази решит устранить конкурента, в лице мальчишки, впившись тому в горло и разорвав на части.

Арабчонок явно что-то потерял, и Лукас, немного осмелев, решил подойти и узнать. Перебежав, вместе с пешеходами, через дорогу, он трусцой подбежал к парню. Тот, увидев знакомую морду, и пользуясь своим положением, потрепал пса за уши, после чего животное предупредительно клацнуло зубами у самых пальцев аль Гази. Шакир, хоть и не блистал умом, но отлично понимал, что вне храма игра для юнца ведется по его правилам, а не господина, и что Лука уже не рискнет подшучивать над ним и оскорблять. Аль Гази мог давно убить юношу, лишь только тот впервые вышел бы в город, но арабчонок не отличался мстительностью, решив, что все то, что происходит в стенах монастыря, там и останется.

— Ну что прибежал, блохастый? — поинтересовался аль Гази, — Если хочешь поговорить – стань человеком, а то разговор с собакой выглядит странно, — он сунул руки в карманы, зашагав вперед. Пес обогнал его, завернул в подворотню, а вернулся уже мальчиком. — Просто хотел узнать, что ты так оживленно ищешь, — ответил Лука, отряхивая ладони и рукава. — Сиги потерял. Только стрельнул пару, и сразу же где-то посеял. — Может ты не заметил, как выкурил их? — В любом случае я иду за новыми, — он завернул в магазин, походил между прилавками, а попав в слепую для камер зону в пустом проходе обратился в песок и юркнул под стеллажи, недалеко от касс. Лукас стоял у входа, наблюдая за тем, что делает Шакир. Вдруг, у стеллажа с сигаретами, когда сотрудник отвернулся, из неоткуда появилась рука, схватила две пачки, и пропала, вместе с товаром. Черный песок снова юркнул под стеллажи, двигаясь у самых плинтусов и продвигаясь к выходу. В этот же момент из магазина выходила девушка с сумками, и тут же вместе с ней на выход устремилась и сущность. Вдруг рамки на выходе зазвенели, и девушку остановили, чтобы проверить ту на кражу, а аль Гази уже высунулся из того же переулка, в который забегал Хоффман. Лука удивленно вскинул бровями, подходя к Шакиру. Тощий сковыривал с упаковок штрих коды, под которыми производители или магазины часто маскируют датчик, срабатывающий как раз на рамках. — И часто ты так делаешь? — спросил Лукас. — Постоянно, — ответил арабчонок, вынув из пачки сигарету, и держа ее губами. — Но почему бы просто не купить? У тебя же есть деньги. — Ворованное вкуснее, — ухмыльнулся Шакир, наконец закурив, зажимая сигарету указательным и большим пальцами так, что дымящийся конец оказался зажатым в ладони, — Тебе тоже нужно попробовать. — Зачем? — Лука сделал шаг назад. — Хочешь устроить мне проблемы? — Да какие проблемы? Кто будет ловить собаку? — Я примечательная собака, а не какая-то дворняга, прошу заметить. Все в городе знают, что я из монастыря. — И думаешь, они пойдут к священнику, чтобы предъявить ему за то, что его собака что-то утянула? Вряд ли его так хорошо знает весь город, — смеялся Шакир, — Или ты зассал? — Меня так не провести, не пытайся, — упирался мальчишка, — Зачем мне это делать? — Ну как зачем? Эмоции! Это же такое классное ощущение! — Ты имеешь в виду выброс адреналина в кровь? — Адре...Что? — Забудь, просто забудь, — Лука потер переносицу, вспоминая, с кем он говорит, — В любом случае, это «ощущение» меня не интересует, — он развернулся, и пошел вдоль по улице, как услышал слова аль Гази в след. — Ты последние десять лет проводишь взаперти, на коротком поводке хозяина, и наверняка уже забыл, каково это — чувствовать что-то, кроме страха наказания, — он издал смешок, похожий на «хохот» гиены. Хоффман остановился и резко обернулся назад. — Что ты имеешь в виду? — в его взгляде читалось недовольство. — Ты целыми днями сидел в квартире раньше, теперь – в келье, иногда выбегая в город, пока тебе это позволяет хозяин. Шаг, другой – поводок натянулся, пора назад, да, щенок? Ты заплесневел, покрылся мхом за своими книгами. — Вообще-то я…! — Лука подошел к аль Гази, начиная гневную речь, но тот его перебил. — Учился? Да ты в книги вырываешься «погулять», чтобы кукушка не слетела, забрав с собой всех кукушат, — он стукнул мальчонку по лбу зажигалкой. — Можно подумать, ты в другом положении! — Лукас не выдержал, и повысил голос. — Я свободно перемещаюсь, делаю что мне хочется, и появляюсь тогда, когда мне захочется, либо когда меня позовут, — Шакир продолжал усмехаться, наблюдая за тем, как меняется озлобленное лицо мальчишки. — К тому же, у меня тело взрослого, а ты застрял в теле ребенка! — Не правда! Я расту! Взрослею! — Только твои мозги, — протянул арабчонок каждое слово. — Но даже хозяин сказал, что я изменился! — Тебе ли не знать, что у этого слова несколько значений, — он выдохнул облако дыма в лицо подростка. Тот поморщился, рукой разгоняя дым, — Если ты и растешь, то только потому, что господин позволил твоему телу постареть. Ты для него как раскладной стол. — Что это значит? — Когда все его вещи перестали умещаться на одной половине стола – он просто раздвинул его, растянул. — И как это применимо ко мне? — Да раз плюнуть, — он сделал короткую затяжку, и быстро выдохнул дым, — Ему понадобилась псина повыносливее, по-сильнее, и он позволил тебе немного подрасти, чтобы ты стал более зрелой собакой, а так как тело пса и твое неотрывно, то вырос не только кобель, но и ты.

Хоффман понимал, что аль Гази сказал правду, и принял поражение. Тощий сделал еще затяжку, выдохнув через ноздри: — Как думаешь, сколько тебе лет? Хотя бы примерно. — Около четырнадцати, я думаю… — неуверенно ответил юнец, сложив руки на груди. Аль Гази хмыкнул, дернув плечами, — Почему ты смеешься? — А еще меня тупым считаете – сам даже считать не умеешь, — он взъерошил волосы остолбеневшего мальчишки, и пошел вдоль тротуара, с удовольствием затягиваясь сигаретой. Лука остался на том же месте, впившись глазами в то место, где только что стоял Шакир. Только сейчас он осознал, сколько времени он уже находится в этом теле. Несколько лет прошли для него как один. Дни, похожие один на другой, накладывались друг на друга, сливаясь в одно целое. Хоффман стал судорожно считать.

— После встречи с ним прошла неделя, потом год в Австрии, пока делали документы, учил язык, потом, Боже мой, целых пять лет...Пять лет его обучения, потом назначение...— тут он сбился со счета, поскольку цепляться стало не за что. Именанд достаточно часто менял место службы, и Лукас уже перестал вести подсчет времени, проведенного на одном месте, — Минимум шесть лет прошло… А может и больше, — шептал он себе под нос, и вдруг в голову пришло осознание, — Тринадцать плюс шесть… Девятнадцать…! Я ровесник того парня, с кольцом в губе, — он прикусил губу. Лука не знал точного возраста Штефа, однако, об этом было не сложно догадаться, зная, что он учится на втором курсе, о чем было написано на форзаце его тетради, рядом с номером группы. — И все это время я провел вне общества, как в тюрьме, то в квартире, то по кельям… — он поднял голову, и посмотрел в ту сторону, куда ушел аль Гази, — Ни родственников, ни родителей, ни друзей, ни врагов, ни любви, ни надежды...

Глава 8

Шакир шел, мурлыкая себе что-то под нос, и, вертя в пальцах еще тлеющий окурок, как вдруг услышал позади чью-то брань, смех, и общее оживление. Он обернулся, и увидел, что сквозь толпу к нему несется знакомый пес с чем-то в зубах. Он стремглав пронесся мимо аль Гази, теряясь в толпе. Арабчонок даже подпрыгнул на месте, наблюдая за происходящим, сделал два пружинящих шага вперед, и растворился в черном вихре.

Остановился пес только в дальнем от места происшествия парке, где, он был уверен, его уже не найдут. Положив коробку на землю, он стал зубами вырывать штрих-код, прижимая товар лапой к земле. Около него завихрился черный песок, и животное услышало тихий голос: — «За мной», — сказал Шакир, уводя собаку за собой. Доберман взял коробку с содержимым в зубы, и трусцой побежал вслед за темным облаком. Еще издалека пес понял, что они идут к храму, являющимся их пристанищем, только с заднего двора, со стороны кладбища, напротив колокольни. Лука вопросительно проворчал, но, не получив ответа, поспешил за вихрем.

Протиснувшись между прутьев ограды, доберман, наконец, разжал челюсти, выплюнув коробку на землю. Оглянувшись, он зашел в ближайшие кусты — ему было комфортнее менять облик там, где его точно никто не мог увидеть — блеснула вспышка, и из зарослей вышел юнец. Он подхватил коробку, и со всех сторон осмотрел ее, оценивая, насколько он мог повредить содержимое зубами. Неподалеку от него закружился густой вихрь, обратившийся в Шакира. — Поверить не могу, что ты это сделал! — воскликнул он, хлопнув Луку по спине, — Что хоть утащил? — Это гермкнёдль, — он вынул из картонной коробки круглую булку в целлофане. — Не совсем такой, какой должен быть, но неплохая пародия на него. — Булка она и в Африке булка – так и называй, а то «гердль», — хмыкнул аль Гази. — Мог бы что-то более полезное утащить.

Лукас пожал плечами, открывая упаковку, садясь на одно из старых полуразрушенных надгробий, и с удовольствием откусывая кусок. На улице уже темнело, хотя было еще не так много времени, и Хоффман не боялся, что их кто-то увидит, поскольку, если где-то на территории и были люди, то они были в храме, либо перед ним, а за забором пролегал полупустой, в силу времени суток, парк. — Кстати, — тощий подсел рядом на землю, облокотившись спиной о каменную плиту. — Не знал, что ты ешь. Тебе же не нужна еда после того, как ты стал служить господину. — Может по привычке, а может просто для того, чтобы почувствовать вкус, — он пожал плечами. — Я постоянно что-то клянчу у людей, или таскаю со столов во время ярмарок. — Все подряд? — Нет, я же не помойка, все в рот тащить. — Я бы поспорил, — арабчонок усмехнулся. — Чья бы корова мычала, убиваешь всех подряд, независимо от того, здоров ли человек или нет, грязный или чистый. У тебя наверняка глисты, с таким рационом. — Какие глисты! — воскликнул аль Гази, — А вот может быть у тебя… — он задумался. — Блохи! Да, блохи! — Нет у меня блох, — буркнул юнец, снова принявшись за еду. — Хозяин тоже ест иногда. Даже сейчас у нас в келье лежит пара штруделей и пачка кофе. — Где же он его варит? — в Шакире заговорил опыт работы в баре, где подавали не только алкоголь. — На монастырской кухне, где же еще. Но, не часто. Когда мы жили в квартире, он несколько раз в неделю варил его, а тут, по его словам, не подходящие условия для этого. Брезгует, в общем. — Я мало помню жизнь там, — он внимательно смотрел за тем, как юноша ест. Луку это стало напрягать, и в конце концов он не выдержал. — Что ты пялишься? — Ты так вкусно это ешь, дай мне, — тощий беспардонно откусил от гермкнёдля в руках Луки, и тут же поморщился. — Гадость какая. — Ну конечно, души наверное вкуснее. — Души безвкусные, — уточнил Шакир, дожевывая откусанное. — Захер намного вкуснее. — Так ты тоже ешь! А еще что-то мне говоришь! — Я из любопытства, — аль Гази пожал плечами. — И тебе нравится эта приторщина? — Видимо мы ели разные торты. — Не исключено. Его оригинальный рецепт хранится в секрете, поэтому все, что мы можем попробовать – только пародия, — он смял в руке целлофан. — Надо было утащить лимонад. — Альмдудлер? — арабчонок оживился. — Похоже, твоя память работает крайне избирательно, — Лукас вскинул бровями. — У нас в баре его подают, поэтому и запомнил. Один из самых вкусных, что я пробовал. — Так ты дегустатор на пол ставки? — хохотнул Хоффман. — Иногда как-то надо вымыть куски мяса, застрявшего в зубах, — отмахнулся тощий. — Где ты мясо берешь? Тоже воруешь? — А куда я, по-твоему, деваю тела убитых? — он обернулся лицом к Хоффману, широко и лукаво улыбаясь. Лукас не сразу понял, что тот имел в виду, но, по мере осознания, его брови ползли все выше вверх. — Так что будь аккуратнее в городе, не то тебя даже с собаками не найдут. — Я думал, что ты их только убиваешь так, а не… — он замялся. До сих пор он не знал, да и особенно не интересовался тем, куда тощий девает тела. Он просто видел, как он их куда-то уносит, утаскивает, но не более того. — А кости? Одежда? — Как змея, — коротко ответил Шакир. Мальчишка не сразу понял, что тот имел в виду, однако, чем больше он осознавал значение этого ответа, тем противнее ему было это представлять. — Ты отвратителен, — буркнул Лукас, вздрогнув всем телом.

Уже стемнело, прихожане, наконец, разбрелись по домам, брякнули закрываемые Асадом ворота, немногочисленный персонал либо тоже отправился домой, в город, либо скрылся по кельям, стараясь не замечать странностей, периодически вытворяемых по ночам Шакиром или женщин, изредка приводимых Асадом в келью. Изредка не потому, что он редко ими пользовался, а потому, что конкретно в собственную келью он водил их редко, не особенно горя желанием нарушать установленный в ней порядок.

— Эй, щенок, — аль Гази толкнул мальчишку локтем, — Пойдем внутрь, вчера была окольцовка – оно наверняка еще внутри! — Это называется свадьбой. — Да хоть как, идем, — он встал с земли, и, снова рассыпавшись в песок, полетел к храму. Арабчонок предпочитал перемещаться именно таким способом, как только ему предоставлялась возможность, поскольку он был гораздо быстрее, чем если бы он шел пешком или даже бежал. А вот Лука, не имея возможности постоянно быть человеком, использовал каждый момент, чтобы, наконец, пройтись или пробежаться на своих двоих.

Войдя внутрь через потайную дверь в боковом зале, он прошел в храм, где Шакир уже зажигал пару свеч у алтаря, чтобы не сидеть в кромешной темноте: — Малой, — протянул он, — А сыграй что-нибудь, ты же умеешь, — тощий плюхнулся на лавки, а затем и вовсе лег, вытянувшись во весь рост. Лукас сел за старое пианино, стоящее в стороне, которое приносили сюда только во время проведения свадеб — остальное время оно стояло в углу пустой боковой залы. После церемонии оно часто оставалось в большом зале еще некоторое время, и Лука мог на нем играть. Он умел играть очень немногое, но слуху Шакира был приятен даже пресловутый «собачий вальс» или «маленькая звездочка», потому он всегда просил Хоффмана что-то сыграть, или даже неумело сымпровизировать — лишь бы только в живую слышать звуки клавишного инструмента. Приходили они туда ночью, когда никого не было, и храм был закрыт, так что никто не мог им помешать или прогнать. Мальчишка положил руки на клавиши, и закрыл глаза, вспоминая ноты какой-то мелодии, и как вообще нужно играть. Открыв их, он стал играть – медленно, запинаясь. Он не мог воспроизвести мелодию, игравшую в голове, напрочь позабыв ноты, и безуспешно стараясь подобрать их на слух. Расстроившись таким казусом, он одернул руки от клавиш, и ударил ими себя по коленям. — Ты чего остановился, э? — воскликнул вскочивший аль Гази. — Забыл, — огрызнулся мальчик. — Что забыл? В том месяце же играл! — Ноты я забыл! — отмахнулся Хоффман. Арабчонок раздраженно встал с лавок, ворча что-то сквозь зубы, и обратился в песок, пропав из виду. Прошло пару минут, как вдруг, кто-то поставил на пюпитр старые ноты какой-то мелодии для хора. — На, найди тут что-нибудь, — сказал Шакир, возвращаясь на лавку. — Надеюсь это и есть эти твои «ноты». — Ты где их нашел? — Лукас стал просматривать пожелтевшие листы. — В кладовке. — Если ты знал, что они там, значит бывал там раньше, — Хоффман расправил листы, и снова положил руки на клавиши. — И что же тебе там нужно было? — Не твоего ума дело, играй уже, — раздраженно бросил парень. Лука пожал плечами, и стал играть. С нотами ему стало проще, да и он знал эту мелодию, поэтому смог быстро нагнать необходимый темп игры. Юнец раньше любил музыку, любил играть, но, попав в свое нынешнее положение — разлюбил, отчасти из-за обострившегося слуха. Музыка и любые громкие звуки резали его уши, от чего у него начинала нестерпимо трещать голова.

***

К Асаду, закрывавшему ворота, подошел один из сотрудников, о чем-то спрашивая, когда Именанд краем уха услышал чью-то неуверенную игру на клавишах в храме. Обитатели келий тоже временами слышали музыку по ночам, если выходили на улицу, или поздно возвращались в кельи, постепенно привыкнув к этому. Чаще всего, они либо старались не замечать, не придавать значения этому, считая, что это просто отец Асад практикуется в игре, а если видели патера в непосредственной близости от себя – что кто-то играет в соседних домах. Решив вопрос, коллеги и попрощавшись, Именанд отправился в храм.

— Из раза в раз диву даюсь, — в залу вошел Именанд. Лукас резко перестал играть, посматривая на господина через плечо, — Играй, Лука, не останавливайся, — араб сел на одну из лавок, откидываясь назад, и съезжая вниз настолько, что спинка лавки оказалась у него под шеей. — Диву даюсь, что такое гадкое и глупое существо, как ты, Шакир, не ровно дышит к такому изящному предмету, как классическая музыка.

Аль Гази тихо хмыкнул, улыбаясь. Он уже засыпал, и не имел совершенно никакого желания что-то говорить, или о чем-то думать – его разум был заполнен неуверенными, иногда ошибочными или слишком медленными звуками игры Лукаса. Асад, полулежа сидя на лавке, устремил свой взгляд в потолок, осматривая внутреннее небогатое убранство храма, и думая о чем-то своем. Это был один из тех немногих моментов, когда эти трое отдыхали вместе, Лука не задирал Шакира, а Шакир не бесил своей тупостью, хотя бы потому, что спал, а Именанду не приходилось их разнимать. Когда юнец закончил мелодию, Шакир уже крепко спал, а лицо Асада, погруженное в раздумья, приняло спокойный, почти блаженный вид с ледяным спокойствием в глазах. Луке даже показалось, что лицо господина выглядел моложе, не искажаемое гримасой насмешки, злости, раздражения или любой наигранной эмоции, которые ему приходилось выказывать, весь день играя роль приветливого священника. Свечи уже светили совсем тускло, догорая и погружая здание во мрак.

— Шакир, когда твоя смена на работе? — расслабленно спросил Именанд. — Сегодня… — сонно протянул тощий. — Тогда подъем! — рявкнул аль Асад. От громогласного возгласа, раскатившегося эхом по храму, вздрогнул не только Шакир, но и Лука, резко прекративший играть тихую импровизацию. — Прямо сейчас? — тощий вскочил на ноги, широко улыбаясь. От прежней сонливости не осталось и следа. — А ты что-то против имеешь? — он вынул из кармана брюк пузырек с недавно приготовленным зельем, и протянул подопечному. — Никак нет, — аль Гази принял пузырек из рук настоятеля, мимолетно коснувшись ладони мужчины своей. Именанд тряхнул кистью, как от грязи. — Сегодня влей ему в напиток, и не уходи, пока он не выпьет, понял? — Понял – понял, — протянул арабчонок, вальяжно подходя к двери. — Подожди, — остановил его Асад, сев ровно.— Отдай мне кинжал. — Что? Какой? — шатен заметно заволновался. Его улыбка стала нервной, натянутой. — Не строй из себя большего идиота, чем ты есть на самом деле, — патер неторопливо разматывал четки на руке, поднимаясь с места, и подходя к тощему, — Или ты сделаешь это сам… — распутав бусины, оказалось, что шнур намного длиннее, чем кажется. Стоило Именанду лишь тряхнуть лентой, как бусины вытянулись, сливаясь в единую конструкцию, обратившись в хопеш – кривой изогнутый тесак из бронзы с костяной рукоятью и клинком серповидной фомы, внешне напоминающий заднюю ногу животного, наточенный с двух сторон, используемый для нанесения рубящих – режущих ударов, родом из Египта. — Или я сам вырежу его из твоего костлявого брюха.

— Я сам, сам, не надо… — Шакир побледнел. Повернувшись лицом к настоятелю, он запустил руки под футболку. Надавив пальцами на плоть под самым последним ребром, аль Гази поддел его пальцами, ведь худоба позволяла это сделать. Парень поджал губы и зажмурился, делая усилие. Послышался хруст кости, и что-то изнутри прорвало кожу, выглядывая наружу. Аль Асад взялся за выступающую из раны часть, и рывком вынул ее из тела подопечного. Шакир взревел, зажав ранение, и сполз по стене на пол, тихо стеная. Он припал щекой к ботинку мужчины, схватился рукой за его щиколотку, и приподнял голову, заглядывая в лицо патера. — Вы довольны, господин? — страдальчески-слащаво спросил арабчонок.

Именанд держал в руке окровавленный ритуальный нож с волнистым, позаимствованным от индонезийского оружия, клинком из черной бронзы, и золотой рукоятью. Гарда представляла собой изображение скарабея, раскрывшего крылья, а рукоять с навершием была выполнена в виде статуи бога Осириса.

— Свободен, иди, — отмахнулся от помощника аль Асад, оттолкнув его ногой, и вытирая клинок краем и так запачканной кровью Шакира сутаны. Аль Гази, хрипя и скуля, обратился в черный песок, исчезнув за дверью, оставив после себя лишь лужицу крови. — Лука, убери это.

Мальчишка кивнул, соскочив с места, и побежав в каморку за тряпками, после принявшись мыть пол. Именанд какое-то время молча наблюдал за его действиями, вдруг спросив: — О чем ты разговаривал с Серафимой? Я видел вас во дворе. — Она спрашивала, почему я постоянно кручусь около вас, кто я такой и кем вам прихожусь. Я, как и всегда, ответил, что я ваш приемный ребенок. — Это крайне не правдоподобная легенда, но для малышки Симы вполне убедительно, как и для других, — патер хмыкнул, вальяжно садясь на лавку, наблюдая за действиями Луки. — Могу я задать вопрос? — Ну попробуй. — Считаете ли Вы меня и Шакира своими… родственниками? Все же Вы создали Шакира. — Не совсем создал. Я просто незаметно взял мумию в стене катакомб. Не выбирал, просто взял ту, что была без сильных повреждений. Мне не нужен помощник без руки или ноги. Я не знал, на что напорюсь. А если бы знал, то выбирал бы тщательнее. — То есть, Вы бы не выбрали Шакира? — Если бы только он был последней мумией собаки во всем мире. И то, я бы подумал. — Вы сказали, что взяли его из стены. Это объясняет его манию по отношению к вам. — Ты прав. Я хотел, чтобы помощник был мне предан, настолько, насколько это вообще возможно. Ну, тут я попал в цель. Шакир будет со мной, даже при угрозе вечного забвения, — юнец поморщился. — Что за выражение? Ревнуешь? — мужчина улыбнулся, — Никогда бы не подумал, что ты будешь ревновать к Шакиру, — он сделал акцент на «ты». Мальчик смутился, отвернув голову в сторону. — Хотя я бы мог сказать, что ты мне ближе, чем этот кусок идиота. Мы с тобой похожи. Уж не знаю, было ли это с тобой от рождения, или ты делаешь успехи в копировании меня. Ты умен, хитер, холоден и уравновешен, хотя так было не всегда, — подросток вдруг обернулся. В его лице читалось удивление, — Единственное наше отличие – тебе приходится подчиняться мне, — он подозвал мальчишку к себе и потрепал по волосам. — Ведь ты – ничто без меня. В прямом смысле. Стоит тебе хоть на шаг от меня отступить – и ты просто - напросто исчезнешь. Твоя хрупкая душонка не попадет ни в один из миров, ты не переродишься. Просто исчезнешь. Помни об этом, — патер улыбнулся, по-отцовски похлопав мальчишку по щеке. — А что значит «так было не всегда»? — не унимался Лукас, — Шакир тоже недавно произнес фразу, что я не всегда был таким, какой я сейчас.

Аль Асад с мгновение непонимающе посмотрел на подопечного, затем вздохнул и задумался: — Ну, — протянул он, взяв себя за подбородок, — Раньше ты был мальчишкой с большими наивными глазами, который с любопытством и опаской осматривал все вокруг, ты был наивнее, манера речи была наивнее, как и образ мышления. Могу поспорить, что ты еще и добрым был, отзывчивым, — он снова оскалился в улыбке. — Сладкий мальчик, для которого все вокруг всегда залито солнцем. Мальчишка, не ведавший боли и крови, жестокости и горя… — скалился патер, с упоением наблюдая, как меняется лицо его подопечного. Лука потупил взгляд, поджал губы и нахмурился. — А сейчас? — тихо спросил Хоффман, хотя и сам прекрасно знал ответ. — Сейчас все радиально противоположно, ты и сам это понимаешь, — араб ухмыльнулся. — И взгляд у тебя другой – тяжелый, бесстрастный. Ты смотришь на все с холодной головой. — Вы так заинтересованно за мной наблюдаете? — Следить за малейшими изменениями в поведении питомцев – прямая обязанность хозяина, — глаза мужчины сверкнули. — Кто знает, когда щенок может превратиться в бешеного пса.

Лука, закончивший уборку, плюхнулся на лавку, задумчиво глядя в пол: — Поэтому она и поверила, что я не ее племянник, а кто-то похожий на него, — он с грустью вспомнил ту женщину. Его всего вдруг охватила тоска по чему-то далекому, — Весь мир, всегда залитый солнцем… — шептал мальчишка себе под нос. Он вдруг вспомнил свою семью, родителей, лица которых он уже смутно помнил, их голоса, звучавшие в его голове невнятно, неразборчиво, будто в вакууме, на незнакомом ему языке. Именанд наблюдал за юнцом, поставив локоть на спинку впередистоящей лавки и подперев голову кулаком. — Так это действительно была твоя тетка? — вдруг спросил он. Лукас вздрогнул и поднял глаза на мужчину, — Вижу, что да. Не вмешайся я – ты бы себя выдал, — он сощурил глаза. Хоффман не успел произнести и звука, как почувствовал, что ошейник на нем стал медленно затягиваться, будто у него на шее сидела змея, сужающая кольца. — Извините, — прохрипел мальчик, — Этого больше не повторится, я обещаю, я больше не растеряюсь, правда, — взмолился он, чувствуя, что ему перестает хватать воздуха. Араб задержался взглядом на страдальческом лице юнца. Лука, встретившись глазами со взглядом господина, нахмурился и стиснул зубы. Именанд улыбнулся своей натуральной, змеиной улыбкой, и отпустил юношу. Мальчишка схватился за горло, с трудом сдерживая кашель. — Конечно не повторится. В следующий раз я убью тебя.

Глава 9

Египет, Саккара.

В тридцати километрах к югу от Каира, древнем селении, в котором находился древнейший некрополь столицы Древнего Царства — Мемфиса, а конкретно в темных катакомбах под храмом Анубиса, шла группа людей. Трое археологов шли впереди, а за ними – несколько местных, вызвавшихся помочь исследователям в раскопках в качестве рабочей силы, за небольшую оплату.

В хвосте шел мужчина, одетый в белую галабею до колен с воротником стойкой, больше, правда, по фасону, похожей на индийский пиджак – шервани, и белые штаны. На шее покоилось белое полотно, которым он, при необходимости, покрывал голову и лицо, наматывая его жгутом, а оставшейся частью закрывая лицо, на манер туарегов. Светло-голубые глаза, отличавшие его от остальных рабочих-арабов, плавно переходили от проймы в стене к пройме, осматривая их содержимое. Борода и усы цвета вороного крыла выглядели аккуратно, несмотря на то, что к ним уже пару недель не прикасались какими-либо бритвенными принадлежностями. Такого же оттенка длинные волосы зачесаны на боковой пробор.

Длинная сеть тоннелей, погруженная во тьму, была местом захоронения жертвенных мумий – подношений богу Анубису. В основном, это были собаки и шакалы. Вглубь тоннелей не проникал естественный свет, который присутствовал в первых залах, поэтому остальная часть подземелий освещалась искусственным светом.

Мумий в стенах было не так много, ибо большая их часть или была уже растаскана по музеям, или переработана на удобрения в конце девятнадцатого – начале двадцатого века. Взгляд мужчины остановился на мумии новорожденного щенка, сохранившаяся в почти идеальном состоянии. Араб на мгновение остановился и, удостоверившись, что за ним не следят, нацарапал ногтем большого пальца на стене около проймы крест, после чего, не спеша догнал группу.

По окончании работ, мужчина в белых одеждах снова шел в хвосте. Остановившись около помеченной ранее ниши, он незаметно стащил останки щенка. Мумия исчезла в руках араба.

***

Время в Египте было неспокойное. На Синайском полуострове разгорелся конфликт с Израилем, но, со временем вооруженные стычки стали происходить на территории всей страны. Особенно остро обстояли дела в городе на границе с Израилем – Эль-Арише.

Во время одной из таких стычек семейная пара с сыном была на экскурсии по городу, и вместе со всей группой попала под обстрел. Выживших членов группы удалось эвакуировать, кроме мальчишки, которого просто-напросто не нашли под телами его погибших родителей.

Лежа плашмя на животе, он с трудом смог вытянуть руку из-под тел, слабо ей помахав, чтобы если не привлечь к себе внимание, то, хотя бы оценить, нет ли вокруг него препятствий, кроме тел отца и матери. Собравшись с силами, мальчик стал пытаться выбраться из ловушки. То там, тот тут тело отзывалось сильнейшей болью на каждое движение. Скуля и рыча, подросток смог выползти на свободу. Перед глазами все плыло, будто в них насыпали песка. Повернувшись на бок, он, превозмогая нарастающие болевые ощущения, наконец, сел, прислонившись спиной к стене какого-то здания.

В тело попало несколько пуль. Рубашка насквозь пропиталась кровью, и на нее налипла смесь из песка и пыли, превратившись в бордовую грязь, облипавшую также руки, волосы и лицо юнца. Такая же грязь была и вокруг него. От других погибших. Парнишка не мог ни о чем думать, кроме боли. Его воспаленное сознание еще не понимало, что его родители погибли, а он сам — умирает. Его разум судорожно думал: «Что делать?», в то время как силы медленно покидали поврежденное тельце вместе с кровью.

Вдруг мимо проплыло белое пятно. Мальчик вскинул голову, чтобы увидеть, что это было. В разуме всплыл образ христианского ангела. Юноша слабо улыбнулся этой мысли, но, все же решился действовать. — «А что? Вдруг!» — пронеслось в голове, с губ сорвалось корявое «Помогите» на арабском. Пятно уже практически исчезло, как вдруг остановилось, немного отошло назад, и вновь зависло. — Помогите. Пожалуйста, — продолжал попытки мальчик на ломаном арабском, устремив затуманенный взгляд янтарных глаз на пятно.

Пятно еще недолго оставалось неподвижно, а затем стало приближаться. Юнец уже практически потерял сознание, но, от прикосновения крепких рук, подхвативших его тело, отозвавшегося новой вспышкой боли, вскрикнул, дернувшись всем телом, после резко отключившись.

Спустя какое-то время мальчик очнулся от того, что кто-то плеснул ему водой в лицо. Резко вдохнув, он закашлялся от того, что что-то резко кольнуло между ребер. Чья-то рука с силой зажала ему рот, и заставила лечь ровно. Мальчишка лежал на столе в маленьком заброшенном доме, чьи хозяева, вероятнее всего, также погибли в одной из перестрелок.

— Расслабься, быстрее отпустит, — сказал приятный мужской голос по английски, все еще удерживая дергающуюся голову юнца. Когда позыв прекратился, мужчина убрал руку. — Как тебя зовут? — Лука, — с усилием выговорил мальчик. — Еще немного, и ты умрешь, — с улыбкой произнес брюнет. — Идите к черту, — обозленно-слезливо выговорил юноша. — Ой-ой, какие мы резкие. То, как щенок скулишь жалостливое «помогите», то «идите к черту». Определись, малец, — араб хохотнул, а Лука молчал. — Я могу тебе помочь. — Вы врач? — в его глазах сверкнула надежда. — Лучше, — он оперся руками о стол, на котором лежал Лукас, перевязанный белым платком, который мужчина обычно носил на шее. — Ты хочешь жить? — Да, — мальчик распахнул глаза, но, тут же сощурился. Любой свет настолько резал ему глаза, добавляя дискомфорта от грязи в них, что он не мог открыть их полностью. — Думаю ты понимаешь, что я не сделаю это просто так. — Что Вы хотите? Мне нечего Вам предложить, — юнец вздохнул, и отвернул голову в сторону от мужчины. Его голос дрожал, ему хотелось плакать от боли. — Есть. Мне нужен ты. Кто откажется от мелкого слуги–европейца, знающего язык и порядки? Согласен ли ты мне служить? — мальчик не очень понял смысл этой фразы, но загоревшаяся внутри надежда на спасение заставила его слабо кивнуть. — Хорошо, я воскрешу тебя, но, чтобы воскреснуть – надо, сначала, умереть.

На улице поднялся ветер, предзнаменующий песчаную бурю. Араб вынул из ножен ритуальный нож, рукой придавил подростка к столу, надавив на грудную клетку, и нанес удар клинком в солнечное сплетение Луки. Мальчик дернулся, и тут же затих. Его тело стало рассыпаться в песок, и носиться вихрем в воздухе вокруг «спасителя». Глаза араба засветились ледяным светом, и когда тело полностью обратилось в песок, перед ним осталось лишь синее облачко. — Еще не передумал? — губы брюнета растянулись в улыбке. Облако вспыхнуло. — Ну хорошо, я понял тебя, — мужчина вытянул руку и сжал облако в кулак. Песок стал с большой скоростью собираться в единый сгусток, сметая все на своем пути, царапая стены и мебель, не затрагивая лишь человека в белых одеждах.

Все вдруг затихло. Свет в его глазах потух, он отвернулся и отошел от стола. Взяв в руки флягу с водой, араб отпил из нее. За его спиной на столе вновь лежал Лука. — Твои раны будут заживать почти как у обычного человека, но ты от них не умрешь. Так что терпи. — А у меня есть выбор? — мальчик не без усилия сел на столе, почему-то смущенно улыбнувшись. Что-то сдавливало шею. Потрогав рукой шею, Лука понял, что на нем ошейник. — Как Ваше имя? — Я уж думал не спросишь, — мужчина подал флягу подростку, — Именанд аль Асад.

Глава 10

— И как Вы все же планируете пересечь границу, чтобы попасть в Европу? — поинтересовался Лукас, еле поспевая за арабом, заметно хромая. С момента стрельбы и странного обряда в хижине прошло несколько дней. Хоффман все еще был перемотан белым платком, а рукой зажимал самое болезненное ранение на животе. Все это время араб таскал мальчишку вместе с собой по городу, от одного района к другому, от дома к дому, подолгу разговаривая то с одним мужчиной, то с другим, что-то передавая и получая. Юнец только знал, что Именанд планирует выехать из Египта. — Не задавай глупых вопросов, — отмахнулся Асад. Полуразрушенный Эль-Ариш кардинально отличался от развитого Каира, поэтому единственным транспортом тут были или туристические автобусы, или, если обратить взгляд на местных, ослы, лошади и быки, на которых ездили верхом, или запрягали в повозки. Именанд, еще до встречи с Лукой, подготовил план выезда из Египта, и сейчас направлялся туда, где его должны были подготовить к отъезду.

У одного из домов их ждал человек, который должен был предоставить транспорт и объяснить, как добраться до промежуточного пункта нелегкого пути, по не совсем легальной миграции из страны. Этим транспортом оказалась лошадь. Мужчина, увидев рядом с Асадом мальчишку, слегка оторопел: — Это еще кто? У меня нет второй лошади! — На одной поедем, — командно произнес Именанд, проверяя седло. — Мы поедем верхом? — боязливо спросил Лукас, держась от животного на расстоянии. — Как видишь, — процедил араб, заканчивая осмотр и проверку снаряжения, — Ну, полезай, — он жестом предложил мальчишке сесть в седло. Лука сделал шаг назад, отрицательно кивая. — Может я пешком пойду? — с нервной улыбкой предложил юнец. Именанд подошел к нему, подхватил на руки, как куклу, и занес над седлом, но Лука, взвизгнув, поджал ноги, и стал упираться, не желая садиться. — Я боюсь! Не буду!

После пары попыток аль Асад, рыча, поставил мальчика, наконец, на землю. Наблюдавший за этим мужчина тихо посмеивался над происходящим. Именанд вскочил в седло, лошадь сделала несколько шагов на месте, и дернула головой, не ожидая, что на нее сядет кто-то крупнее ее отощавшего хозяина. — Лука, смотри, — лицо Асада вдруг приняло крайне удивленный вид. Он указывал пальцем на что-то позади мальчишки. — Автобус!

Стоило Лукасу поверить, и обернуться назад, как крепкая рука араба схватила его за шиворот и, чуть не задушив, рванула вверх. Еще мгновение, и мальчишка уже сидел в седле перед седоком. Конь заржал, недовольный таким весом и ерзанием седоков, и снова стал топтаться на месте. Лука, остолбенев от неожиданности, даже не сразу понял, что произошло. Мужчина крикнул что-то арабу-хозяину клячи, пришпорил ее, и она пустилась рысью. Хоффман, в отличие от Именанда, совершенно не умел держаться в седле, и потому на рыси его жутко трясло, будто он не человек, а масло в маслобойке. Его охватил страх, лишь только лошадь двинулась с места, он замер, не произнеся ни звука, упершись спиной в аль Асада и вцепившись в его руки, которые тут постоянно одергивал, и ругался на юнца: — Прекрати цепляться! Ты мешаешь править! — Но иначе я упаду! — визжал малец, снова впиваясь палицами в руку мужчины. — За седло, за седло держись, или за лошадь, — объяснял он, но Лука не слушал. Не выдержав, тот свернул с дороги и остановил животное, выпустив из рук поводья. Конь затряс головой, недовольно фыркая, что его так резко остановили. Асад оторвал от себя руки мальчишки, и положил их на рожок на передней луке седла. — Вот так, но не за меня.

Лукас снова замер, вцепившись обеими руками в рожок. Его била мелкая дрожь, он старался дышать ровно, но это удавалось ему с трудом, и Именанд видел это, по тому, как дрожали растрепавшиеся пряди волос юнца. Араб непонимающе осмотрел трясущуюся фигуру Луки: — Чего ты так боишься, черт тебя возьми? — Упасть… — дрожащим голосом прошептал мальчик. Сглотнув, он попытался объясниться, — Я когда-то упал с лошади… С тех пор боюсь… — Всего-то! — зло воскликнул мужчина. Юноша вздрогнул при этом восклике, — И из-за этого ты сейчас трахаешь мне мозги?! — он оскалился, как вдруг услышал в стороне звуки выстрелов. Вытянувшись, мужчина стал прислушиваться и осматриваться, чтобы понять очаг стрельбы, и куда стоит скакать, чтобы не попасть под огонь. — Это выстрелы? — тихо спросил мальчик, как Асад резко зажал ему рот рукой. — Ни звука, — прошипел он сквозь зубы, сверкнув глазами. Всадник медленно поворачивал голову из стороны в сторону, перескакивая взглядом с места на место. Выстрелы стихли, но, тут же застрекотали с новой силой, и гораздо ближе, чем до этого.

Именанд подхватил поводья, ударил лошадь по бокам, и пустил галопом. Мальчик зажмурился, чтобы не видеть, с какой скоростью они движутся, до боли в пальцах держась за седло. Конь скакал по узким улицам, едва не сбивая прохожих, и пугая других животных, временами храпя на выдохе. Асад мастерски управлял скакуном, словно всю жизнь провел в седле, чувствуя каждое движение коня и управляя им. Выстрелы все приближались, люди начали в страхе разбегаться по домам, прятаться, нередко бросаясь прямо под копыта скачущей лошади, но, каждый раз мужчина успевал среагировать и отвратить непоправимое. Лишь только они выскочили на площадь, а затем - за границы города, в пустыню, перескочив через поваленный участок ограды, как Именанд перехватил поводья в одну руку, как это делают ездоки стиля вестерн, и пустил животное карьером, свободной рукой удерживая мальчишку, потому что сейчас у того появилась реальная возможность ненароком слететь на ходу. Стремительно двигаясь вперед, скакун хрипел, раздувая широкие ноздри, и с силой выбрасывая ноги вперед. Животное набрало свою максимальную скорость, и уже через минуту начало выдыхаться, и стремительно сбрасывать темп. Выстрелы стрекотали совсем рядом, стали слышны и, кроме того видны, взрывы, крики солдат и треск песка под колесами тяжелой техники — город стал настоящим полем боя, и мужчине стоило, как можно быстрее, уйти подальше от очага столкновения, если он не хотел быть нечаянно раненым или убитым, но не настолько далеко от города, чтобы потеряться в пустыне. К тому же, вместе с ним в седле сидел его юный прислужник, от которого сейчас было крайне мало пользы, но, араб понимал, что он еще не раз послужит ему в дальнейшем. Осложняло ситуацию и то, что мальчик был серьезно ранен, и новые ранения были ему ни к чему, поскольку, они, хоть и не могли уже его убить, но могли сильно растянуть время его выздоровления, а значит, и время его бесполезности.

Лукас чувствовал, как лошадь начала все чаще спотыкаться, все громче хрипеть и постепенно замедляться. Его сердце, колотившееся так сильно, что ему казалось, будто его сейчас вырвет им же, стало успокаиваться. Ему казалось, что они приехали, и сейчас он сможет сойти с этого ужасно жесткого седла, и, наконец, почувствовать под ногами землю. Однако, из-за своего страха, бешеного биения сердца, оглушающего стука в ушах и зажмуренных до боли глаз, он не замечал ничего вокруг, не слышал выстрелов, и не видел летающих прямо перед его носом осколков, чудом его не задевавших. Но вдруг, он понял, что скакун снова начал набирать скорость. Лука открыл глаза, чтобы понять, что случилось, осторожно обернулся на Асада и, к своему ужасу, встретился взглядом с ярко сияющими тем же отвратительно леденящим душу светом глазами Именанда, как тогда, в хижине, во время странного возвращения юнца к жизни. Лицо аль Асада было спокойно и серьезно одновременно, он косо посматривал по сторонам, и постоянно напрягал слух, составляя в голове варианты пути.

Снова сев ровно, мальчик обратил внимание на странную перемену в лошади — ее глаза, темно-карие, почти черные, когда Лука впервые ее увидел вдруг тоже стали светиться голубым светом. Скакун все набирал скорость, вскоре достигнув своего максимума, и больше ее не сбрасывал. Его шерсть взмылилась, покрывшись белыми разводами, у рта выступила розовая пена, ноздри раздулись, храп перешел в гулкий клекот, а в широко распахнутых глазах чувствовался страх — животный страх неизбежного. Внутри юнца все сжалось, он снова зажмурился, и стал тихо шептать слова молитвы, чтобы заглушить грохот выстрелов. Его шепот услышал Именанд.

— Парень, ты что там бормочешь? — спросил он. Лука сделал быстрый вдох и выдох несколько раз, собираясь с силами. — Это молитва, — тихо ответил он. — И кому ты молишься? — хмыкнул мужчина. — Богу. — Какому из? — Бог един, ему одному и можно молиться… — Э-э, не бреши, щенок, — перебил его араб, — Ты что, повелся на развод иудеев? — Иудеев? — Ну или евреев, как их там сейчас зовут. — А кому же тогда надо молиться? — Сейчас бы неплохо обратиться к Акеру. — Кто это? — Ты серьезно сейчас? — мужчина бросил на юнца непонимающе-удивленный взгляд, изогнув бровь, — Что за люди пошли…

Взрывы и выстрелы все удалялись, и вскоре совсем стихли, оставшись пыльным облаком позади, но всадник все равно продолжал гнать лошадь. Пена у ее рта из розовой превратилась в ярко-алую, и Лукасу стало невероятно жаль ее. Он не понимал, зачем добивать бедное животное, если им уже не нужно так быстро скакать, если опасность миновала: — Зачем нам так нестись? Пожалейте животное! Вы же его загоняете до смерти! — взмолился Хоффман, обернувшись к мужчине. — Ты все еще ссышься на нем ехать? Ищешь предлог сойти? — раздраженно спрашивал араб. — Нет! — возразил Лукас, — Вы же убьете так лошадь! — Щенок, он и так уже обречен, разве не видишь? — Именанд обернулся на пустыню, — А нам нужно как можно быстрее добраться до места, смотри, — он повернул голову Луки в ту же сторону, куда смотрел сам. — Видишь облако на горизонте? — Вижу. — Это идет буря, — объяснил мужчина, — Так что у нас тоже все шансы сдохнуть, особенно у тебя, — он оскалился в улыбке. — А ему клячу жалко, посмотрите на него!

Облако стремительно приближалось к городу, превращаясь в плотную стену, заволакивающую собой даже солнце, из-за чего вокруг резко начало темнеть, поднялся сильный ветер, и людям, и животным становилось все тяжелее дышать. Асад, увидев, наконец, очередную брешь в ограде, резко остановил коня. Животное сделало несколько шагов, и вдруг споткнулось, завалившись вперед, поджав ноги под себя и уткнувшись мордой в песок, окрашивая его в алый цвет. Именанд отбросил поводья, столкнул мальчишку с седла, и тот, не успев даже взвизгнуть, плюхнулся в песок, после чего сам сошел с лошади, оправляя свои белые одежды и снимая с лошади седло. Его глаза прекратившие светиться, покраснели, как от сильного раздражения, он часто моргал и поминутно тёр их рукавом.

Лукас сел, отплевываясь и отряхиваясь от песка, облепившего его лицо и губы, затем встал на ноги и обернулся, наблюдая за действиями мужчины. Асад, сняв седло вместе с маленькой седельной сумкой, развернулся, и направился к бреши в ограждении, ведущей в город: — Вы что, оставите его? — крикнул вслед Лукас. Араб остановился и обернулся на мальчишку, непонимающе уставившись на него. Скакун приподнял голову, и стал отчаянно пытаться встать на ноги, роняя на песок кровавые слюни, издавая истошное клокочущее ржание. Его глаза были широко распахнуты, что Хоффман даже мог видеть красно-коричневые белки его глаз. В его вновь почерневших глазах Лука, на мгновение, увидел не только животный страх, но и свой собственный — страх пред гибелью, — Он же умрет! — Он в любом случае подохнет. Хочешь с ним–оставайся, — Асад пожал плечами, и снова развернулся, как Лукас, вдруг, подскочил к нему и вцепился в руку, дернув назад. Именанд бросил на него обозленный взгляд и оттолкнул, но юнец не унимался. — Тогда убейте его! Закончите его страдания! — он почти плакал, — Пожалуйста…

Араб вздохнул, передал седло в руки Лукаса, и подошел к лошади: — Сам попросил, — в его руках из неоткуда появился кинжал с волнистым лезвием, и массивным навершием рукояти. Он взял животное под уздцы, чтобы оно не дергало головой, и с силой нанес удар рукоятью тому в лоб. Кляча дернулась, завалилась на бок, начав биться в конвульсиях, дергая конечностями. Асад придавил его голову к земле, и парой уверенных движений перерезал скакуну горло. Асад машинально вытер кинжал о рукав, и тот снова, вдруг, исчез в его руках, — Быстрее, в город, — скомандовал он, подгоняя остолбеневшего от увиденного мальчишку.

Немного пройдясь по городу, Именанд заприметил заброшенный дом, где можно было переждать бурю. Ветер поднимался все сильнее, и стена была уже готова накрыть город, потому действовать было необходимо быстро. Войдя внутрь, аль Асад сразу же закрыл все ставни на окнах, где они еще были, и велел Луке запереть дверь. На втором этаже окон оказалось меньше, потому было принято отсидеться там. Мальчишке, не привыкшему к суровым условиям, становилось все тяжелее дышать. Он стал вялым, и больше мешался Асаду под ногами, чем помогал. Наконец, заблокировав все возможные места проникновения песка в помещение, Именанд сел на пол второго этажа, тяжело вздохнув. Ему тоже было сложно дышать, но это было для него привычно, ведь он был в пустыне не первый раз, и сталкивался с пыльными бурями регулярно. Он окинул взглядом комнату, остановившись на Лукасе, неприкаянно расхаживающему по комнате и вздрагивающему от каждого нового порыва ветра. — Ляг, подложи под голову седло – легче будет, — бесстрастно бросил он, вытягивая ноги, и прислонившись головой к стене. — Буря может длиться от нескольких часов до нескольких суток, у тебя нервов не хватит столько бояться.

Лукас закивал, соглашаясь, и лег, постоянно тяжело вздыхая от нехватки кислорода. Аль Асад задержал на нем взгляд своих бледно-голубых глаз, и вдруг спросил: — Расскажи, во что верят твои люди? В каких богов? — В разных странах моя религия немного различается, — отозвался Хоффман. — Как? — Я - христианин. Христианство имеет ответвления на католицизм, протестантизм и православие, и так далее. У европейцев, вроде меня, широко распространены первые два. Оно основывается на Библии — священной для христиан книге… — он задумался, — Хотя, она состоит из нескольких частей… — Ближе к делу, — перебил его араб. — Мы верим, что есть единый Бог, и мир создан Богом. Каждый человек имеет искру Божью — душу, которая вечна и не умирает после смерти тела. Эта душа изначально была дана первым людям – Адаму и Еве – чистой, но Ева сорвала яблоко с древо познания, съела сама и угостила Адама, в ходе чего возник первородный грех человека. Этот первородный грех был искуплен Иисусом Христом — сыном Девы Марии, зачатом от Бога. Чтобы искупить грехи, надо покаяться, соблюдать церковные установления, и вести праведную жизнь. Тогда, может быть, и заслужишь себе место в раю, а если нет – попадешь в ад после смерти. Но Бог милостив и прощает все грехи, если покаяние искренне. И будет страшный суд, придет Сын человеческий, устроит конец света, и Бог отделит праведников от грешников. У Бога есть три воплощения — Бог, сын и Святой Дух. — По факту у вас есть три бога, но они являются одним? — Вроде того. — Что такое «грех»? — Отступление от правил, установленных Богом, если коротко. — И какова роль человека в этой религии? Кроме того, что он должен постоянно искупать свои проступки? — Он – раб Божий.

Асад вдруг рассмеялся: — Раб Божий, говоришь? — Над чем Вы смеетесь? — Над тем, малец, что с твоих рассказов мне кажется, что иудеи создали эту религию для того, чтобы смириться со своим рабским положением, — смеялся мужчина, — «Мы не рабы фараона, мы просто следуем своей религии», — передразнивал он, — С твоего объяснения это так. — Вам бы поговорить об этом со священником, — Лука слабо улыбнулся. Снаружи все еще бушевал ветер, грохоча затворенными ставнями, словно кто-то стучал в них с улицы, пытался выломать. Вместе с тем, наступила ночь, и в помещении стало совсем темно, — А в исламе разве по-другому? Наши религии, кажется, не настолько сильно различаются… — Какой ислам, о чем ты? — с хрипотцой в голосе смеялся он, — Мои боги — каменные изваяния и древние фрески, которыми украшены гробницы фараонов. Мои боги — это Осирис, Ра, Анубис, Тот, Бастет, и прочие. Они стары, как мир, и сейчас почти забыты, но слабее от этого не стали.

Тем временем начинало холодать. Хоффман сжался на полу, подрагивая от холода, да и арабу стало неуютно при падении температуры воздуха. Именанд поднялся, подошел к Лукасу, и вынул что-то из седельной сумки. Мальчишка совершенно не видел в темноте, и не понимал, что происходит, и что делает Асад. Послышалось шуршание, громкий треск чего-то ломающегося и звук разрывания ткани. Вдруг во тьме зажегся маленький огонек. Он был настолько слабым, что освещал только мужские руки с длинными пальцами, разжигающие его. — Со священником? — спросил араб, продолжая разжигать огонь, — Это жрец? — Вроде того, — юнец вдруг закашлялся, — Мы не угорим от дыма тут? — Я – нет, ты – не знаю, — съязвил он, — Вариантов у тебя не много – ты или замерзнешь, или задохнешься. — А у Вас? — Я не замерзну, у меня есть костер, и не задохнусь – мне есть, чем дышать, — он хохотнул. Хоффман подсел ближе к огню. Костер разгорелся, и собеседники уже могли видеть друг друга, хотя вокруг все же царил полумрак, в котором глаза араба как будто излучали слабое свечение. Лука испугался этого свечения, уже понимая, что оно не означает ничего хорошего, но, не заметив никакого воздействия на себя, успокоился. В скором времени помещение начало нагреваться, хоть и размеры кострища были очень небольшими. — Из чего Вы его развели? — Кусок стула, тряпки и спички, мог бы и догадаться. Спички были в сумке на седле, — собеседники замолчали, смотря на искры от костра, тлеющие лоскуты и древесину. Мальчишка был очень уставшим, и наверняка уже бы уснул, но этого не давал сделать голод, и в этот момент, наступившую тишину вдруг нарушил заурчавший живот Луки. Мальчик смутился, и зажал живот руками. Мужчина прикрыл глаза, вздыхая, — Как же с детьми сложно. В седельной сумке лежит фляга, достань ее, — подсказал мужчина. Лукас подтянул к себе седло, вынул флягу, и отпил из нее. — Какое приторное! Что это? — Хоффман поежился от приторного вкуса питья. Мужчина ухмыльнулся. — Верблюжье молоко с финиками – и поешь, и попьешь, не кривись, — он с усмешкой наблюдал за тем, как менялось лицо мальца, по мере того, как он пил. Лукас протянул флягу Асаду, предлагая разделить «трапезу», но тот отказался, — И что же нужно сделать, чтобы стать жрецом вашей религии? — Верить, знать постулаты, и учиться в семинарии. — Что это? — Место, где отроков готовят стать священнослужителями, учат проводить обряды и ритуалы, — Лука решил говорить понятным для Именанда языком, — Учат языку, на котором надо проводить все обряды, их назначение и прочее. — А ты умен для своего возраста, — отметил мужчина, — Это удача, что ты мне попался. Этот «священник» привязан к одному храму? — Это большая редкость, чтобы священник провел всю жизнь на одном месте. Он может принадлежать одному храму двадцать лет, а затем его отправят в другое место, где он может провести месяц, или еще двадцать лет. Могут даже в другую страну отправить. — Получают ли они деньги? — Да, но сумма зависит от церкви, или района… А почему Вы так интересуетесь? — Потому что я им стану, — араб вальяжно растянулся на полу перед огнем, — Это будет самым комфортным для меня вариантом. — Как? — воскликнул малец, — Вы же другой веры, и вообще смеетесь над нашей религией! — В этом мире нет ничего, о чем нельзя наврать или симулировать, — мужчина хохотнул, — Такой ты еще наивный, а, Лука.

Хоффман стушевался, и замолчал. Повертев в руках полупустую флягу, он вдруг спросил: — Откуда Вы? — Мухафаза Эль-Минья, рядом с Бени-Мазаром, двести километров к югу от Каира. Тебе это мало о чем скажет. — Это так, но я могу понять, что Вы местный, то есть, египтянин, араб. — А в этом были сомнения? — Если честно, да, — он смущенно улыбнулся, взглянув на мужчину своими большими янтарными глазами, — Вот взять хотя бы Вашу одежду, она отличается от одежды арабов, и больше похожа на костюм индусов. — Потому что я купил ее у индуса, — он сделал акцент на слове «купил», — Такое объяснение тебя устроит? — Но почему не носите арабскую одежду? — Она не удобная – вот почему. В седло не вскочить, подол вечно под ногами мешается, да еще и выглядит несуразно. А чего стоит куфия с икалем на голове! Лучше уж бабскую шейлу, или как отщепенцы-туареги платок носить — он указал жестом на платок, которым был перевязан мальчишка, — Или в набедренной повязке ходить, но такое сейчас не носят, поэтому приходится выбирать меньшее зло. — А как Вы объясните свою внешность? — раззадорился Лукас, но тут же осекся, затихнув. — Что ты имеешь в виду? — спокойно спросил мужчина. — Вы не похожи внешне на других арабов, — тихо начал юноша, постепенно смелея, — У Вас прямой нос, черты лица не арабские, глаза… — Считай это результатом смешения кровей, — снова прервал того Именанд, — А ты откуда? — Мюнхен, Германия, а зачем Вам в Европу? Вы так и не ответили, — он спрашивал это и раньше, но араб лишь огрызался. Сейчас, видимо, устав, аль Асад был спокойнее, меньше язвил и грубил, и охотнее отвечал на вопросы. — Где-то там, в Европе, живет человек, которого мне нужно обязательно найти. — Но Вам, кажется, уже не так мало лет, хотя Вы говорите о этом человеке, как о цели всей своей жизни, так почему Вы не искали его раньше?

Именанд прищурил глаза, внимательно всматриваясь в лицо собеседника: — Тебе случайно не за шестьдесят, что ты делаешь такие серьезные выводы? — Возраст и уровень развития не зависят друг от друга. — Хороший ответ, щенок, — он перевернулся на спину, и заложил руки за голову, вместо подушки, — До этого я не знал, что мне вообще нужно его искать. Или ее? Я даже не знаю его пола… Я не могу рассказать тебе всего. Всему свое время, — он закрыл глаза. Лукас пытался спросить его еще о чем-то, но мужчина уже крепко спал.

Глава 11

Наутро Лукаса разбудил громкий треск. Насилу продрав глаза, он сел, поежившись от все еще болевших при движении ранений. Вдруг, ему в итак насилу открывшиеся глаза ударил слепящий солнечный свет. Он зажмурился, закрыл лицо руками, и плюхнулся на пол, как если бы он был в кровати. — Что Вы делаете? — пролепетал он заспанным голосом. Кострище давно погасло, оставив после себя лишь холодные угли, а комната так и не успела прогреться настолько, чтобы сохранить тепло на всю ночь, из-за чего мальчишка спал крайне беспокойно, уснув только под самое утро. Не способствовало сну и нахождение на жестком глине-каменном полу, и не менее жесткое седло под головой, вместо подушки. Тело постоянно затекало, и юнец просыпался от боли, причиняемой или затекшей конечностью, или зажатым ранением. В эти моменты он слезно мечтал о мягкой постели, которая, как он мог предположить, станет доступна ему еще очень не скоро. — Осматриваюсь, — Именанд наконец смог открыть ставни, выглядывая на улицу. Он, кажется, был далеко не так изнежен, как его подопечный, и проблем со сном этой ночью не испытывал, полноценно отдохнув. — Парень, мы спускаемся прямо отсюда, — констатировал Асад, и встал на подоконник, став спиной к улице. — Что? — юнец кое-как открыл глаза, пытаясь понять, что делает мужчина, — Нет! Стойте! Это же второй эта… — араб отклонился назад, и тут же пропал. Хоффман сорвался с места, рванув к окну и выглядывая на улицу — Именанд лежал на песке прямо под самым окном. — Уже первый. — Нельзя же так пугать! — воскликнул мальчишка, уронив голову на руки и выдыхая. Араб рассмеялся, садясь на песке. — Такой ты наивный! — Вам смешно, а я чуть с Иисусом не обнялся от испуга.

Крайние дома города занесло песком сильнее других, засыпав некоторые до самой крыши, похоронив под собой возможных обитателей. Аль Асад встал на ноги, отряхнулся, и стал спускаться с нанесенной бурей кучи песка, на едва различимую улицу. Хоффман переступил через подоконник, и поспешил за арабом, с трудом передвигаясь по песку, в котором он, то и дело, намеревался утонуть. Именанд приложил руку козырьком ко лбу, посмотрев на солнце. Сейчас он пожалел о том, что пустил свой платок на бинты дли мальчишки, но, сделанного уже не воротить, и потому было принято решение идти уж так. Не было головного убора и у юнца, который на жаре, пока что терпимой и безвредной для Асада, имел все шансы откинуть концы в воду, и уже через двадцать минут пути по занесенным песком тропам в условиях постоянно нарастающей жары начал отставать от араба, волочась позади, однако, еще было слишком рано, и все возможные лавки были еще закрыты, чтобы помочь ему, в то время как путь предстоял не близкий. Мужчине приходилось периодически останавливаться и ждать мальца, не забывая, при этом, напоминать последнему, что если он так и будет плестись, подобно заезженному ослу, то араб уйдет один.

Вскоре Лука и Именанд вышли на относительно расчищенную, или менее занесенную, если быть точнее, местность. В нескольких метрах от них уже толпились женщины, то поднимая, то опуская ведро в колодец, и наливая воду в принесенные емкости — кувшины, канистры, бутылки, бурдюки. Не дожидаясь, пока девицы наговорятся друг с другом и уйдут, аль Асад подошел к колодцу, набрал ведро воды, промыл флягу от остатков приторно-сладкого напитка, выпитого Хоффманом, и набрал чистой воды. Осушив до дна флягу, он снова набрал ее, и подал доковылявшему, наконец, Лукасу. Мальчишке особенно тяжело давалась жара после пережитого и бессонной ночи. Он сделал несколько глотков, и почувствовал, что если сделает еще глоток, то его, с большой вероятностью, вырвет. Это было очень странное ощущение на фоне общего желания пить. Мужчина, посматривая на юнца, отметил, что тот уже успел получить удар. — «Что за хрупкое существо...» — хмыкнул про себя он, взял из рук Хоффмана флягу, и вылил ему же на голову остатки питья, после чего снова набрал воды. Лука, как и все время до этого, не стал сопротивляться, да и не мог, при всем желании — у него слишком кружилась голова.

Тем временем, город начал оживать, на улице появились торговцы, и, к удаче Луки, мелкие торгаши, продающие как какие-то безделушки из числа собственных вещей, так и полезные предметы, чтобы выжить. Они расстилали на землю платок, на котором и раскладывали свое добро. У одного из таких Асад и выкупил по дешевке кепку, которую небрежно набросил на голову Лукаса, чтобы облегчить его страдания.

Наконец, они подошли к одному из домов. Постучав, мужчина крикнул что-то на арабском, и в дверную щель вдруг высунулась харя местного жителя: — Мустафа, не дури, впусти уже, — харя перевела взгляд на мальчишку. — Он со мной.

Человек нахмурился, выругался, но дверь открыл, впуская гостей внутрь. Вообще, это и домом было сложно назвать. Скорее лачуга, в каких жили еще древние египтяне. Именанд с мужчиной ушли в дальний угол и сели за стол, о чем-то активно, но тихо разговаривая. Кроме них в доме было еще несколько мужчин, женщин и детей. Молодые девушки хиджабах сидели вместе, и о чем-то шептались, поглядывая то на Луку, то на Асада. Какая-то пожилая женщина, осмотрев мальчишку с ног до головы, шикнула на молодых, подошла к подростку, отвела его за перегородку, означавшую разделение комнат, и, что-то ворча на своем языке, стала заниматься его ранами.

После экзекуции мальчику даже дали поесть. Хоффман не спускал глаз со своего господина, думая, о чем же можно так долго говорить. Вдруг, Асад встал с места, взял из рук Мустафы сумку, и вышел. Лука хотел пойти за ним, но женщина жестом осадила его. Подросток не до конца понимал, что тут происходит. Если быть точнее, он вообще ничего не понимал. Да и не то чтобы его это сильно волновало.

Тут его осенило. Ему абсолютно безразлична гибель его родителей, как и безразличен тот факт, что этот араб его воскресил. Луке вдруг стало стыдно за себя. Он нахмурился, перебирая в руках край рубахи.

Вскоре вернулся Именанд. Его было не узнать: чисто выбритое лицо, собранные волосы, одежда, приближенная к европейской, немного потрепанная, а на глазах очки для зрения, с трещиной в одной из линз. — Ну что, Лукас, похож я на пострадавшего туриста? — спросил Асад. Без бороды он походил на местных еще меньше. Хоффман кивнул, — Мустафа, ты не забыл, что я просил ко всем бумагам еще документ на перевозку животного? — Животного? Зачем Вам животное? — поинтересовался подросток, пытаясь понять ход мыслей Асада. — Тебя как щенка повезу. Позже узнаешь. — Нет, Вы мне сейчас объясните, — настоял юнец, — Иначе я никуда не поеду. — Ты не в том положении, чтобы дерзить мне, — напомнил мужчина. — Вы мне никто, и не имеете надо мной власти, — разгорячился Лука. Его вдруг охватило негодование из-за собственного безразличия к случившемуся, и происходящему в дальнейшем, из-за его практически слепой покорности. Он и сам хотел выбраться из Египта, но не так, не при помощи этого араба. — Не имею власти? — хмыкнул Асад. Он ловким движением выцепил из-за пояса Мустафы пистолет, что тот даже возразить не успел, и протянул его мальчишке, — Тогда зачем тебе стрелять в себя? — Что Вы… — хотел усмехнуться Лука, но его рука вдруг взяла оружие из рук мужчины. Девушке плотнее сбились в угол, переговариваясь уже активнее, и уставившись на Луку. Женщина, только что перевязывавшая парнишку, тяжело вздохнула, сев на пол, и принявшись за перебирание какой-то крупы от сора.

Кисть не слушалась Хоффмана. Парень пытался сопротивляться, удерживая руку с пистолетом другой рукой, но это слабо помогало. — Почему ты сопротивляешься? Ты же сам этого хочешь, — Именанд сложил руки на груди, покачнувшись, перенося вес на левую ногу. Лука вдруг встал по стойке «смирно», резво приставив пистолет к виску. — Хватит! Остановитесь! — взмолился он. — А при чем тут я? Я не имею над тобой власти. — Пожалуйста! — проскулил Хоффман. Его рука задрожала, послышалось тихое дребезжание деталей пистолета. — Мустафа, тебе стоит его подлатать – детали слишком грохочут, слышишь? — как ни в чем ни бывало обратился Асад к мужчине. Лука уже взвел курок, и зажмурился, готовясь к выстрелу, — Чего ты ждешь? Стреляй!

Мальчик вздрогнул. Раздался выстрел. Девушки вскрикнули, закрывая лица одеяниями, а старуха чуть не рассыпала миску с перебранной крупой. — Впредь не вставай у меня на пути, — предупредил Именанд, снова о чем-то заговорив с Мустафой. Лука открыл глаза. Его рука была вытянута в сторону, и пуля попала в стену. Он выронил ствол, и сам рухнул на пол.

Глава 12

К телу мальчишки подскочили девушки, и оттащили его в сторону. Мустафа, понимая, что сразу подростка в чувство привести не удастся, да и не стоит, обратился к Асаду: — Именанд, пусть пацан отлежится немного, — он положил руку на плечо араба. Аль Асад косо посмотрел на него, — Перепугал ты его до смерти, дай ему немного времени. — Что ты хочешь? — мужчина перешел сразу к делу. Мустафа улыбнулся, почуяв наживу. — Ты мужик крепкий, пустыню перешел, а мои парни уже перебитые все… — Перебитые? — перебил араб, — Ты предлагаешь мне драться? — Соревноваться! Это спорт! — Ты мне зубы не заговаривай, — рявкнул Асад, от чего Мустафа вздрогнул, — Заработать на мне решил? Я тебе и так немало заплатил за документы, а тебе все мало, жадное рыло! — Ну что ты злишься? Не злись, не злись, — стал того успокаивать мужчина, — Твой пацан все равно без сознания, ждать придется, пока он в себя придет, ты пока развлечься можешь… — На мордобое? — Всего один раунд! Если что – можешь просто упасть после первого удара… — Упасть? После первого удара? Ты за кого меня держишь! — вспылил Именанд, но тут же понял, что это уловка, и затих. Немного подумав, он спросил у Мустафы. — А знаешь, что-то в этом есть. Можно ли драться на ножах? — Можем устроить. — Возможна ли смерть одного из «соревнующихся», — он с издевкой проговорил последнее слово. — Это уличные бои, правил нет, бой до нокаута, как в боксе. — Какой выигрыш? — Зависит от ставок, — Асад хмыкнул, тряхнул головой, и велел Мустафе вести его на место проведения боев.

Таковым оказалась главная площадь, уже немного расчищенная от песка, на которой кругом стояли мужчины, образуя арену. В центре круга уже кто-то дрался, толпа жужжала, кто-то махал руками, кто-то ругался, но все они были очень увлечены происходящим. Мустафа подошел к высокому мужчине в традиционных белых арабских одеждах, после чего подозвал к себе Именанда. У Асада, в его новом наряде, да еще и без привычной для него бороды, был весьма жалкий вид, в частности, из-за очков овальной формы, визуально слегка увеличивающих его глаза из-за диоптрий, потому мужчина по-началу рассмеялся над такой кандидатурой со стороны Мустафы. Именанд снял очки – от ненужных ему линз, рассчитанных на плохое зрение, и крупной трещины на одной из них, у него начинали болеть глаза – и повесил их на карман, как бы не замечая этого смеха. Мустафа вспыхнул, схватил руку мужчины, и прижал ее к плечу аль Асада. Под тканями рубашки четко прощупывался рельеф крепких мышц араба. — Видишь? — вскрикнул он. Мужчина нахмурился, оценивающе осмотрев предлагаемого бойца с ног до головы, — Это Сулейман, он тут главный, — пояснил он Асаду. — На чем драться будешь? Мустафа сказал, что ты хочешь на ножах. — Это не совсем нож, — аль Асад оскалился в улыбке, подбросив в руке длинный сверток белой ткани. Он развернул его, демонстрируя сверкающий клинок, напоминающий по виду заднюю ногу животного. Мужчина, приведший бойца, ахнул. — Когда ты успел его взять? — Он был со мной все время, ты не замечал? — усмехнулся кандидат. — Это древнее оружие, ты драться-то им умеешь? — недоверчиво глядя спросил Сулейман. — Иначе я бы его не принес, — ответил мужчина. — Ну-ну, хорошо, увидим, — снова рассмеялся организатор, демонстрируя ряд желтых зубов. Как только поединок сражающихся на данный момент участников прекратился, а выигрыш был выплачен, араб в белом обратился к людям, — Братья, Аллах послал нам новенького бойца, да не обычного, а такого, что умеет управляться с древним оружием. Давайте поприветствуем его! — толпа зааплодировала, а Именанда вытолкнули в центр «арены». Он бросил злой взгляд на толкнувших его. — Никто до этого не сражался с таким необычным оружием, поэтому мы слегка изменим правила! Положи свой клинок на землю в той части поля, — Сулейман указал в радиально противоположную от Асада сторону. Тот небрежно швырнул оружие в указанном направлении, — Спасибо. Против тебя будет Забир… — он выдержал паузу, — И Али! — Двое на одного?! — возопил Мустафа, — Это же не честно! — Они будут без оружия, все честно! — ответил Сулейман, предчувствуя зрелищный бой. На поле вышло два бойца, — К тому же, они в одной весовой категории, все честно! Бойцы встали между Именандом и его оружием: — Но чтобы получить оружие, тебе придется извернуться, — объяснил организатор, — Скажи, как будешь готов! И да поможет тебе Аллах!

— Я не мусульманин, — буркнул Асад, снимая с себя рубашку, сковывающую движения, отбрасывая ее в сторону, и собирая волосы в пучок на затылке, — Я готов! — как только он это произнес – начался бой. Али сразу же атаковал, нанося удар, метящий Именанду в лицо, однако араб успел заблокировать его локтем, но открыл торс, и получил удар Али в живот, — «Так он обоерукий!» — пронеслось в голове Асада. Он не успел напрячь пресс, и удар практически сбил его с ног, оставив после себя красное и болезненно пульсирующее пятно, готовое в скором времени превратиться в крупный синяк. Забир зашел за спину Именанда, так же готовясь ударить, но араб вовремя заметил его, и увернулся в сторону, выйдя из окружения. Не теряя времени, он, неожиданно для Али, не успевшего закрыть голову, нанес противнику сильный хлесткий удар прямыми ладонями по ушам с обеих сторон от головы, моментально оглушив того, после чего хотел провести серию ударов, но ему помешал Забир, отшвырнувший Именанда в сторону. Али был временно выведен из строя, упав на колени, и держась за голову. Он ничего не слышал, кроме оглушающего звона в ушах, — «Отлично, двурукий обезврежен», — мысленно отметил араб, встав в защитную стойку, и ожидая атаки Забира. Однако тот был не глуп, и атаковать первым не решался, особенно не имея подстраховки в лице Али. Толпа гудела, продолжая делать ставки и начиная шуметь еще сильнее, как только на поле начинали происходить активные действия. Волна голосов разливалась в воздухе, заглушая все окружающие звуки и друг друга. Если бы сейчас даже началась где-то неподалеку стрельба — этого бы никто из присутствующих не услышал.

Тогда Асад принял решение взять инициативу на себя, провернув обманный удар при котором он, однако, рисковал своей рукой. Он, стоя в стойке, сделал шаг вперед, резко сократив дистанцию до необходимой ему, и выбросил левую руку вперед, в лицо Забира, отвлекая его внимание на нее, словно хочет нанести удар. Забир схватил его за кисть, блокируя мнимый выпад, как Асад нанес ему удар левой ногой в живот, отталкивая того назад. Забир отшатнулся, дернув Именанда за руку, но теперь уже араб перехватил той же рукой запястье противника, и оттянул себе за спину, дернув бойца на себя, и нанеся прямой удар основанием ладони в нос Забира. У аль Асада хватило бы силы точно так же ударить в челюсть, предположительно выведя из строя и второго бойца, но он не хотел завершать бой так быстро, не успев воспользоваться своим клинком. Однако, он так же чувствовал боль уже не только в месте удара в живот, но и в предположительно вывихнутой руке, либо потянутые в ней рывком мышцы, понимая, что и тянуть бой не стоит.

Улучив момент, пока противник дезориентирован, Именанд подхватил с земли хопеш, и встал в боевую стойку, повернувшись к противникам полу боком, уведя оружие назад, спереди выставив предплечье, как если бы у него был щит. Али, срочно приведенный в себя несколькими мужчинами из ревущей толпы, встал на ноги, и развернулся к Асаду. Он находился в состоянии слепой ярости, разгоряченный своим провалом. Забир, утерев рукой кровь у носа, снова приготовился к атаке. Оба противника, переглянувшись, начали обходить араба с двух разных сторон. Именанд стал целенаправленно сокращать дистанцию с Забиром, решив вывести из строя сначала более слабого, по его мнению, противника. В выставленной вперед руке у Асада был песок, незаметно взятый, когда он поднимал оружие.

Он чувствовал позади себя наступающего Али, готового в любой момент ударить его по печени или почкам. Вдруг, Асад резко развернулся назад, выбрасывая в лицо Али горсть песка, а хопешем, которым можно наносить удары по тому же принципу, что и серпом, полоснул по Забиру, лишь слегка его оцарапав. Песок не остановил Али, однако разозлил его, и заставил пойти в атаку, а значит, открыться, чем и воспользовался Именанд, продолжая вращение вокруг своей оси и по инерции нанося хопешем удар по торсу Али на уровне пупка. Удар этот был сильнее, чем тот, что пришелся на Забира, потому что во время этого удара сработал не только физический закон, но и Асад, напрягая руку, и твердо держа клинок, ускорил свой разворот.

Снова оказавшись лицом к Забиру, он встал в защитную стойку. Али больше не был его противником, поскольку холеное Именандом оружие имело прекрасно заточенное лезвие, способное наносить глубокие порезы. Али еще не понимал, что ему только что вспороли живот, и хотел продолжить бой, но шумная толпа схватила его за руки, и утянула с арены. Забир извернулся, и подсек Асада, ударив того по внутренней стороне колена. Именанд завалился на спину, раскинув руки в сторону и открывшись, когда Забир, сложив руки вместе и, образуя «булаву», уже замахнулся и почти успел нанести сокрушительный удар, если бы араб не перекувырнулся через голову, выпустив из рук хопеш, от чего противник ударил по песку. Забир быстро выпрямился, и оттолкнул клинок в сторону, преградив путь к нему собой. Именанду ничего не оставалось, кроме как уйти в защиту, блокируя удары в голову, и никак не отвечая.

Забир, почувствовав наконец, что у него есть шанс победить, сыпал град ударов по Асаду, то в блок, то в живот, то в бока, однако, не замечая, что противник медленно, но верно, разворачивает его вокруг своей оси, подбираясь к оружию. Толпа ревела, крича на перебой об обманке, но Забир их не слышал, полностью отдавшись процессу, и «очнувшись» лишь тогда, когда в него прилетел чей-то ботинок. Увидев, что Именанд уже практически подобрался к оружию, он отшвырнул противника в сторону. Асад, недовольный провалом своего плана, клацнул зубами, поднимаясь с песка. Наспех оценив ситуацию, ему в голову пришло неожиданное решение.

Извернувшись от очередной атаки Забира, он бросился не к хопешу, а к брошенному ботинку. Подхватив его, он швырнул им в противника, крикнув «Держи!», надеясь на то, что у того сработает рефлекс, и, к счастью Асада, это сработало. Тогда, не теряя времени, он рванул к хопешу, бросившись вперед, и проехав по песку на животе, хватая клинок, после чего вскочил, и без церемоний, в наглую открывшись, нанес колющий удар в пространство под грудной клеткой, в верхнюю часть брюшной полости разъяренного Забира, надеявшегося перехватить араба, и не дать тому добраться до хопеша.

Именанд рванул клинок на себя, вырывая его из тела противника, и тут же толкнул его, повалив на землю. Забир упал, с трудом дыша, и широко распахнув глаза, после чего замер и обмяк. С ним было покончено, как и, вероятно, с Али, поскольку вряд ли он мог получить качественную медицинскую помощь вовремя, да и вообще получить, будучи в условиях боевых действия, бедности и разрухи.

Сулейман стоял, нахмурившись, и сложив руки на груди. Мустафа ликовал, так его боец победил, а значит, он получит денежное вознаграждение. Именанд поднял руку с хопешем к небу, как победитель, и прошелся по арене, сопровождаемый одобрительным гулом толпы. Затем он подхватил свою отброшенную в сторону рубашку с очками и тряпицу, в которую был бережно замотан хопеш, и подошел к Мустафе. Тот схватил Асада за вспотевшие плечи, от чего у того еле заметно дернулся глаз, поскольку травма левой руки не располагала к прикосновениям, обнял, хлопнув по взмокшей спине, и вывел из толпы, продолжая переговариваться с Сулейманом, уходя.

— Слушай, Асад, откуда у тебя оружие это? — спросил по дороге Мустафа. Именанд убрал с лица налипшие волосы, старательно очищая оружие от крови и песка, периодически вращая в руке клинок, как будто это была просто палка, осматривая его со всех сторон, и проверяя, не осталась ли грязь на рукояти, мешающая при движении. Он, время от времени, потирал левое плечо, напоминавшее о себе, в отличие от совершенно не тревожащего его синяка на животе, как и с десяток другх, полученных в бою. — В пустыне нашел, — он ухмыльнулся, нагло соврав. — То есть как? — Шел-шел, раз – палка в песке. Я за нее потянул, и вытянул его, — он взмахнул хопешем прямо перед носом Мустафы, от чего тот отскочил, закрыв лицо руками. — Ладно, но кто тебя научил им драться? — Я с бедуинами шел. Один старик и научил, — Асад на ходу сочинял историю обретения клинка, однако этого объяснения почему-то было достаточно для Мустафы.

Мужчина, наблюдая за продолжающимися большую часть дороги манипуляциями Именанда с хопешем, вдруг спросил: — Ты не медик случайно? — С чего ты взял? — Асад искоса взглянул на араба. — Дотошно лезвие чистишь, как врач скальпель. — В какой-то степени ты угадал, — хмыкнул Именанд, дернув плечами, тут же пожалев об этом, — Но не надейся на мою помощь, сейчас я не у дел. К тому же, мне и самому она сейчас не помешала бы. — Почему? Врач однажды – врач навсегда! — Я не говорил, что я врач, — оскалился в улыбке Асад, повернувшись к Мустафе.

***

Хоффман не знал, сколько времени он провел без сознания, когда все та же старуха привела его в чувства. Подросток сел, растерянно осматриваясь. Он схватился за голову, пытаясь нащупать дыру от выстрела, но, к своему счастью, не обнаружил таковой. Женщина указала ему на фигуру стоящего в дверях Именанда, скучающе смотрящего на происходящее, и подтолкнула юнца, намекая, что пора идти. Лукас встал на ноги, кивнул старухе, и подошел к мужчине.

Выйдя из здания через заднюю дверь, Асад снова двинулся в путь. Он шел целенаправленно, да так уверенно, что его уверенности можно было позавидовать. — Зачем на мне ошейник? — спросил вдруг Лука, догоняя господина. — Это значит, что ты мне служишь. — Как собака. — У тебя не больше прав, чем у собаки. Иронично, не правда ли? — Асад ухмыльнулся. Мальчик затих, нахмурившись. — Что Вы сделали со мной? Почему мне все равно на происходящее? Вы провели мне лоботомию, пока я был без сознания, тогда, при первой встрече? — Понятия не имею, о чем ты.

Вопрос остался без ответа. Хоффман больше ничего не спрашивал, потому что понял, что ему все равно не ответят. А они все шли, и шли куда-то, до самой темноты.

Глава 13

— Дальше ты идти не можешь, много военных, — Именанд остановился. Немного подумав, он резко свернул в сторону, грубо уволакивая за собой подростка под руку. Между домов проходила узкая безлюдная улочка, куда Асад резко зашвырнул Луку. Юнец шлепнулся на живот, зашипев, — Поднимайся. Быстро, — скомандовал араб. Парнишка поднял на него озлобленный взгляд, и тут же застыл от испуга. Глаза Именанда снова сияли ледяным светом, пробирающим до костей. Лукас зажмурился, чтобы не видеть этого мерзкого сияния, а когда открыл глаза – обнаружил вместо собственных ладоней две собачьи лапы. Хоффман хотел вскрикнуть, но из горла вырвалось лишь неумелое тявканье. Подросток попытался встать с земли, на две ноги, но не смог, так как вместо человеческого тела у него теперь было собачье. Пес вскинул испуганный взгляд вверх, на господина, громко скуля, но крепкая рука сжала его пасть и жестом приказала молчать.

Именно так Именанд и вывез Лукаса из Египта. Ему пришлось несколько часов провести в тесной для него переноске в грузовом отделе самолета. В переноске было темно и душно, а самолет постоянно потряхивало. С разных сторон раздавался скулеж других собак, шуршание, тяжелое и быстрое дыхание, кто-то грыз клетку, копал дно коробок лапами, или царапал когтями. Лука несколько раз пытался уснуть, закрывал глаза, но непривычно чуткий слух ловил каждый шорох, каждый писк в любой части отсека, словно раздаваясь в непосредственной близости от его уха.

По прибытии в пункт назначения, из грузового отсека стали выгружать багаж и животных. Клетку Лукаса грубо подхватили два грузчика, и практически швырнули на ленту. Пес был изнурен перелетом, и страшно хотел есть. Ему, конечно, оставили в клетке немного корма, но желания есть собачью еду у Хоффмана не возникало, по ряду причин. Он понимал, что скоро его выпустят, и с нетерпением ждал этого момента.

Асад, лишь только получив клетку, сразу же выпустил несчастного пленника на волю, хотя бы потому, что не намеревался нести его на себе. Пес, поджав уши, стоял на месте, поочередно вытягивая затекшие лапы. — «Есть охота», — подумал он про себя, — «Да и пить не меньше». — Я не отказался бы от кофе, — подхватил Именанд, — В самолете была отвратительная еда, хочу сказать. Надеюсь, тут есть, где можно выпить приличный кофе, иначе я начну убивать. — «Вы меня слышите?!» — мысленно воскликнул Лука, тявкнув наяву. Араб посмотрел на него, словно перед ним стоял самое глупое существо на планете, и молча пошел вперед, поманив пса жестом. Хоффман смутился и трусцой, спотыкаясь, побежал за господином. Вскоре, им на пути встретилась толпа людей, идущих на посадку. Асад подхватил пса за ошейник, и повел прямиком в толпу. Вошли в нее мужчина с собакой, а вышли – мужчина с подростком.

Лукас даже не сразу понял, что он снова человек, и осознал это только проходя мимо зеркала. Внешний вид у него был такой же измученный, как и внутреннее состояние. Он тяжело вздохнул, увидев под глазами фиолетовые синяки, взъерошенные волосы, и руки в синяках, полученных во время перелета. В целом, он походил на эвакуированную жертву из зоны бедствия куда больше, нежели Асад, даже с учетом его маскировки.

Выйдя из аэропорта, они в первую очередь посетили ближайшее кафе, где араб наконец-то смог выпить кофе, которое очень любил, а Лукас — перекусить. — На вкус оно разительно отличается от того кофе, что я пил у бедуинов, или туарегов, да и просто у местных, — прокомментировал Асад, сделав первый глоток, и снимая моментально запотевшие от пара очки. — Я провел восемь часов в темной коробке в самолете... — бормотал под нос Лука, мешая трубочкой лимонад. — Что ты там бормочешь? — Я хочу умереть. — Ой, какой ты душный, а, Лука, — араб снова отпил кофе. — А знаете, где еще душно? — юнец поднял голову, — В коробке, в которой я провел восемь часов. — Закрой рот, или я снова тебя в нее посажу, — буркнул Именанд, и мальчик тут же затих.

Немного помолчав, он стал краем глаза наблюдать за действиями мужчины. Тот, чувствуя на себе пристальный взгляд, не выдержал: — Ну что ты меня сверлишь глазами? — Что за кофе был у бедуинов и туарегов? И как так вышло, что Вам удалось его попробовать? Это была какая-то экскурсия? — Конечно, кофейное турне, — он хмыкнул, — Бедуины варят кофе на песке, не добавляя в него сахар или молоко – это непозволительно. Только немного специй. Он очень ароматный и на столько же горький. Даже язык вязало от него, как вспомню, — было видно, что Именанд разбирается в том, о чем говорит. — Я шел от Эль-Миньи, через Каир, до Эль-Ариша, по пустыне. В городах перемещался или пешком, или на транспорте, а вот через пустыню — на верблюде. Там и повстречал как туарегов, так и бедуинов, — он пил свой кофе медленно, словно смакуя. — С бедуинами мне было приятнее иметь дело. Туареги нищие. У них больше распространен чай, который они не так давно отбили у арабов, и они умеют его заваривать, но чай — не моя стихия, хоть он у них и крепкий, как кофе. Кофе же у них было когда-то широко распространено, так они его сейчас пьют только как лекарство при болях в горле или желудке. Ничего не могу о нем сказать — кофе и кофе, ничем не выделяется. — А почему они нищие? — Рацион скудный. Мясо не едят, питаются только сывороткой от скисшего разбавленного верблюжьего молока, да похлебкой из сорго. Совершенно безвкусная вещь, как и хлеб. Они готовят его в песке, и этот же песок потом и есть приходится. Туарегов я встретил там же, в пустыне, — араб не ставил чашку на блюдце после каждого глотка, а держал на весу, всматриваясь в пенку у стенок чашки и иногда поднимая глаза на баристу, размеренно вытирающего столешницу, — Но, в защиту туарегов, могу сказать, что их способ ношения куфии более удобен, чем у бедуинов. — Чем же? — подал голос Лука, не желая, чтобы мужчина заканчивал рассказ так скоро. — Бедуины закрепляют платок на голове икалем — толстыми шнурами, или вожжами из верблюжьей кожи. Эта конструкция — совершенно бесполезная трата денег и материала, да еще и на голову давит. Туареги, в виду, вероятно, своей нищеты, используют только куфию. Ей же и закрепляют на голове платок, свернув его в жгут. — А можете описать весь процесс, как это завязывается? — юнец даже вытянулся и подался вперед, будто уже забыл о мучительной дороге. Именанд искоса посмотрел на него, затем перевел взгляд на свой недопитый кофе, и решив, что у него еще есть время, пока чашка не опустела, чтобы рассказать об этом.

— Все делается в четыре действия — сначала делается особый узел, который располагают за затылке, потом платок завязывается на голове, как бандана, затем часть платка сворачивается в жгут, и оборачивается вокруг головы, и оставшаяся часть либо свисает на плечо, либо используется, чтобы закрывать лицо.

Юноша заинтересованно слушал рассказ господина. В силу возраста, ему были крайне интересны рассказы о путешествиях, о народах, кочевниках и прочем. Немного подумав, он вспомнил, что его отец пил кофе необычным способом: — А Вы знаете, как пить кофе по-гречески? — Тебе удалось меня заинтересовать. И как же? — Сначала нужно сделать глоток холодной воды, а потом – кофе. Так вкус получается чище, — он запнулся, — Наверное… — Почему ты не уверен? — Потому что я никогда не пробовал такой способ – так пил мой… родственник

Аль Асад задержал взгляд на мальчишке, нахмурившись. Отодвинув от себя пустую чашку, он подняла со стула: — Кому, как не тебе знать, что есть вещи похуже смерти.

***

Подростку большую часть времени приходилось находиться в теле пса, постепенно к нему привыкая. Лишь ночью Лукас возвращался в человеческий облик. Вскоре, он научился переходить из одного состояния в другое самостоятельно. Хоффман много рассказывал господину о том, как все устроено в Европе. Травмы Асада достаточно быстро зажили, не оставив и напоминания о себе, однако, в первое время жизни за границей они не раз сыграли арабу на руку, придавая его образу пострадавшего еще больше убедительности.

Хоффман оказался невероятно умным подростком, чем араб не мог не воспользоваться. Уладив все неприятности, и создав себе длинную трагичную историю, Именанд поселился в Австрии, вместе с Лукой, в небольшой однокомнатной квартирке. В их доме всегда было кофе, которое араб умел варить ничуть не хуже бариста, заимствуя способы приготовления этого напитка у разных народов, а в полке на кухне всегда была пара-тройка австрийских яблочных штруделей, которые стали любимой едой Асада, особенно после целого дня взаимодействия с назойливыми людьми. Именанд не испытывал неприязни к людям, но его зачастую раздражали личности, идущие ему наперекор.

Конечно, в устройстве «новой» жизни без способностей Асада не обошлось, как и без блата. В короткие сроки ему пришлось выучить немецкий, насколько это было возможно, чтобы получить образование, в чем ему неоднократно помогал мальчишка. Именанд заставлял бедного Лукаса часами ставить ему произношение, чтобы говорить без акцента, отрабатывая по-отдельности каждый звук, каждую букву, а затем, наконец, и слова, однако, полностью избавиться от акцента так и не удалось. Особенно это было слышно при произношение слов, в которых есть буква "р", поскольку в арабском языке звук, соответствующий ей, звучит даже не как гнусавое, гортанное, или смягченное "р", а жёстко, чётко, как русская "р". Однако, какое-то время он не сдавался, намереваясь вытравить из себя акцент без остатка, но, в итоге, только ухудшил положение дел, начав произносить слова слишком "картонно", не живо. Ужаснувшись этому, аль Асад бросил идею об идеальном произношении, смирившись с тем, что небольшой акцент все же будет слышен в его речи, но признал, что это лучше, чем говорить, как голос русского переводчика в соответствующем приложении телефона. У Именанда была весьма странная цель – стать священником. О мотивах такого решения Лукас не спрашивал, понимая, что этот человек ему все равно не ответит, да и самостоятельно догадываясь о них, вспоминая разговор во время бури.

Раны на теле Луки зажили, оставив небольшие шрамы. Но это было не единственным изменением подростка. Изменился его стиль в одежде, взгляд, манера речи и темперамент. От испуганного, но когда-то живого, эмоционального юнца, не осталось и следа. Даже если бы его когда-то увидел кто-то из его семьи после произошедшего – его бы вряд ли узнали. Но, такая опасность все же присутствовала, и чтобы избежать лишних проблем, Хоффман был человеком только дома, где, во время отсутствия господина, постоянно читал. Читал все, что попадалось ему под руку. Именанд это заметил, и стал приносить мальцу книги, знания из которых могли сделать мальчика полезнее в будущем для планов Асада.

Как-то подросток вновь задал хозяину вопрос о том, почему же ему так безразлична утеря родителей, оставшийся без ответа во время бегов из Египта, на что получил встречный вопрос: «А разве мертвые испытывают эмоции? Есть ли у мертвеца родственники? Трупу не все равно, что происходит вокруг?». И этого ответа Хоффману оказалось достаточно, хотя, иногда, он все же тосковал по своей семье.

После возведения Асада в сан, араб окончательно закрепился в обществе. Однажды вечером, ожидая возвращения хозяина, Хоффман наткнулся на странный сверток, лежавший среди вещей араба. Развернув его, он обнаружил, что это мумия какого-то животного. Заслышав шаги, юнец поспешил вернуть артефакт на место, но было поздно.

— Щенок, ты что забыл в моих вещах? — прозвучал вопрос с явным раздражением в голосе. Лука сглотнул, но поняв, что отступать не выйдет, решил наоборот, пойти в атаку. — Зачем Вам мумия? Вы ее украли в Египте? — мальчик всеми силами сопротивлялся желанию потупить взгляд.

Мужчина молча смотрел на юнца, затем перевел взгляд на сверток, приподняв брови: — Пора ее наконец использовать, — араб взял мумию в руки, вновь оставив подопечного без ответа, — Лука, закрой шторы, — скомандовал он, встав в центр комнаты. — И закрой глаза.

Хоффман выполнил приказанное, и встал у стола, положив на столешницу руку, чтобы не потерять ориентацию в пространстве. Вдруг, в глаза ударила яркая вспышка света. Лукас зажмурился, а затем, прикрывая глаза ладонью, осмелился взглянуть на происходящее. В комнате поднялся ветер, и юноша чувствовал, как ему по лицу бьют мелкие песчинки. Сначала невидимые, они обрели цвет, почернели, и вихрем носились вокруг Именанда. Асад держал мумию перед собой. Лицо араба изменилось – разрез рта протянулся практически до скулы, а странного вида зубы выступали из-под кожи губ. Хоффман вздрогнул, но оторваться от происходящего не мог.

Мужчина открыл пасть, и из его глотки потянулся белый дымок, окутывающий мумию. Вдруг та стала шевелиться в его руках, а затем тихо, хрипло пищать. В маленьких впадинах черепа мумии, где когда-то были глаза, зажглись огоньки. Лицо араба вернулось в свой первоначальный вид, а мумия начала расти, превращаясь из щенка во взрослую особь.

Существо было полностью покрыто шерстью, за исключением головы, оставшейся голым черепом с горящими огнями в глазах. Асад опустил особь на пол, и то тут же обернулось на Лукаса. Юнец замер на месте, встретившись взглядом с этими глазами, пугавшими его хоть и меньше глаз господина, но, все равно, оказывающими на него влияние. Ожившая мумия вдруг наскочила на мальчишку, метя прямиком в лицо, но тот успел отвернуться, и потому существо впилось острыми зубами ему в руку. Хоффман вскрикнул, схватил особь за морду, пытаясь разжать челюсти, но чем больше он сопротивлялся — тем сильнее зубы впивались в плоть. Тут на помощь пришел Именанд. Стоило ему одернуть пса за шкирку, как тот разжал челюсти, отпуская руку Лукаса. — Это не еда! — рявкнул мужчина, тряхнув существо, и поставив на пол. Лука вжался в стену, прижимая к себе поврежденную руку. Асад распахнул шторы, и открыл окно. Существо навострило уши, и вытянулось, смотря на улицу, — Иди! — гаркнул араб, и особь тут же обратилась в вихрь черного песка, уносясь прочь. Еще мгновение, и где-то на улице раздался истошный женский крик, оборвавшийся так же резко, как и раздавшийся.

Так появился Шакир. Из иссохшего трупа он обратился в древнюю хищную нечисть, способную принимать человеческий облик для обмана своих жертв. Древнее зло сразу же не понравилось Лукасу, да и Шакир его невзлюбил, но, тем не менее, уживаться вместе им пришлось. Первое время аль Гази создавал много проблем своему господину, за что получал по заслугам, а иногда еще и сверху, чтобы уж наверняка, но удивительно было то, что Шакир никогда не сомневался в абсолютной любви и преданности Асаду, независимо от того, сколько ему попадало, и насколько долго ему приходилось восстанавливаться после этого. Этим он поражал и Лукаса, и в какой-то степени заставлял его ревновать араба. Так и началась их гонка за внимание Именанда.

Глава 14

Черный вихрь закружился в тени подворотни рядом с клубом. Шакир, вернувшись в облик человека, оперся рукой о стену, переводя дух. Рана затянулась, но футболка была безнадежно испорчена. — Чертов псих, — с влюбленной улыбкой прошептал аль Гази, застегнув куртку, дабы скрыть испачканную одежду, двинулся к клубу. Войдя, он сразу же направился к бару, за стойкой которого сейчас стоял Штефан. — Штеф, а ты не помнишь, какая у тебя была в детстве мечта? — спросил сидевший за стойкой Карл. — Помню. Вскрыть собаку.

— Эй, шкаф! — араб плюхнулся на барный стул, — Какая встреча, налей мне арак, — Штефан узнал своего коллегу из дневной смены, подошедшего тогда к нему на остановке. Вспомнив, как тот приобнял его за плечи, Тилль поморщил нос, но все же налил ароматизированный анисом крепкий алкогольный напиток, продукт дистилляции, изготавливаемый из молока, винограда, или фиников, распространённый, в основном, на Ближнем Востоке и Центральной Азии, и подал гостю. — Шакир! Какими ветрами тебя занесло ночью к нам? Ты же в другое место обычно ходишь, — удивлялся подключившийся Шерман, — Штеф, и мне налей, будь добр, виски. — В других местах арак подают просто отвратительный, либо его нет в меню вообще, — выкрутился аль Гази, — Только в нашем баре есть такие странные позиции к заказу. - Хозяин - человек разносторонний, и все никак не может решить, чем ему было бы интереснее заниматься - переделать это место в кафе смешанной кухни, или оставить баром, с напитками всех мастей, - поддержал Карл. - Скорее, он не может решить, на чем он больше заработает, - ответил Штеф. - На алкоголе, конечно, что тут думать, - Шакир растянулся в недоброй улыбке, - На пьяной молодежи выгоднее зарабатывать, у нас каждую ночь битком, семь дней на неделе.

Между коллегами завязалась беседа. Они пили, но пьянел почему-то только Шерман. Шакир не спускал глаз с Тилля, который уже не обращал на него никакого внимания, продолжая заниматься своими делами. Араб ждал, чтобы парень уже, наконец, налил что-то и себе, но мало того, что немец упорно не хотел пить, так еще и на предложения Шакира и собственного товарища присоединиться не отзывался. Костлявый начинал терять терпение, и потому, как только Штеф открыл рот, чтобы ответить кому-то, незаметно запустил тому в глотку горсть песка, в который превращался сам. Немец закашлялся, а Шакир, усмехнувшись, встал со стула, и обойдя стойку, встав к людям спиной, налил стакан воды, добавив туда содержимое пузырька, данного ему хозяином, и подал кашляющему Штефану. — Что, желчью подавился? На, пей, — аль Гази подал парню стакан. Штеф машинально взял воду и залпом выпил. Кашель прекратился. Кивнув Шакиру в знак благодарности, он вернулся к работе. Араб, еще немного побыв в баре, ушел.

К концу смены Штефан стал раздражителен, у него неимоверно болела голова, так что его отпустили домой раньше. Его начало шатать, как пьяного, и потому Карл отказался отпускать его домой одного, заранее позвонив его брату, с просьбой приехать и забрать парня. Попав домой, тот, не раздеваясь, лег в постель.

В эту ночь ему приснился крайне странный сон, будто бы он находился в абсолютно темном помещении перед зеркалом во весь рост, но, при этом, почему то, все равно видел себя в отражении. И словно что-то стояло позади него. Темный силуэт, еще темнее окружения. Тилль всмотрелся в отражение, и увидел, что у сущности позади него странно вытянуто лицо, словно морда какого-то животного, вместо головы. Сначала Штефану показалось, что это морда пса, однако, для такового у сущности был слишком длинный нос и большие уши. Немцу не было страшно, он понимал, что это всего лишь сон, и потому спокойно принимал происходящее.

Сущность резко открыла свои кроваво-красные глаза, и зеркало треснуло. Тилль резко обернулся, но увидел за собой лишь слабо освещенное пространство. Вокруг него лежали люди. Присмотревшись, Тилль узнал каждого из них — это были его родители, брат, Карл, Серафима, да даже Краузе лежал вместе с ними. Тут его охватил страх. Парень отшатнулся назад, вытаращив глаза на них. Он открывал рот, напрягал голосовые связки, пытаясь что-то сказать, или вскрикнуть, но звука не было. Вдруг Штеф краем глаза заметил сбоку от себя какой-то блеск. Он повернул голову, и увидел толстую стальную цепь, тянущуюся, словно ползущая змея, которая настолько длинная, что не видно ни ее головы, ни хвоста. Но блестела не цепь, а что-то под ее кольцами. Сделав неуверенный шаг к ней, парень увидел, что это поблескивали маленькие стеклянные шарики. В каждом шарике он видел движение каких-то картинок. Всмотревшись в них, он осознал, что это изображения его мечт и воспоминаний. Многих давно забытых, детских, вроде нового велосипеда, щенка или первого похода в горы, которого он очень ждал, лица еще молодых родителей, брата, Карла. Вместе с ними были и более новые – поступление в академию, лица коллег, Серафимы… Особенно много было воспоминаний о Серафиме – тут были даже мимолетные моменты, когда он украдкой видел ее в окне здания, или идущей по коридору, случайные встречи на улице, походы в храм…

Но вот звено зацепило одну из стекляшек, протащило вперед, и сфера вдруг лопнула, разлетевшись на осколки. Та же участь постигла следующий, и следующий, шарик, а цепь вдруг поднялась, и совершила бросок на Штефана, будто кобра. Тилль отскочил, и бросился бежать прочь, слыша позади себя стальной лязг звеньев. Он слышал, что цепь преследует его, ударяясь в пол прямо под его ногами. Штефа охватил животный страх. Он бежал, как подстреленный заяц от гончей собаки, ощущая близость неизбежного, но все равно сопротивляясь ему. Его сердце билось огромным барабаном, намереваясь вот-вот выскочить наружу, проломив кости и разорвав мышцы с кожей. Парень почувствовал сильный жар в груди, какой он ощущал после падения со скалы, или в моменты ярости. Это было ощущение не чего-то, вызванного физиологией организма, а самого настоящего огня, поджаривающего плоть изнутри. Тиллю даже показалось, что у него из горла идет горький дым, режущий глаза, когда тот его выдыхает, а на языке чувствуется его вкус.

Цепь сделала еще один рывок, и вцепилась в ногу юноши, повалив того на землю. Штефан впился пальцами и ногтями в пол, подтягиваясь на руках вперед, пытаясь вырваться, отбиваясь свободной ногой, стараясь стряхнуть с себя оковы, однако, звенья ползли все выше и выше, оплетая уже и вторую ногу, и с силой сдавливая их, как удав. Штеф перевернулся на спину, руками мешая цепи обвить его таз и торс, но он чувствовал, что очень быстро устает, и вряд ли сможет отбиться. Он сделал усилие, стаскивая с себя звенья, как одежду, закинув голову назад, стиснув зубы и зажмурившись, но это было бесполезно. Сдавшись, Тилль обмяк, позволяя делать с ним, что угодно, закрыв глаза и погрузившись во тьму.

***

Очнувшись, он с трудом открыл глаза. Вокруг все еще было темно, и он решил, что просто наконец-то проснулся, посреди ночи, но попробовав шевельнуться, осознал, что все еще находится во сне, и что скован той самой цепью. Она уже не сдавливала его, но все равно сковывала движения, сводя их к минимуму. Он сидел на коленях, склонив голову и сгорбившись, а его руки были заведены назад. Ржавая сталь кололась и впивалась в кожу при каждой попытке шевельнуться. Парень, превозмогая причиняемую боль, поднял голову и слегка приподнял плечи — перед ним лежали те же тела, что и в начале сна, только ни у кого из них не было лиц. Тело немца пробило дрожью от увиденного. Он перескакивал взглядом с тела на тело, как вдруг увидел среди них лежащую фигуру в сутане. Фигура зашевелилась, приподнялась на локтях, и повернулась к Тиллю — у нее тоже не было лица, только темные впадины, на месте глаз. Штеф вздрогнул, его дыхание участилось, он попытался двинуться, чтобы отползти подальше от тел, но звенья вдруг стянули его тело, парализовав. Парень зажмурился, и снова почувствовал в груди тот самый жар.

— Хватит! Отпустите меня! — вскрикнул он вдруг, — Что вам нужно?! — кричал он в темноту, а из его рта шел черный дым. Он кричал, пока не охрип и не закашлялся от дыма. Тела исчезли, а справа снова что-то заблестело. Он обернулся, и увидел те же сферы под кольцами цепей. Кольца били по шарикам, но те не разбивались сразу, словно сопротивляясь, а до боли знакомые картинки внутри темнели, люди кричали, после чего сфера разлеталась на мелкие осколки.

— Да что же вам нужно!? Ответьте! Я все сделаю! — хрипел Тилль, задыхаясь от дыма и щуря глаза, — Не трогайте их! — «Не слушай его», — раздался вдруг грубый мужской голос, — «Жертвы не нужны». — Что? Покажись! Какие жертвы?! Что ты несешь? — взревел парень. — «Ему нужна жертва», — твердил голос, — «Ему нужен Я».

Штефан не понимал, о чем говорит голос, о какой жертве идет речь, и при чем тут он сам. Он оглядывался вокруг, ловя взглядом ту самую странную тень с красными глазами то тут, то там.

— От тебя требуется не так много, — произнес вдруг другой, знакомый мужской голос. Тилль пытался распознать его, но все было тщетно. Проглотив комок в пересохшем горле, парень спокойно обратился к говорившему. — И что же Вам нужно? — Отдай мне его, — властно ответил голос, и к ногам Штефа подкатился брошенный кинжал. Тилль не мог рассмотреть его как следует в темноте, различив лишь очертания навершия в виде какой-то фигуры, — Мне нужен только он. — Освободите меня, — потребовал Штеф, — Я не узник! — «Жизнь твоя – стальная цепь», — заговорил вновь грубый голос, эхом раздававшийся в помещении. — И разорвет ее лишь смерть, — продолжил второй.

Немец почувствовал, что оковы на его руках ослабли, и он смог освободить их. Он взял в руки кинжал, оказавшийся до боли горячим, и словно по чьему-то приказу вонзил себе в грудь. Капли алой крови окропили цепи, застывая на них, словно растаявший воск.

***

Штефан сделал глубокий вдох, будто выныривая из воды, и вдруг проснулся. Его тело горело, лицо вспотело, мысли путались, а в горле пересохло, и каждый удар сердца отдавал болью в груди. Он встал с кровати, чтобы пойти попить воды, но только открыв дверь почувствовал, что вот-вот потеряет сознание – все звуки вокруг доносились до него, как под водой, а пространство вокруг уменьшилось до размеров коробки. Он пошатнулся, сделал шаг вперед, и вдруг рухнул на пол без чувств.

От грохота проснулся отец, очень чутко спавший в виду своей прошлой деятельности. Он сел на кровати, соображая, что же это могло быть, как до его слуха донесся протяжный полу вой – полу крик кота. Решив, что бедное животное неудачно прыгнуло, и где-то застряло, либо уронило что-то, он вышел в коридор, сонно потирая глаза.

Увидев лежащего ничком на полу сына, и сидящего рядом кота, сверкающего огромными глазами, у мужчины пропала вся сонливость. Он бросился к Штефу, перевернув его на спину, и после быстрого осмотра на наличие повреждений, оттащил обратно в комнату, укладывая на кровать. Рихтер решил, что это произошло из-за того, что чадо перенапряглось, и попытался привести его в чувства. Но все попытки не увенчались успехом. Тогда он разбудил супругу, сразу же принявшуюся звонить в скорую.

Вся семья была удивлена таким резким ухудшением состояния Тилля. Его мать сразу же приготовила все необходимое, на случай и дальнейшего ухудшения состояния, и оказалась права — вскоре у юноши началась лихорадка, он стал метаться в постели, бредить, однако, температура его тела оставалась в пределах нормы. Это не на шутку напугало Надью, решившую провести ночь у постели отпрыска, чтобы не упустить ни одного тревожного звонка, сигнализирующего о еще большей опасности жизни сына.

Тилля лихорадило несколько дней, отец и брат думали, что это обычная простуда, и лишь Надья подозревала что-то неладное, ведь организм юноши совершенно не реагировал на какие-либо препараты, и у него все еще не было температуры. Штефан, в перерывах между припадками, жаловался на постоянную головную боль, сильнейшую изжогу, и боли в сердце. Еще через несколько дней парень начал бредить без перерывов, не приходя в себя, мечась по постели, и утробно рыча, стоило кому-то в этот момент до него дотронуться.

Врачи выстраивались в очередь у дома Тиллей. Все это было настолько странно и нетипично, что никто из них не мог понять, что с ним происходит. Они устраивали долгие дискуссии, споры, прерываемые лишь недовольным отцом семейства, если те казались ему бестолковыми, и не касающимися дела. Примечательно было и то, что кот Генри вел себя необычайно странно. Он постоянно рвался в комнату к Штефану, а попадая в нее – сразу бросался на парня, с необычайной яростью кусая его и царапая, что его не сразу даже удавалось оттащить от парня, в связи с чем Генриху пришлось запирать того в своей комнате.

***

Альбац, тяжело переживая новости о состоянии юноши, которые она получала через Карла, близкого друга не только для Штефа, но и для его семьи, часто его навещавшего, каждый день ходила в храм и подолгу молилась о здоровье Штефа, попутно все более сближаясь с Отцом Асадом.

— И как он сегодня? — спросил Именанд, садясь в храме рядом с девушкой. Сутана патера была испорчена кровью, потому ее пришлось заменить «штатским» сочетанием черных брюк и такой же черной рубашки с воротником – колораткой. — Карл говорит, что так же бредит. Еще он упомянул, что Штеф начал бредить, словно не своим голосом. У него он и так низкий достаточно, а в бреду он еще ниже, — тихо отвечала Серафима. Настоятель еле заметно улыбнулся одним уголком губ. — Возможно его болезнь не телесная, а душевная, — патер с наигранной грустью взглянул на алтарь, вздохнув, — Его душу терзают бесы, вызванные его грехами. Сейчас Штефану приходится сражаться за свою бессмертную душу, и только от него зависит его исход, а нам остается лишь наблюдать со стороны, молиться о его выздоровлении и выносить из этого урок… — Сима вдруг тихо заплакала, — Не плачь, дитя. Все дела происходят во славу Творца, — патер положил руку на плечо девушки, — Мы можем наблюдать, но так же мы можем облегчить его страдания. — Как? — Есть средство, — он встал с лавки, — Идемте, — аль Асад повел девушку за собой, выводя ту к пути к зданию, где находилась его келья, — Во время обучения в семинарии я изучал мастерство экзорцизма, и все с ним связанное. Его историю, появление, деятельность, а так же древние рецепты и средства, якобы помогающие облегчить страдания жертвы и ослабить демона, — он привел девушку к келье, впустил ту в помещение, войдя вслед за той, и закрыв дверь позади себя. — А как к экзорцистам относятся другие священники? — К сожалению, очень плохо. Наши же братья смотрят на нас, как на безумцев и одержимых фанатиков. Строго говоря, к нам лояльны лишь те епископы, которые нас назначают, — лицо мужчины приняло как бы огорченное выражение. Сима понимающе закачала головой. — У Вас так много книг! — изумилась девушка, осматривая комнату. Ни Шакира, ни Луки в ней не было. — Я продолжаю совершенствоваться и сейчас, — с ухмылкой ответил мужчина, подходя к столу, — К счастью, у меня есть пара заготовок, и Вам не придется ждать, пока я их приготовлю, — настоятель подцепил длинными пальцами темный пузырек и передал его девушке, — Пусть он выпьет это.

Серафима взяла дрожащими руками средство, снова готовясь заплакать. Внезапная болезнь человека, который стал ей хорошим другом и, кроме того, нравился ей, стало настоящим испытанием для Альбац. — Спасибо… — проговорила она тихим, обрывающимся от кома в горле голосом, — Как мне вам отплатить? — Вы снова плачете… — патер положил руки на плечи девушки, — Посмотрите на меня, — Сима подняла взор на мужчину, и стоило ее взгляду пересечься со строгими глазами Именанда – она уже не могла смотреть ни на что, кроме этих глаз, — Ничего не нужно, я делаю это не для себя, — продолжил настоятель, но девушка уже не слышала его слов, полностью загипнотизированная, словно какая-то нечеловеческая сила заставляла ее смотреть в эти пугающие глаза с черными зрачками-дырами.

Девушка уже никак не могла оторваться от холодных глаз патера, с неистовой силой притягивающих к себе, да и ей не хотелось отрываться от них. Он приподнялась на мысках, и потянулась к лицу Асада, пытаясь рассмотреть эти глаза ближе, хватаясь за ткани рубашки мужчины на груди, за плечи, воротник, пытаясь притянуть эти глаза к себе, заглянуть прямо в зрачок. Патер не сопротивлялся, лишь лукаво улыбаясь. Крепкая рука скользнула по спине Фимы, под рубашку.

Конечно, все слова аль Асада об экзорцизме были ничем иным, как наглой ложью, чтобы к Тиллю попало очередное зелье патера. Но он не соврал, что оно способно облегчить муки несчастного.

На следующее утро Серафима, отрыв глаза, увидела перед собой белый потолок кельи. Потянувшись в постели, она взглянула на одевающегося мужчину. Она смогла рассмотреть крепкую спину настоятеля, прежде чем он надел черную рубашку. Одевшись, Именанд, даже не взглянув на Симу, направился к двери, и стоило ему ее открыть, как в комнату почти вбежал уже знакомый доберман, если бы аль Асад не схватил его за морду, отчего собака заскулила, и не выпихнул обратно в коридор, выйдя вместе с ним. — Стоять, нельзя, — послышалось из-за двери. Патер выволок пса за ошейник во двор, где столкнулся с Шакиром, — Вас двоих, как особо «умных», предупреждаю – девчонку не трогать. — Но господин… — непонимающе протянул аль Гази, положив руку на плечо мужчины, — Обычно мы же… — Рот закрой, — он дернул плечом и отпустил ошейник добермана, — Она приведет мальчишку к нам, — священник оправил рубашку, готовясь к работе. — Она правда взяла зелье? — Да, она поверила, что экзорцисты варят зелья. Ну что за милое неразумное дитя! С ней все так просто идет! — патер перебрал пару бусин на четках, — Шакир, следи за ней. — Да-да, конечно – конечно, — аль Гази закатил глаза, обиженно глядя в сторону. Вернувшийся в состояние человека Лука встал с земли, — Опять самому охотиться… — он неотрывно смотрел мужчине вслед, осматривая его всего с ног до головы, — Он всегда так груб со мной, — вздохнул парень, поджигая сигарету. Шакир не любил охотиться самостоятельно, однако, ему приходилось делать это достаточно часто, временами отправляясь на одну ночь в другой город, чтобы число убийств и пропаж на одном месте не росло слишком быстро, и не привлекало к себе внимания. Однако, бывало и такое, что Именанд позволял аль Гази сожрать очередную девушку или женщину, с которой он переспал этой ночью. В такие моменты аль Асад спокойно уходил по своим делам, а в келью входили Лукас и Шакир. Лука стоял на стреме, пока аль Гази умерщвлял и утаскивал тело жертвы.

— Давай – давай, работай, придурок, — мальчик зло хохотнул, одергивая края кожаной куртки, и хотел уже самодовольно пойти вслед за наставником, как тощие, но необычайно сильные руки Шакира толкнули его в кусты. — Отдыхай, щенок, — аль Гази растворился в черном вихре.

Глава 15

Выйдя из здания, Альбац поспешила к дому семьи Тилль, чтобы передать средство от патера, которое, по словам мужчины, поможет Штефу. По пути она несколько раз останавливалась, и начинала ходить из стороны в сторону, о чем-то усердно думая. В ее голове не укладывался факт того, что она провела ночь с этим мужчиной, являющимся, к тому же, священником. Она не могла найти себе места, мысли вихрем носились в голове, и она постоянно забывала, куда и зачем она идет: — К Штефу, домой, — тихо повторяла она себе под нос, — А зачем? — ее взгляд скакал с предмета на предмет, — Точно, отдать лекарство. Откуда оно у меня? От отца Асада… — и круг замыкался, — Нет, мы не переспали, мы…мы… — она пыталась найти хоть какое-то оправдание произошедшему, или как-то убедить себя, что этого не было вовсе, но все зря. Дойдя, наконец, до дома семьи Тилль, она встала перед ним, силясь постучать, или позвонить в дверь, но не могла даже поднять руки, словно к ее кистям были привязаны тяжеленные гири. Ее тело стало бить дрожью, она вдруг развернулась и сорвалась с места, желая скорее убежать, как можно быстрее, от этого места.

Оказавшись у себя дома, она заперла дверь, словно за ней кто-то гнался, и быстрым шагом вошла в свою комнату. Серафима жила с родителями, и ей хотелось сейчас, чтобы кто-то из них оказался дома, чтобы подбежать к матери или отцу, прижаться к ним, и как в детстве, чувствуя себя в безопасности, рассказать им о случившемся, услышать слова поддержки или брани — не важно, главное – слышать их и чувствовать. Но они оба находились на работе, и потому девушка оказалась с произошедшим один-на-один.

Первым делом, она пошла в ванную, чтобы принять душ, немного освежиться и, возможно, отогнать от себя тревожащие разум мысли. Начав расстегивать рубашку, девушка вдруг замерла — в ее голове вспыхнул воспоминание, как он расстегивал эти же самые пуговицы, как он неторопливыми движениями снимал с нее одежду, в то время как она сама была готова сбросить ее с себя, в порыве нахлынувшей страсти, и как ее томила его неторопливость.

Девушка начала яростно срывать с себя одежду, будто она пропитана кислотой, сжигающей тело. Альбац не могла даже смотреть на нее, вспоминая, что произошло. Вырванные пуговицы разлетелись по комнате, звонко падая на кафель и ударяясь о стену то тут, то там.

Она осела на пол, отрывисто дыша и подрагивая, готовая в любой момент заплакать, сжимаясь в комок, и обнимая себя руками. В ее голове вспышками мелькали события прошедшей ночи, и ей казалось, что она до сих пор ощущает прикосновения рук аль Асада на своей коже, то с силой сжимающих ее, то нежно гладящих, слышит и чувствует его дыхание, его голос, чувствует его самого. Но было то, что запомнилось ей сильнее всего — это его глаза, в которые ей хотелось смотреть как можно дольше, видеть как можно ближе, заглянуть в черные зрачки-колодцы, и утонуть в ледяных водах голубой радужки. Сейчас же эти глаза ей казались пугающими, а взгляд – отвратительно пробирающим до костей.

Вдруг где-то зазвонил телефон. Альбац вздрогнула, подтянула к себе отброшенные джинсы, достала мобильный и взглянула на экран — это был Карл. Она сбросила звонок, швырнула телефон в сторону, встала с пола и заскочила в душ. В ее голове все еще звучал голос патера, и потому она делала напор душа все сильнее, чтобы вода создавала как можно больше шума, пытаясь таким образом «заглушить» голос в своей голове. Она с остервенением терла себя мочалкой, стараясь «стереть» с себя его прикосновения. Ее кожа покраснела от сильного трения, а в некоторых местах даже появились царапины.

Выходя из душа, она почувствовала что-то под ногой. Наклонившись, девушка подняла предмет, оказавшийся злосчастным пузырьком от патера, чудом не разбившимся. Надев халат, Альбац вернулась в комнату и плюхнулась на стул перед туалетным столиком. Она с мгновение посмотрела на пузырек в руках, а после грубо поставила перед собой, впиваясь в него взглядом. Серафима вздохнула, закрыла глаза, уронив голову на руки, и замерла. Потом медленно подняла голову и открыла глаза — первым, что она увидела, стало ее собственное отражение в зеркале. Такое привычное и привлекательное ранее, сейчас оно показалось ей до тошноты уродливым, грязным, порочным.

Растрепанные мокрые косы на висках, местами вьющиеся от влаги выбившееся волосы, потекшая от воды тушь – все это показалось Серафиме намеком на что-то до невыносимого порочное. Она нахмурилась, сорвала с себя серьги-кольца, швырнула их на стол перед собой, и принялась быстро и дергано расплетать косы, то и дело застревая пальцами в прядях, и выдирая часть волос, в попытке освободить руку. Покончив с этим, несколько раз тряхнула головой в разные стороны, от чего у нее даже случилось головокружение, и снова взглянула на себя. Взъерошенной она показалась себе еще уродливее, а потому, взяв расческу, принялась исправлять ситуацию. Затем, схватила ватный диск и средство для снятия макияжа, и стала с силой тереть лицо и глаза, стирая не яркий, но потекший макияж.

После, не поднимая взгляда, юркнула в постель, туго укутываясь в одеяла, и сжимаясь в комок. Ей хотелось стать очень-очень маленькой, и спрятаться, спрятаться так, чтобы больше никто не смог ее найти, не смог ее увидеть. Ее, такую порочную, соблазнившую слугу Божьего. — «Соблазнившую ли?» — пронеслось в ее голове, — «Или опороченную патером?» — размышляла она, используя литературные слова, как это у нее выходило, после интенсивного курса чтения классической литературы, — «Он привел меня в келью, дал зелье для Штефа, а потом полез под одежду. Выходит, это было...» — она сжалась сильнее, — «Нет, это не может быть этим, я отвечала на его действия… К тому же, он хотел помочь, а я набросилась на него...» — в ее голове нарастал гул мыслей, — «Значит, это я его спровоцировала. Но его глаза — он словно загипнотизировал меня. Может быть, в келье был какой-то газ? Усыпляющий? Веселящий?» — она вздрогнула, — «Да нет же, не то все это», — Серафима вздохнула, — «К чему эти размышления? Прими факт», — обратилась она сама к себе, — «Это ты во всем виновата. Ты пошла, ты его соблазнила...Чем? Внешним видом? Разве он был вызывающим?» — в ее разуме блеснула здравая мысль, однако, угаснувшая так же быстро, как и зародилась, — «Пожалуй, что так. Соблазнила… А он не сдержался. Да, он слуга Божий, но он, в первую очередь, мужчина….» — она зажмурилась, сильнее прижав подбородок к груди, — « Значит я больше не дам повода. Сменю одежду, покрою голову….» — она начала успокаиваться, видя в этом частичное решение представшей перед ней проблемы, — «Я не хочу быть порочной, не хочу быть грязной, не хочу, не хочу, чтобы кто-то теперь вообще на меня смотрел, независимо от моей одежды!» — на ее глазах выступили слезы, а тело задрожало. Она заплакала, сдавленно заскулив.

— «А Штефан? Как я теперь буду смотреть ему в глаза? Как я теперь могу прийти в его дом? К его семье?» — возник в ее голове вопрос. Серафима утерла глаза, и нахмурилась, — «Я пойду. Я должна помочь. У меня есть средство. А то, что произошло, останется там, где это произошло. Отец Асад готов помочь, и надо пользоваться его помощью, независимо от того, что между нами произошло. Буду вести себя, будто ничего не было...» — и тут она поняла, что если появится на людях в своем «новом облике», в каком она видела, на данный момент, свое спасение, то будет противоречить сама себе. У людей возникнут вопросы. У Штефана, Карла, родителей, одногруппников, — «Как же им это объяснить?» — вдруг она вспомнила фразу героини одной книги, и решила последовать ему, — «Подумаю об этом завтра».

***

На следующий день Серафима, собираясь на учёбу, заплела волосы в толстую косу, а вместо привычных джинс надела длинную юбку кремового цвета и такого же оттенка кофту. Встав перед зеркалом, она с ненавистью посмотрела на себя, как вдруг, увидела в отражении позади едва заметную тень. Альбац резко обернулась, однако, тени не обнаружила. Снова взглянув в зеркало, она не увидела ее и там. Перекрестившись, девушка накинула на голову белый платок, и вышла из дома.

Ждавший ее у академии Карл, чтобы рассказать последние известия о Штефе, не узнал ее, пока она не заговорила. — Фима? Что за смена стиля? Я тебя не узнал! — удивился Шерман, с интересом рассматривая новый образ подруги. Альбац смутил этот заинтересованный взгляд. Она нахмурилась. — Штаны порвались, пришлось так. — А платок? Ты в храм-то не всегда его надевала, не то, что на улицу... — Голова грязная... И мне холодно... — буркнула она, отведя взгляд, — Лучше скажи, что там с Штефом. — Без изменений, — скин покачал головой, — Лихорадит. Фрау Тилль еще говорила, что у него на груди синяк, в районе сердца появился, будто его серьёзно избили. Она не на шутку напугана. — Она практически не спит, — отметила девушка, — Генри и герр Рихтер хотя бы на работе отвлекаются, а она... — Она не перевела ни одного текста, с начала болезни Штефана. Каждый раз, когда я захожу к ним, я вижу, что у нее на столе все больше текстов. — Слушай, а что с учёбой его? Его не отчислят? — Отец Штефа даст просраться всей этой конторе, если его сына отчислят во время болезни, — Шерман немного воодушевился, вспомнив бойкий характер отца друга. — Поможет ли это, вот в чем вопрос. — Не будь такой пессимисткой! Впервые слышу от тебя такие настроения! Что-то случилось? Тебя кто-то обидел? — он взял ее за плечи. Она вздрогнула, впившись испуганным взглядом в лицо парня. Тот, поймав этот взгляд, одёрнул руки, — Ты ведь знаешь, что можешь мне рассказать. Я помогу, только скажи. — Все в порядке, — отмахнулась девушка, — Идём на занятия, время уже.

***

Вся семья посменно дежурила у постели парня, отслеживая его состояние и усмиряя его во время припадков. Надья, мать Штефана, выглядела подавлено. Она одна, денно и нощно, хлопотала над сыном, независимо от того, ее ли сейчас была очередь, или нет. Карл часто приходил помогать фрау Тилль, чтобы та могла делать что-то по дому, поесть или передохнуть, пока остального семейства нет дома. А вот Фима стала появляться крайне редко, забегая лишь на пару часов, при этом, делая все, не поднимая глаз на обитателей дома, и говоря с ними лишь украдкой, и ни разу не зайдя в комнату Штефа.

Рихтер и Генрих не придали этому значения, как и резкой смене стиля девушки, в отличие от Надьи, начавшей присматриваться к ней, чувствуя неладное. К тому же, весьма обеспокоенный Карл слезно просил ее узнать, что произошло с подругой, поскольку женщина женщине охотнее признается в чем-то.

— Вам еще нужна моя помощь с чем-то? — спросила Серафима, собираясь уходить. — Почему ты убегаешь? — поинтересовалась Надья, мягко положив руку на плечо девушки. — Я не убегаю, просто… У меня дела, — она неуверенно подняла взгляд на женщину, — Да, дела, — девушка слабо улыбнулась. — Фима, присядь, — вздохнула румынка, указывая раскрытой ладонью на стул. Альбац хотела возразить, но не стала, послушно сев. Женщина поставила перед ней второй стул, и села сама. Она взяла руки девушки в свои и наклонилась к ней, — Сим, мужчины, конечно, не видят многого, не придают значения, упускают из виду, но я, как женщина, вижу, что что-то не так. — Фрау Тилль, все в порядке, правда, — девушка опустила голову, пряча глаза. — Религиозным девушкам зачастую хочется покрыться после достаточно серьезных потрясений, — она заглядывала в глаза Серафимы, — Тебе нечего бояться или стыдиться, — она мягко гладила руку Альбац, и легонько похлопывала по ней, успокаивая, — Ты не должна молчать, если это произошло без твоего согласия. — Как вы…?! — вздрогнула Фима, — Откуда?! — Спокойно, спокойно, — поспешила успокоить ее Надья, — Путем наблюдения и небольшой логической цепочки, — она вздохнула, — Будучи переводчиком, да еще и женой полицейского, становишься подобием Шерлока Холмса, — она улыбнулась. Альбац ответила ей слабой улыбкой, — Но если это было без твоего согласия, то тебе нужно заявить в полицию. Ты сделала это? — Нет, — тихо произнесла девушка, — Я не уверена, что это было без согласия. — Если не уверена – значит не было, — фрау Тилль немного сжала руку Серафимы, — Мы, конечно, не можем заставить тебя написать заявление без твоего на то желания, но, ты должна знать — ты всегда можешь обратиться к нам за помощью, и тебе не стоит скрывать произошедшего от родителей.

Альбац молчала, потупив взгляд. Надья вздохнула, отпустив руку девушки: — Спасибо Вам, — сказала Фима, подняв глаза на женщину. Тилль улыбнулась одними губами, кивнув. — Знаешь, Штеф в бреду, временами, зовет кого-либо по имени, — ее лицо наполнилось грустью, — И он несколько раз звал тебя. Может, сходишь к нему?

Серафима напряглась всем телом, уставившись на женщину. Ее сердце бешено заколотилось, но она быстро взяла себя в руки, решив, что пришло время, наконец-то, использовать средство, данное ей патером, которое она постоянно носила с собой, каждый раз решая использовать его, приходя в дом Тиллей, и так же быстро, из раза в раз, отказываясь это делать. Сейчас же она поняла, что время пришло. Она кивнула, улыбнулась, встала с места и направилась к комнате парня, сейчас провалившегося в глубокое забытье, после очередного приступа.

Девушка вошла в помещение, и села на край кровати юноши. Штефан практически не приходил в себя, большую часть времени находясь в беспамятстве или лихорадке. И это утро не было исключением. Альбац вертела в руках склянку с жидкостью, думая, стоит ли давать ее парню.

Наконец решившись, она открыла бутылек, приподняла голову немца, и медленно влила тому в рот жидкость. Тилль внезапно вздрогнул и закашлялся, отмахиваясь от девушки руками, отчего та, испугавшись, попятилась назад.

Что-то прохрипев, парень снова обмяк, замерев на какое-то время. Девушка испугалась, что она отравила, убила юношу, но Штефан вдруг открыл глаза. Повернув голову и, еле шевеля пересохшими губами, попросил воды. Фима налила воду в стакан, и хотела подойти, чтобы напоить юношу, но тот, неожиданно, самостоятельно сел, взял стакан из рук Альбац, и залпом выпил. Девица не могла поверить своим глазам, что лекарство от Именанда подействовало, да еще так быстро.

Штеф перевел взгляд на Серафиму, не понимая, кто перед ним стоит. Белки его глаз были покрасневшими и местами залитыми кровью. Тем не менее, ему, кажется, это совершенно не мешало. Несмотря на то, что за время болезни Тилль мало ел – он ничуть не похудел, чему удивлялась вся семья, а для Альбац это было доказательством, что болезнь друга не физическая, а духовная, как сказал когда-то священник. У Фимы даже проскочила в голове мысль о том, что Штеф одержим, вспоминая голос, каким он бредил в беспамятстве.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась девушка. — Лучше. Немного, — с трудом проговорил юноша. Во рту стояла горечь от влитого препарата, которая не прошла даже после стакана воды. Он потер глаза, все еще не совсем понимая, кто перед ним, — Фима, это ты? — Да, — ответила девушка. — Что с твоей одеждой? И прической? — он изучающе рассматривал новый облик девушки. — Я помогала твоей матери, а в таком виде это проще делать, — Альбац отвела взгляд, на ходу придумывая свою ложь, — Быстрее одеться можно, меньше возни с волосами… — Штефан то ли хмурился, то ли просто сонно щурился — девушка не могла понять его реакции, боясь разоблачения, однако, парень был в таком состоянии, что любую ложь был готов принять за правду. Это было хорошей возможностью для девушки, но была и обратная сторона – Тилль быстро приходил в себя и начинал соображать.

— Что ты мне влила? — Это средство дал мне Отец Асад, — она запнулась, тряхнула головой, и продолжила, решив до последнего вести себя перед парнем так, будто ничего не произошло, — Он сказал, что это должно помочь, и не соврал ведь, — Фима слабо улыбнулась, — Мы все, и в том числе он, переживали за тебя. — Приятно слышать… — он задумчиво вертел в руках стакан, — Знаешь, пока я лежал с горячкой, у меня в голове постоянно звучал голос. Грубый такой, низкий. — Ты таким же голосом говорил во время припадков. — И что я говорил? — Много что мы не разобрали, но ты четко повторял пару слов. Что-то вроде: «он опасен», «беги». Но я не уверена. Эти фразы о чем-то тебе говорят? — в голове девицы вновь и вновь проскакивали мысли об одержимости. Ей пришла идея обратиться к Именанду за помощью, как в ее голове снова замелькали мысли и цены произошедшего. Она зажмурилась, и потерла рукой лоб. — Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Штефан, положив свою руку на руку девушки. — Да! — воскликнула она, одергивая кисть. Тилль вздрогнул, и сам одернув руку, — Прости, — Фима схватила его, держа ладонь юноши между своими, и мягко поглаживая, — Я просто плохо спала. Но так, тебе говорят что-то эти слова? — Не очень, но мне кажется, что это связано с предсказанием цыганки…

***

Несколькими днями ранее.

Хоффман приподнялся на локтях, шипя под нос ругательства, но вдруг услышал шаги и замер. Мимо промелькнули ноги уходящей Альбац. К счастью, она была настолько занята своими мыслями, что не заметила сидящего в кустах мальчишку, избавив его от необходимости объяснять свое положение.

Проводив девицу взглядом, Лука, наконец, вышел из невольного убежища и, отряхиваясь, двинулся в сторону храма.

Войдя в зал и миновав лавки с прихожанами, а также алтарь, подросток юркнул в боковую дверь. Пройдя по слабо освещенной зале, отделенной от зала с мирянами стеной, в которую был открыт доступ исключительно для служителей, Лукас открыл люк в подземные ходы под зданием церкви, и спустился вниз. Преодолев древний темный коридор, не зажигая света, юнец вышел к развилке. Слева и справа от него были проходы, которые, в свою очередь, так же делились на два-три хода. Хоффман постоял какое-то время неподвижно, прислушиваясь. Уловив еле слышимый шорох – Лука двинулся туда, откуда, как ему казалось, он идет. Даже в теле человека у него сохранялось собачье мироощущение, то есть, он видел мир, как его видят собаки, так что он практически не испытывал проблем с ориентированием в темноте, обладал собачьим нюхом и слухом.

Из-за чувствительного слуха мальчишка терпеть не мог любую музыку, разговоры на повышенных тонах, и любые громкие звуки. А вот Шакир, почему-то, обожал классические произведения на клавишных инструментах. Его можно было запросто усыпить уже парой – тройкой сыгранных нот, поэтому он любил в свободное время дремать, сидя в тайной зале за боковой дверью, когда на службе играл орган.

Катакомбы, по которым ходил Лука, состояли из узких галерей, коридоров и небольших помещений. Часть «комнат» была задействована как усыпальницы или костницы, а свободные комнаты священнослужители использовали по собственным нуждам. Например, это подземелье когда-то использовали, как бомбоубежище. Однако, сейчас сюда очень мало кто спускался, за исключением редких кадров, вроде Отца Асада.

Остановившись и вновь прислушавшись, Лука вошел в одну из комнат, где и застал Именанда. Мужчина вальяжно сидел, на выступе из стены, на котором обычно лежали тела погребенных, закрыв глаза. Аль Асад спускался сюда в тех случаях, когда у него кончалось любое терпение, по отношению к прихожанам и подопечным, и его начинало раздражать буквально все, чтобы отдохнуть и перевести дух. Холод подземелья, аура древности и присутствия смерти навевали на патера приятные воспоминания.

— Ни минуты покоя... — прошипел настоятель, нехотя открыв глаза и посмотрев на вошедшего, — Ну чего тебе? — Вы собираетесь сделать это просто так, без особого плана? — Лука сел рядом с наставником. — Я запрещу тебе смотреть глупые фильмы о преступниках, ты дождешься, — огрызнулся на юнца аль Асад, — Я что, так похож на тех глупых злодеев из кинематографа? — Нет, но… — Смысл тянуть кота за яйца несколько месяцев, если можно просто отрубить их сразу? — перебил Именанд, — Я и так ждал, пока появится возможность ненавязчиво передать через кого-то тот пузырь, чтобы не вызвать лишнего внимания, так бы все уже давно бы закончилось… — он устало потер лоб. — Но Вы на все сто уже уверены, что это он? — Лука, тебе голова дана, чтобы думать, а не меня доставать. Если бы я хотел, чтобы кто-то задавал мне тупые вопросы – я бы создал только Шакира, — строго проговорил наставник, и ошейник на мальчишке снова затянулся, — Даже если это не он – меня это не остановит. Лучше перестраховаться лишний раз, — Лукас тихо заскулил, цепляясь пальцами за удушающее украшение, приоткрыв рот, — А, точно, — хватка ослабла, и Хоффман тихо закашлял, — Мне так непривычно тебя наказывать, в отличие от Шакира, что я даже забываю, что я это делаю, ты хоть знаки подавай какие-нибудь, ради приличия.

— А что с девчонкой? — осмелился спросить мальчишка. — Шакир следит за ней, — он перебрал пальцами несколько бусин. Аль Гази, как ему и было поручено, наблюдал за девушкой, время от времени, мелькая где-то рядом тенью, не на шутку пугая этим, и без того встревоженный разум Альбац, представляющий, что за ней, мало того, что вообще кто-то следит, так еще и следит с целью наказать за грех. Что это посланник Дьявола, собирающийся утащить ее жалкую порочную душонку в ад, и там замучить. Это ни разу не способствовало стабилизации состояния девушки после случившегося, навевая на нее еще более тревожные мысли, от чего она стала хуже спать, постоянно находясь начеку, и еще сильнее углубилась в религию, неустанно читая молитвы об отпущении грехов. Она перестала появляться в храме, боясь снова встретиться с Именандом, но тот не был огорчен данным обстоятельством, получая всю информацию от сущности, каждый вечер докладывающей ему о происходящем. У араба еще были планы на эту девчонку. Он сам пока не знал, какие именно, но был твердо уверен, что она станет не последней фигурой в его деле, — Она готова постричься в монахини, не менее. Жаль, конечно, если такое тело будет принадлежать одному Иисусу. — Но ведь Вы с ней спали, о чем Вам жалеть? Вы редко когда спите с одной женщиной дважды. — Какой ты наблюдательный, — процедил Асад сквозь зубы, — Она дала бы симпатичное на лицо потомство, быть может, хоть немного приукрасив нынешние лица. Разбавила бы вырождающееся общество. — Но ведь сейчас много красивых людей, о чем Вы? — Много только потому, что всякое уродство принято считать за красоту, — прорычал араб, сверкнув глазами. Лука потупил взгляд, замолкнув, — Однако она нам еще сослужит службу, а уж единожды, или несколько раз – покажет время.

В некоторых комнатах катакомб были так называемые «слуховые окна», сделанные во время использования этих комнат в качестве бомбоубежища, для поступления воздуха в помещения. Благодаря этим же «окнам» можно было слабо слышать, что происходит в храме.

Именанд поднял голову, сосредоточенно улавливая звук. По комнате разливались тихие ноты органа и мелодичный распев церковного хора, означающего начало службы. — Сегодня тише, чем обычно, значит много людей, — араб расслабился, прислонившись затылком о стену и закрыв глаза, — Ну конечно, наступила пора экзаменов. Молодежь потянулась в церкви, — мужчина получал настоящее удовольствие, слушая церковные песнопения во время служб. Это, пожалуй, было тем немногим, что ему по-настоящему нравилось в религии.

Глава 16

Из головы Серафимы не выходила мысли об возможной одержимости Штефана, который начинал постепенно привыкать, кажется, к голосу в голове. Постепенно произошедшее между ней и патером стало забываться, либо просто отошло на второй план. Фима много раз уговаривала друга обратиться за помощью к церкви, беспокоясь, в первую очередь, о Штефане, но Тилль каждый раз отказывался, что Альбац, начитавшаяся о признаках одержимости, считала это еще одним тревожным звонком. Однако, она настолько промыла мозги не только Штефу, но и его матери, отцу с братом, и Карлу, что Тиллю младшему было легче согласиться на обряд экзорцизма, и больше не возвращаться к разговору об одержимости.

— Хорошо, ладно, я согласен на обряд, — со вздохом произнес Штеф, — Найди только, для начала, того, кто согласится его провести. — Отец Асад имеет разрешение. — Отец Асад? — удивленно переспросил Тилль. Девушка вздрогнула, — А впрочем, чему я удивляюсь? Он весьма странный «божий слуга», так что это логично, что он занимается еще и чем-то вроде экзорцизма. — Я могу позвонить ему прямо сейчас, — быстро проговорила девушка, кажется, чтобы самой не вникать в смысл фразы. — Откуда у тебя его номер? — немец вскинул бровью, — Подожди, а если у него служба? Литургия, или что там… — В церкви спросила номер, — Альбац машинально достала телефон и набрала номер патера. Ее сердце бешено заколотилось, но она приняла для себя мысль, что чем быстрее они покончат с этим, и «вылечат» парня — тем быстрее она сможет сбросить со своих плеч груз, а из головы — мысли, тревожащие ее в последнее время, — Ну, сейчас и узнаем, служба ли, — в трубке раздался голос Именанда, отвечающего на звонок, — Отец Асад? Добрый день, Вы говорили, что интересуетесь экзорцизмом. А Вы практикуете обряды изгнания бесов? — она говорила быстро и уверенно, стараясь подавить дрожь в голосе. Вопрос девушки слегка удивил Именанда. — А… Да, конечно, а в чем дело? — отвечал Асад. Фима включила громкую связь, чтобы друг тоже мог слышать. Штефан молчал. — Штефан все слышит голос в голове. Вы можете помочь? — Гм, мы можем попытаться, если Штефан согласен, — после этих слов Альбац условилась с настоятелем о времени и дате проведения обряда. Тиллю казалось подозрительным, что священник так просто согласился на услугу, но поговорить об этом с девицей он хотел уже без лишних ушей на другом конце провода, — И кстати, это не Вы забыли в келье кольцо? — Нет… — Серафима вдруг вздрогнула всем телом, чуть не выронив мобильный из рук и взглянула на парня. Она не на шутку испугалась, осознав, что Штеф может догадаться о ее случайной связи с патером. Штефан сидел, раскрыв рот и изогнув бровь, силясь что-то сказать. — А, ну значит это миссис Холт… — Что ты делала в его келье? — вдруг удивленно спросил парень, медленно наклонив голову на бок. — Исповедовалась, стоя на коленях, потом на кровати, потом у стены… — говорил мужчина с другого конца провода. — Ты с ним спала?! — вырвался вдруг из уст немца вопрос, он хотел сказать что-то еще, но закашлялся тем странным голосом, каким бредил в припадках. Серафима выронила телефон из рук, вжавшись в стул. — О да, я свидетель, — из трубки упавшего телефона послышался смех Именанда. — И Вы… — Штафана переполняло негодование. Он поднял мобильный, — Но Вы же священник! Обет безбрачия и все такое… — Библия учит любить ближнего своего, а Камасутра объясняет, как именно, — с улыбкой отвечал патер, — Думаю, вам двоим есть, о чем поговорить, Благослови вас Господь, — он сбросил звонок.

Альбац молчала, потупив взгляд. Тилль закрыл лицо руками, вздыхая. Ему было крайне неприятно узнать о связях девушки, которую он, полюбил за время своей странной болезни еще больше и привязался, и Серафима, кажется, отвечала ему взаимностью. — Штеф, я… — с дрожью в голосе начала Фима. Ее била дрожь, но парень остановил ее жестом. — Не оправдывайся. Не унижайся передо мной, не надо, — он запустил пальцы в волосы на макушке, тяжело вздыхая, — Удивительно, что Асад вот так просто согласился на это… — немец поспешил переменить тему разговора, глядя в сторону и избегая всяческого зрительного контакта с девушкой. — Он, как и я, как и мы все, так же искренне переживал за тебя, и так же хочет помочь, — Фима чувствовала вину перед Штефаном. Она прекрасно понимала, что у парня были к ней чувства, и что подобная новость не на шутку ранила его. Штефан молчал. В воздухе повисла тишина.

***

Аль Асад, закончив телефонный разговор, отложил гаджет в сторону, все еще тихо посмеиваясь. — Случилось что-то хорошее? — пес, сидевший у ног мужчины, поднял на него глаза. Именанд слышал голоса Хоффмана и аль Гази, независимо от их облика. — Как я и говорил – мальчишка придет к нам сам. Малышка Сима приведет его завтра. Ты бы знал, какая она наивная! — Или глупая, — отметил пес. — Одно другому не мешает. — А что мы будем делать с девчонкой? — То же, что и с немецким щенком, — Лукас заворчал, — Только не бери на свой счет, прошу тебя. Скажи придурку насчет завтра, — настоятель удалился в храм, чтобы, в кои-то века, самостоятельно провести службу. Собака тихо тявкнула и убежала.

***

На следующий день Штефана не покидало странное предчувствие и чувство тревоги. Пока парень собирался к походу в храм, ему на глаза попался сверток с обручем. Что-то внутри, что не являлось голосом, который не замолкал ни на секунду, подсказывало Тиллю, что стоит взять обруч с собой. Послушав голос, юноша сгреб сверток в сумку, которую взял с собой только из-за этого самого предмета, данного цыганкой.

На улице его уже ждала Серафима, изъявившая желание пойти на «очищение» вместе с немцем. Она шла, смотря себе под ноги. Штефан за всю дорогу ни разу не взглянул на нее. Было раннее утро, и когда молодые люди подошли к воротам – те еще были закрыты. До начала рабочего дня было еще около трех с половиной часов. У тех же ворот их встретил настоятель. Впустив пришедших на территорию, патер велел тем идти за ним. В самом храме было так же пусто. Именанд провел посетителей через боковую дверь и залу, прямиком в катакомбы. Волнение Штефана нарастало, особенно когда те спустились в подземелье.

Священник вел пару по темным коридорам, пользуясь лишь тусклым фонариком. Аль Асад открыл необычайно массивную дверь, и вошел в небольшую комнату, посреди которой стоял каменный алтарь. На стенах висели какие-то записи, в нишах в стенах лежали стопки книг, в древних подсвечниках горели свечи.

Именанд велел девушке ждать снаружи, впустив в комнату только Штефана, и закрыв за собой дверь. Штефу же приказал лечь на алтарь. Парень послушно выполнил указание. Тилль был не из трусливых, но сейчас его сердце бешено билось и болело. Ужасный голос в голове буквально кричал, будто внутри черепной коробки парня сидел маленький человек, метавшийся во все стороны, и царапающий мозг изнутри.

Из-за отвратительного освещения парень видел лишь силуэт патера. Мужчина молчал, совершая какие-то манипуляции, стоя боком к юноше. Штефан краем глаза заметил, что тень, отбрасываемая священником, будто жила своей жизнью, меняя свои очертания. Неожиданно, вместо человеческой головы у тени она сменилась на точеную морду какого-то существа из семейства псовых.

Крик в голове становился отчетливее с каждым словом, а в нос стал бить аромат мирры, настолько сильный, что начинала кружиться голова. В руках мужчины что-то сверкнуло. Тилль впился глазами в этот блеск, как внезапно осознал, что в руках Именанда ни что иное, как кинжал.

Штефан не понимал, зачем он нужен, но интуитивно потянулся к сумке, которую подложил под голову, незаметно доставая обруч.

Голос в голове невероятно отчетливо и громко скомандовал: «БЕГИ!». Штеф, словно управляемый кем-то невидимым, вскочил, рванул вперед, защелкивая на шее патера обруч.

Аль Асад внезапно взревел нечеловеческим голосом, словно раненый пес, выронив кинжал, цепляясь руками за обруч, с силой сдавливающий шею мужчины. Кожа Именанда начала дымиться, и он рухнул на пол, извиваясь, подобно змее. Штефан выскочил в коридор, закрыл снаружи дверь на засов, схватил девушку за руку и рванул прочь по коридорам, в надежде найти выход.

Спотыкаясь в кромешной темноте, Фима и Штеф слышали позади себя глухие, но необычайно сильные удары, сопровождаемые диким ревом, словно по ту сторону двери был не человек, а как минимум, дракон.

Штефан, к собственному удивлению, достаточно хорошо видел в темноте, в отличие от девушки. Серафима не понимала, что произошло, и почему они бегут, но парень ее не слышал. В ушах била кровь, перекрикиваемая зловещим голосом, сердце колотилось на пределе, а ноги все несли и несли тело вперед.

***

Хоффман и аль Гази, вошедшие в храм, и только-только подошедшие к боковой двери, почувствовали что-то неладное, как вдруг ошейники у обоих парней затянулись, не давая даже вдохнуть, а тело стало бить током, что от них даже полетели искры. Шакир вцепился руками в ошейник и с силой рванул, избавляясь от него. Украшение брякнуло об пол и рассыпалось, а воздействие прекратилось. Лукасу же не хватило сил, чтобы сорвать злосчастную удавку, и мальчик грохнулся на пол, извиваясь и дергаясь от ударов тока. Он широко раскрыл рот, высунув язык, и царапая ногтями шею, в тщетных попытках прекратить мучения.

— Лука! — вскрикнул аль Гази, собираясь подойти и помочь, как вдруг услышал чьи-то быстрые шаги. Арабчонок схватил напольный подсвечник, и с силой ударил по ногам выбежавшего из-за двери человека, коим оказался Штефан.

— Беги! — успел выкрикнуть юноша, падая, и выталкивая вперед девушку. Плюхнувшись на пол, парень снова рванул вперед, но Шакир с размаху ударил Тилля стальным подсвечником по затылку, отчего последний почти потерял сознание.

Хоффман, видя убегающую девицу, не мог допустить, чтобы та попала за пределы храма, и потому, преодолевая нестерпимую боль, обратился в пса, во время чего ошейник внезапно лопнул, и рванул вдогонку, с необычайной скоростью. Мощные челюсти сомкнулись на запястье девы, и дернули назад. Пес стал упираться, пятиться назад, не пуская девушку. Кровь, брызнувшая из его горла, смешалась с кровью Серафимы, капая на каменный пол храма багряными кляксами.

Серафима отчаянно пыталась высвободить руку, предпринимая попытки открыть его пасть второй рукой, пиная пса и крича, нанося удары по носу животного — самой болевой точке собак, но все безуспешно. Вдруг за спиной раздался свист, Штефан истошно закричал: «ПРИГНИСЬ!»…

Но было поздно. Отрубленная голова Фимы покатилось по мраморному полу храма, оставляя за собой кровавую дорожку. Вслед за головой, с глухим звуком на пол рухнуло и тело.

Рядом с телом стоял Именанд, с окровавленным хопешем в руке. — М-да, удивил ты меня, Штеф, сказать нечего, — он бросил перед собой куски разломленного обруча, — И как ты только догадался применить эту штуковину… — мужчина переступил через тело. Взяв отрубленную голову за волосы, аль Асад вытянул руку с ней перед собой, — Бедная малышка Серафима… И ведь это из за тебя, Штефан, — лицо убийцы стало деформироваться, меняясь и превращаясь в голову черного шакала с ярко-голубыми глазами, резко контрастирующими на фоне черной шерсти.

Тилль с силой сжал зубы. Он был готов ввязаться в драку с настоятелем, если бы Шакир не удерживал его, придавливая коленом хребет, а стойкой подсвечника не давил на шею. Штефан безуспешно дергался, пытаясь вырваться. Мысли в голове смешались, голос, еще недавно с болью бивший в виски притих, а из глаз, заливаемых кровью, выступившей на месте удара, катились слезы.

— Ну -ну-ну, что ты, еще не все потеряно… — с наигранным сопереживанием произнес патер. — Что ты такое? — тихо проскулил Тилль. — Я? Именанд аль Асад, настоятель этой церкви… — Не ври! — взревел парень. — Ладно – ладно, не кричи. Я думал, ты хоть немного знаешь, как вы это зовете? Мифология, кажется... — Ты не можешь быть Анубисом! Не можешь! Тебя не существует! — То есть, я для тебя пустое место? — доберман, сидевший у ног мужчины, тяжело дыша, перевоплотился в подростка. Его рот был перепачкан кровью, а нос разбит. Он дышал ртом, часто шмыгая, и зажимая нос рукавом. Кровь не впитывалась в кожаную куртку, скатываясь и капая на штаны, ботинки и пол. Анубис передал Луке оружие, потрепав того по волосам, а сам взял голову девицы уже двумя руками, держа ее лицом к Штефану, — Сима, малышка, ты слышала? — голова вдруг открыла глаза, посмотрела на парня и заплакала, — Милая, скажи ему! — голова зажмурилась и стала шевелить губами, но звука не было, — А, ты же не можешь, я перерезал твои голосовые связки. — Серафима! — вскрикнул Тилль и с силой рванулся вперед, так что аль Гази чуть не свалился на пол, — Раз ты ее убил, так хоть не мучай ее! — А кто ее мучает? — шакал повернул голову лицом к себе, — Ты не молчи, если тебя кто-то мучает, слышишь? Моргни там, или язык покажи, — реакции не последовало, — Видишь, с ней все хорошо. Ну, если тебе не нравится ее голова отдельно от тела, то я могу приделать ее обратно, вернуть ее к жизни, и она снова станет тем же нежным цветком, что и прежде, и даже не вспомнит о том, что совершила небольшое путешествие в мир мертвых.

Штефан притих: — Что ты хочешь? — С этого и надо было начинать. Немного объясню ситуацию, чтобы потом не было вопросов. Когда-то давно я убил Сета, но какая-то частичка его выжила, и утекла на землю, вселившись в младенца. Этим младенцем оказался ты. В такой рулетке выиграл, что колесо фортуны бы к черту уехало на переплавку. — Ближе к делу! — Да ну дай мне поговорить – то! Так вот, этот осколок засел в твоем сердце, поэтому ты тогда в детстве и отрочестве не умер, как и сейчас не умер от удара светильником по затылку. Чтобы уничтожить этот осколок окончательно, его нужно пронзить… — он перехватил голову в одну руку, будто это была дыня, а не голова. Фима снова закрыла глаза. Дело в том, что шакал мог поддерживать жизнь в умерщвленных частях лишь держа их двумя руками. В свободной ладони материализовался тот самый кинжал. Анубис, как и его подопечные, мог хранить некоторые предметы внутри своего тела, разве что проводнику мертвых не было необходимости выламывать этот предмет из своих костей, как это приходилось делать аль Гази, — Пронзить этим кинжалом… — Я согласен, — твердо произнес юноша. — Шакир, пусти его, — скомандовал Асад, и помощник освободил Штефа. Парень поднялся на ноги. Анубис бросил кинжал аль Гази. — А если ты меня обманешь, и не оживишь Серафиму? — спросил Тилль, отряхиваясь. — Я не бог лжи, простите. Я не могу врать и обманывать, — Именанд оскалился, имитируя улыбку.

Шакир приготовился нанести удар, как вдруг Штефан остановил его. — Я сам, — отчетливо произнес немец. Шакир взглянул на господина, стараясь уловить его отношение к желанию юноши. Анубис кивнул, и кинжал был передан в руки Тилля.

Штеф взял оружие двумя руками, глубоко вдохнул и, устремив взгляд на Анубиса, всадил клинок себе в грудь, слегка снизу, под углом к ребрам. Парень стиснул зубы, чтобы не закричать, и лишь отрывисто выдохнул. Из раны пошла кровь, заливая одежду и пол под юношей. Начался пневмоторакс, характеризуемый сильнейшей болью, резкой одышкой и чувством страха, как у загнанного животного. Изо рта пошла кровь, сопровождаемая непроизвольным кашлем, из-за которого боль только усиливалась. Юноша пытался его сдерживать, но на фоне остальных симптомов это плохо получалось.

Кинжал вдруг засветился и стал нагреваться, поджаривая плоть. Из груди Тилля вырвался утробный рык. Не его самого, а того, кто был внутри него. — Что ты сделал?! — повторял голос. Изо рта и глаз Штефана вырвались лучи света. Он упал на колени, одной рукой продолжая удерживать рукоять клинка в своей груди, но вот вторая рука, не слушаясь хозяина, пыталась наоборот, вырвать лезвие. В здании поднялся сильный ветер, свечи потухли, а лампочки полопались, рассыпав на пол яркие искры.

Аль Гази, испугавшись, попятился назад, а Хоффман сжал в руках рукоять господского хопеша: — Господин, так и должно быть? — Ему нужно просто немного помочь, — Анубис присоединил голову девушки обратно к телу. Место рассечения стало затягиваться, а вся вытекшая кровь, как жидкий магнит, возвращалась в тело. Шакал подошел к юноше, не сводящего с него взгляда измученных глаз, но сильного духом, положил руку тому на плечо, удерживая тело на месте, а второй, взяв за рукоять поверх руки жертвы, с силой толкнул лезвие глубже внутрь. Голос взревел еще сильнее. Яркая вспышка ослепила всех присутствующих в зале, и резко потухла, а голос замолчал.

Безжизненное тело Штефана обмякло в руках Анубиса. Божество вынуло кинжал, и не глядя бросило его помощнику. Закрыв потускневшие глаза парня движением руки, шакал произнес слова из молитвы, которую читали над мертвыми, и осенил крестным знаменем юношу, опустив его на пол. — Пора собираться, — Анубис нахмурился. Послышался тихий стон. Девушка начинала приходить в себя. Лукас, стоявший около тела, с хопешем в руках подбежал к своему господину, закрывая нос ладонью. — А с ним что делать будем? — поинтересовался Шакир, вытирая клинок об рукав. — Он не виноват, что подонок Сет выбрал именно его, — божество вдруг открыло портал, — Нам пора домой.

Шакир ухмыльнулся в вскочил в портал первым. Анубис поднял бездыханное тело Тилля на руки, и вошел вслед за помощником. За ним же поспешил и Лукас. Последний раз взглянув на лежащую без сознания Альбац, он вздохнул.

Портал закрылся. Все связанное с этой троицей бесследно пропало, будь то фото, записка, или книга, оставшись лишь коротким воспоминанием в головах людей, знающих их. Девушка не помнила, как погиб Штефан, но она отчетливо знала – он мертв, внутренне скорбя. Полиция долго искала тело, или хотя бы какие-то намеки на него, но безуспешно. Родители парня были в глубоком горе, как и Шерман.

Эпилог

Лучи жаркого солнца не спасали даже в тени. Где-то вдалеке был слышен шум воды. Оттуда же, видимо, дул и легкий ветерок, хоть немного спасающий от зноя. Совсем рядом шелестели листья какого-то дерева, колыхалась трава. Кричали птицы.

— Анубис? Вот так встреча! И давно ты вернулся? — спросил подошедший мужчина с головой ястреба. Он сел на богато украшенный стул. Перья на его голове отливали горечавково-синим цветом, на передней части шеи и под клювом переливались перламутром белые перья, вокруг глаз же они были золотисто-желтыми, а над глазами, вместо бровей – красными. У него не было левого глаза, на месте которого зияла пустая глазница. На его голове был полосатый платок – немес, закрепленный на месте золотым обручем с уреем в виде змеи, а на шее красовалось массивное ожерелье, напоминающее воротник – ускх, на котором чередовались голубые, синие и желтые пластины. На нем был синий мужской калазис, поверх которого на бедрах поясом был подвязан белый драпированный схенти. На запястьях, плечах и лодыжках красовались синие браслеты-обручи с золотыми краями. — Здравствуй, Гор, — ответил крепкий мужчина с головой черного шакала, — Вчера, — он сидел на стуле, устланном шкурой леопарда. На его голове был золотой обруч с анкхом на лбу, вместо змеиного урея. На обруч крепился кусок полупрозрачной ткани, закрывающий светлые глаза Анубиса. На его шее тоже был ускх, но не так богато украшенный, как у собеседника, состоявший исключительно из синих пластин, и окаймленный золотом. На его плечах и лодыжках были такие же обручи, как и на запястьях — длинные наручи. На бедрах поясом из голубых пластин с инкрустированными крупными синими камнями был закреплен длинный, до колен, белый схенти. На ногах — кожаные сандали на нескольких ремнях, облегающих ногу. Рядом со стулом стоял длинный черный посох уас с раздвоенным концам и навершием в виде иероглифа, означающего власть, в виде головы животного бога Сета.

— Слышал, тебе удалось найти последнюю частицу Сета. Поэтому ты вернулся? — Да и да. Мне пришлось забрать его тело, чтобы воскресить, и вернуться, так как в том мире его теперь ищут, да и условия не располагали к тому, чтобы я вернул его к жизни там. — Почему ты вообще решил его вернуть? Убил и убил, а тело скормил бы сущности. Кстати, где охотник? — Жаль мне его стало. Не виноват парень в том, что мерзавец Сет выбрал его, а человек он хороший. Понравился он мне, — Анубис вытянул ноги под стол — Видишь вон тех собак? — он указал на дерущихся чуть поодаль псов. Один из них дрался уверенно, нападал, кусал противника, а второй лишь неумело клацал зубами, никак не успевая укусить изворотливого соперника, — Тот, что нападает – это и есть охотник. — А второй? — Второй - это мой подручный. Мальчишка, попал под обстрел в Египте в две тысячи четырнадцатом, я его и подобрал. — И что же, он оказался так же полезен, как охотник? — Он был моим поводырем в Европе, и помог выучить их язык. Периодически он был единственным моим достойным собеседником. — Он умен? — Для своего возраста. Но, он сообразителен, ему не нужно объяснять дважды. — Думаю, он может пригодиться Тоту. — Хочешь запереть подростка в душных архивах? Ему сейчас нужно немного свободы, пусть нагуляется. Как будто ты себя не помнишь подростком. А потом уже и в архивы можно. Он заслужил свою юность.

— Ещё бы я не помнил! Как мы с тобой соревновались на колесницах! — Я побеждал, а ты бесился, конечно помню, бежал жаловаться нашей матери, Исиде. — Не бегал я! — Гор издал короткий ястребиный свист, — И вообще, Исида тебе не мать! — Твой голос тебя выдает, — морда Анубиса изобразила улыбку, — Мать не та, что родила, а та, что вырастила. Временами я поражаюсь, как тебе удалось объединить Верхний и Нижний Египет, да еще и стать богом солнца и неба, при твоей-то юношеской натуре, — оскалился бог бальзамирования, — Хотя, чего еще можно ожидать от такого юнца, как ты… — он отвел морду в сторону, лукаво улыбнувшись, и слегка высунув язык. — Юнца?! — возопил ястребоголовый, вскочив с места. Анубис и ухом не повел, обернувшись к брату. — Я хоть и бастард, однако старше тебя, — он прищурил глаза, — Когда ты был зачат, я уже во всю собирал части Осириса по миру, вместе с другими богами, — он дернул плечами, усмехнувшись, — А твое поведение только подтверждает мои слова, братец. — Ты чертов провокатор! — не унимался Гор. Анубис вздохнул, подцепил пальцем вуаль на глазах, и приподнял. — Сядь, — скомандовал шакал, и ястребоголовый вдруг сел, щелкнув клювом от неожиданности. Мужчина опустил вуаль, и после недолгого молчания вновь обратился к брату, — Помнишь, как ты мне колесо выломал тараном на своём колесе? Врезался в меня, так моя площадка чуть в труху не рассыпалась. — Конечно помню, ты тогда умудрился отстегнуть лошадей от кузова, и вскочить им на спины – так и ехал, стоя на них, как владыка морей на морских коньках. Поражаюсь, как ты вообще не получил копытом по морде, пока резал трос на дышле. — Ты сделал мне услугу, испортив колесницу, можно сказать. — Почему? — Сбросил с лошадей вес. Им стало легче бежать, вот я и вырвался вперед. — Я об этом и не подумал даже… — Зато я сообразил. Но это тебе не в обиду, ты никогда не был достаточно сообразителен. — Ты просто завидуешь, что у меня выше положение, чем у тебя, бастарда. — Негодую, скорее, ибо меня с поста владыки подземного царства сместил собственный отец. Я — бог смерти, проводник мертвых, судья, а царь – он, — Анубис перевел взгляд на все еще дерущихся и бегающих друг за другом собак, — С другой же стороны, он дал мне свободу перемещения. Времена изменились, и в моем суде уже нет такой острой необходимости, поскольку люди ушли от старых богов, последовав за евреями, однако, они все еще не бессмертны, и Осирису всегда есть, чем заняться. — Хочешь сказать, что про нас забыли? — Нет, не забыли, и никогда не забудут. Нам просто уже не поклоняются, как раньше, нас не боятся. Но помнят и проявляют живой интерес. Особенно дети и ученые.

— Кстати о детях, а мальца, которого ты подобрал в Египте, разве не будут искать, как того, что ты принес сюда? — В той же перестрелке погибли его родители, а прибыл он именно с ними. Сам подумай, будут ли искать подростка в чужой стране? После бойни его следы затерялись, он считается пропавшим без вести, а вылетел он в Европу вообще как собака. У него даже документов нет. — Документов? — Бумаги, удостоверяющие информацию определенного значения. Иными словами, доказательство, например, что его имя именно Лукас, а не Сулейман. Без них люди и шага сделать не могут. — Но как же ты тогда его вывез, для этого не нужны бумаги? — Ну, как на пса у него есть они, хотя и те фальшивые, но как на человека — нет. Однако, был один случай, когда его узнала его родственница. — И как же ты выкрутился? — Сказал, что Лука — мой сын. Приемный. — И она поверила? — Мальчишку переломало после нескольких лет жизни со мной, он изменился. Да и подрос он. — Могу себе представить, насколько. С тобой кого угодно переломает. Иногда даже физически, в прямом смысле, — он потер полоску на своем клюве, которая когда-то была трещиной.

— А нечего было мне под зубы попадать. — Так ты сам на меня бросился тогда! — Я негодовал из-за произошедшего. Я сыграл далеко не последнюю роль во всей истории с Сетом, а в итоге победителем Сета назвали тебя. — Потому что я не бастард. — Резонно, но нет, — вдруг под его стул забился доберман – Лука, и за ним был готов уже юркнуть пес–Шакир, но Анубис вдруг отшвырнул обидчика ногой, — Если бы не Исида – я бы тебя разорвал в клочья тогда. — Спорить не стану, — ястреб отвел взгляд в сторону, — Хотя, мы с тобой и до этого часто дрались. — И не только мы с тобой. Монту нас всех муштровал, натравливая друг на друга, как охотничьих псов, в целях воспитания. — Забавно слышать подобное сравнение от того, у кого на плечах собачья голова, — хохотнул ястребоголовый, приоткрыв клюв. Анубис оскалился, предупредительно зарычав, — Но это дало свои плоды, разве что, ты все равно не можешь меня победить в бою на хопешах. — Хотя первое время у меня были большие успехи, чем у тебя, однако, потом у меня все больше времени отнимало изучение трав, ядов и способов бальзамирования, и я стал больше полагаться на свои зубы. Ты-то своим клювом только визжать можешь. — А еще могу выклевать тебе глаз. — Коротковата клевалка, это под силу скорее Тоту.

Отшвырнутый пес подполз к ногам шакала на животе, скуля и виляя хвостом, словно прося прощения, однако, по тому, как сверкали его глаза, становилось понятно, что он просто ищет способ подобраться к ищущему у господина защиты Хоффману. Бог ядов жестко наступил псу на голову, придавив к земле. Тот заскулил громче, повалившись на бок, в знак покорности: — Покажи мне их, представь, — Гор кивнул на собак. Анубис слабо кивнул, и тут же под стулом оказался мальчишка. — Вылезай, — скомандовал мужчина, и Хоффман вскочил на ноги, едва не ударившись головой о стул, и вытянулся по струнке, — Не рыпайся так, я второй раз перебитый нос тебе лечить не буду, - обратился он к подростку. Тот машинально потрогал вправленный нос, на котором остался только небольшой синяк, указывающий на травму, - Это Лука, — представил мужчина Гору своего подчиненного. — Как ты о нем заботишься, вот это да, — заметил собеседник Анубиса, — Брату готов голову откусить в любой момент, а ему нос вылечил. Ты не забываешь целовать его в лоб перед сном? — подтрунивал он над Анубисом, наблюдая, как тот сдерживает накатившее раздражение.

— Это же Гор! — воскликнул Лукас, но тут же зажал себе рот руками, поняв, что поступил некультурно, — Извините! — Так ты осведомлен о том, кто есть кто, — он улыбнулся глазами, поскольку клюв не позволял выражать эмоции ртом. — Я… я много читал о египетских богах, — он стоял, впившись глазами в ястребоголового бога, и не веря тому, что видит. Мальчишка не заметил его присутствия раньше, поскольку был слишком поглощен дракой с Шакиром. Он впервые оказался в этом мире, и лишь только попав в него прошлым днем, провел несколько часов в ступоре от шока, при лицезрении древних построек, видов, речи, и прочего. Вопрос же языкового барьера был практически сразу решен с помощью Тота, которого Анубис попросил помочь с этим. Лука, увидев перед собой человека с головой ибиса, едва не потерял сознание от удивления. Одно потрясение увиденным шло за другим, когда юнец вдруг стал понимать речь говоривших и, кроме того, смог говорить на их языке сам. Для аль Гази же эта среда была знакомой и родной, хоть он и был умерщвлен сразу после рождения, однако, он принял окружающее сразу, поскольку животные более неприхотливы к смене места обитания, особенно если существо не совсем умное, как Шакир. У него не возникало никаких вопросов относительно мира и его обитателей — он принимал все, как есть. — А у тебя интересная внешность, — заметил Гор, — Нетипичная для наших мест. — Я европеец, — объяснил юноша. — Все в твоем краю выглядят так? — Примерно, однако наши люди очень разнообразны… — у них завязался разговор, во время которого Хоффман рассказывал о том, какие люди живут вне Египта, и что там дело не обходится исключительно карими глазами и черными жесткими волосами. — Эй, Анубис, а как ты выглядел? — спросил вдруг ястреб. Шакал вздохнул, как его морда начала деформироваться, превращаясь в лицо аль Асада. — Вот так, — он отстегнул вуаль с глаз, демонстрируя все те же бледно-голубые глаза, до этого практически невидимые за белой плотной вуалью, сливаясь с ней. Гор приоткрыл клюв, и подался вперед, опираясь локтями на стол. — И как ты выбрал себе такую внешность? — Собирательный образ с наших людей, — под «нашими» он имел в виду древних египтян, — С примесью тех, кого я первым увидел, как только попал в мир людей. Ими оказались иностранцы, ученые, поэтому лицо у меня странное, для выходца из тех мест, — пес под его ногой продолжал тихо скулить и вилять хвостом. Именанд взглянул на него, и убрал ногу. Перед ним вспыхнуло облако черного песка, явившее собой Шакира в человеческом обличье. Он все так же лежал на боку, и, подтянувшись на руках, припал лицом к ноге Анубиса, как тот его снова оттолкнул, поежившись. — Что с ним? — спросил Гор, удивленно глядя на происходящее. — У него мания на господина, — пояснил Лукас. — Он будет припадать к моим ногам и биться в экстазе, даже если в этот момент я буду вскрывать его и вынимать кишки, — добавил Именанд, — Это именно тот случай, когда слуг выбирать не приходится. Если бы я знал всех мумий при жизни, то выбирал бы крайне дотошно. — У меня закралось подозрение, что от него было больше проблем, чем пользы, — Гор с отвращением смотрел на кривлянья аль Гази. — Не то чтобы, — возразил Асад, — Он чаще где-то слонялся по городу, и приходил только по зову, или когда самому в голову взбредало.

— Господин, — подал голос Лукас, неотрывно разглядывающий наряд Анубиса, особенно головной убор и вуаль, — Почему Вы носите вуаль на глаза? — Это своеобразное наказание для него, — ответил Гор, — Чтобы не гипнотизировал, лишний раз. — Да, — протянул Анубис, — Этот кусок тряпки мешает моему воздействию на смотрящих. Тут, в мире богов, я гораздо сильнее, чем в твоем мире, и мои глаза активны практически постоянно. — То есть, Вы постоянно кого-то гипнотизируете? — Вроде того. Меня заставляют носить ее при вышестоящих богах, чтобы я не натворил чего-то дурного с ними. — Не занял трон, например, — прокомментировал ястребоголовый. — И не только. В юности я плохо это контролировал – с тех пор и ношу. Сейчас же ношу исключительно в целях безопасности господ, — он с некоторым пренебрежением произнес слова «господ», слегка его протянув. — Но ведь у Вас не должно быть этой способности, — уточнил Лука.

— Он украл папирус в юности, с рецептом зелья, — ответил Гор, посмотрев на мальчишку, а потом снова на Анубиса, — И не вернул. — Я его съел, — Именанд оскалился. — То есть, рецепт утерян? — спросил Хоффман. — Я его помню. И его создатель помнит, но никто из нас его не выдаст. Создатель — из вредности и обиды за утерю, я — из соображений выгоды, — ответил Асад. — Из-за зелья у Вас голубые глаза? — не унимался мальчишка, желая узнать как можно больше, пока есть возможность, — Или цвет радужки Вы тоже взяли от ученых? — За любое заклинание надо платить, — вздохнул Асад, — Лишь только я выпил зелье – мои глаза так заболели, что я был готов вырвать их, и навечно ослепнуть, лишь бы прекратить эту боль. Я мог бы сравнить это с тем, как в твоем мире человеку делали бы операцию на глазах без наркоза и обезболивания, — Лукас, слушая это, поморщился. Однако, Именанд не сказал, какую еще плату он принес за способность. Он лишился маскировки, и теперь все могли видеть, когда он не только подчиняет кого-то своей воле, но и, в принципе, использует свои силы, поскольку то самое ледяное свечение возникало в любом случае. — О да, я помню день, когда впервые увидел тебя, после произошедшего, — присвистнул Гор. Он обернулся к мальчишке, обращаясь к нему, — Раньше у него были обычные, собачьи глаза. Карие такие, невзрачные. А тут он пропал на неделю, а глаза вдруг стали почти белыми. — Всю эту неделю они были багровыми, если тебе интересно, — хмыкнул Именанд, — Я смотрел на свое отражение в миске с водой, и видел, как темный пигмент словно съедается чем-то. — Я даже подумал, что ты ослеп наконец-то, — встрял ястребоголовый. Верхняя губа Асада дернулась, как дергаются губы собак, когда они готовы вот-вот оскалиться, зарычать, или броситься. — Я тоже так думал. Видел я весьма скверно, и только радовался, что мне больше не придется наблюдать твою скользкую физиономию. — Я и сейчас могу тебе это любезно устроить, — Гор раскрыл клюв, и завел плечи назад, напрягая спину, словно птица, раскрывающая крылья.

— А где все папирусы, которые Вы хранили в книгах? — вклинился Лукас, отвлекая внимание на себя, чтобы боги не подрались. — В библиотеке, их раскладывают по местам, — буркнул Анубис, меняя позу в кресле, и положив руки на подлокотники.

— А что за книги? — отвлекся от вражды Гор. — О том, как устроен мир людей, в основном. Их я тоже оставлю, они будут актуальны ближайший век точно, — Анубис умолк, задумавшись. Он провел языком по клыкам, не открывая рта, и вдруг снова заговорил, — Знаешь, с кем меня отождествили греки? — Теряюсь в догадках, — ответил Гор, положив голову на кулак. — С Кроном, или, как его звали римляне, Сатурном, — оскалился в улыбке мужчина, — Верховным божеством. — Которого сместил с трона собственный сын, — уточнил Лукас, а, поймав на себе озлобленный взгляд хозяина – вздрогнул. Гор раскрыл клюв и издал несколько протяжных свистов, имитирующих человеческий смех. — А еще, — вспыхнул Именанд, — С Гермесом! С этим мальчишкой на побегушках! Торгашом! — он был крайне недоволен этим обстоятельством, стукнув кулаком по столу, после чего остыл, приняв расслабленную позу, — Хотя, я могу объяснить это тем, что он считается еще и проводником душ в мир мертвых. — А еще богом хитрости и воровства, — снова не удержался Хоффман. — Я тебя сейчас в лягушку превращу и скормлю Шакиру… — процедил сквозь зубы Асад, сжав пальцами переносицу и зажмурив глаза, выслушивая очередную волну смеха и свиста Гора. Мальчишка напрягся всем телом, ожидая, когда же на нем затянется удавкой ошейник, а когда этого не произошло – сильно удивился. Он схватился за шею, и обнаружил, что ошейника-то на нем нет. Он вопросительно посмотрел на Именанда, а потом на Шакира. Увидев, что и на аль Гази нет ошейника, он вспомнил, что эти атрибуты лопнули на них еще в храме, а заново их Анубис накладывать почему-то не стал.

— А почему мы без…? — немного осмелев, спросил юнец, жестом показывая на шею. — А зачем он тебе тут? — мужчина непонимающе посмотрел на подопечного, — Тебе нравится ходить с удавкой на шее? Или любишь ощущения удушья? — Нет-нет! — воскликнул мальчик, выставив вперед руки, — Я просто удивился. И на Шакире же нет его. — Они были нужны в мире людей, чтобы вы двое даже думать не могли о побеге от меня, а тут вам бежать некуда. Я всегда знаю, где вы, да и без моей помощи, или помощи другого бога вам не сбежать, а я вас не выпущу. — Но почему мы смогли сорвать их в церкви? Я думал, это невозможно. — Так и было, пока поганец Тилль не накинул на меня обруч, и не запер в катакомбах, — услышав это, Гор издал сдавленный свист, сдерживая смех. — Тебя знатно облапошили, я посмотрю, — прошептал он, прикрывая клюв рукой. Именанд бросил на него обозленный взгляд, нахмурившись. Кашлянув в кулак, он продолжил. — В твоем мире моя сила ограничена, и потому, в тот момент, мне пришлось вас временно отпустить, чтобы потратить силу, затрачиваемую на удержание вас, на освобождение. Я мог погибнуть, — он сложил руки на груди, дернув плечами, наблюдая за довольным выражением глаз Гора. — А что это был за обруч? — спросил Лука. — Артефакт, способный задержать и даже убить бога, — он жестом подозвал слугу и приказал принести разломленный им артефакт. Вскоре, на столе перед Гором лежали те самые обломки. Ястребоголовый нахмурился, беря их в руки и осматривая, — Сломанный он не представляет опасности. — Интересно, как этот «Тилль» достал его, — задумчиво произнес бог. Лукас, наблюдавший за происходящем, вдруг замер, на что-то уставившись. Именанд взглянул на него, а после перевел взгляд в ту сторону, где находилось что-то, приковавшее к себе взгляд подопечного. Им оказался Тот – бог знаний с головой птицы ибис. — А, Тот, здравствуй, — поприветствовал его араб, оскалившись в улыбке, не изменив при этом выражения холодно-надменных глаз, — Лука, ну что ты так замер, как будто впервые его видишь, — он толкнул мальчишку в бок, и тот снова вздрогнул, выходя из оцепенения. Ибисоголовый был одет так же, как и Гор, разве что, чуть менее богато. Перья на его голове были – как и следует им быть у египетского ибиса – пыльно-черного оттенка, и совсем не блестели. Такого же оттенка бы и клюв Тота. Лишь только черные птичьи глаза поблескивали на солнце, иногда показывая черные сужающиеся на свету зрачки, еле отличимые от темно-карей радужки. Он взял в руки обломки, вертя их в руках. — Вы двое еще не сожрали тут друг друга, я смотрю? Я удивлен. — Как ты разговариваешь с отцом?! — вспылил Гор. Асад закрыл лицо, вздохнув, предвосхищая семейную перепалку между вспыльчивым Гором и рассудительным Тотом. Вдруг к уху Именанда наклонился Лукас, прошептав. — Если Вам интересно – Тота тоже отождествляли с Гермесом, — произнес он. Именанд обернулся на мальчишку, подняв брови, а затем – на Тота, найдя предлог встрять и прекратить пререкания родственников. — Дорогой племянник, а мы с тобой родственники не только кровно, но и по несчастью, оказывается, — подал голос аль Асад. Гор резко замолчал, отвлеченный братом, непонимающе смотря на него. — По какому же несчастью? — спросил Тот. — Нас двоих одинаково отождествляют с Гермесом, — глупее предлога и придумать нельзя было, однако Анубис терпеть не мог ругань и споры, если он не был непосредственным участником «дискуссии». — Вас я понимаю почему, но почему меня? И откуда эта информация? — От моего подопечного, — Асад указал на стоящего позади Хоффмана. Лукасу стало не по себе, оказавшись в центре внимания. — Я читал об этом… — неуверенно произнес Лука, почему-то побаиваясь ибисоголового, — «Быть может, это потому, что я не могу угадать в его лице хоть что-то человеческое...» — подумал он. Смотря на Гора или морду Анубиса, он, с переменным успехом, однако, мог, хотя бы приближенно, представить, как их лица выглядели, будь они людьми. С Тотом же такого не выходило. — И где же ты об этом читал? — тот впился в лицо юнца немигающим взглядом. Его голос был спокоен и безэмоционален, что наводило на подростка еще больше страха. — В книгах. Многие из них господин переместил сюда. Я могу показать. — В них очень много того, что могло бы тебя заинтересовать, Тот, — добавил Асад, — Лука многое знает об устройстве современного мира, и может рассказать.

— Кстати, на счет побега твоих шавок, — встрял Гор, — А что, если их кто-то другой выпустит обратно в тот мир? — Их скорее убьют, чем станут возиться с организацией побега, — хмыкнул Асад, — Да и как им выжить без меня там? Лука – подросток без семьи и средств к существованию, ему прямая дорога – в дом сирот, — он обратился к Хоффману, — И я не думаю, что ты хочешь стать воспитанником данного заведения, когда у тебя есть возможность жить тут, — Лука потупил взгляд, кивая в знак согласия, — Оказаться тут – огромная честь. Во время нашего верховенства сюда попадали лишь достойнейшие, подтверждающие свое право оказаться тут на протяжении всей своей жизни, — мальчик завороженно слушал, посматривая на окружающий его ландшафт. — А второй? — спросил ястребоголовый, моментально испортив всю атмосферу величия, навеянную Анубисом. Именанд махнул рукой. — А второму нет жизни без меня, черт бы его побрал.

— То есть, Вы больше не сможете нас наказывать…? — с надеждой спросил Лукас, подняв взгляд. — Рано радуешься, — хохотнул Гор, приоткрыв клюв, — Не недооценивай его. Говоря о мире людей, что у них с едой? — ястребоголовый перевел тему, все еще немного подрагивая от смеха. — Она очень разнообразна, но мне порой не хватало простого кошари. — По-моему, Вы вообще крайне редко что-то ели, — тихо заметил Лукас. — Да, но я не могу не отметить кофе. Я думал, что это что-то вроде салепа, но, оказалось, что это далеко не так. — Ты пьешь эту гадость – салеп? — Гор брезгливо прищурил глаза. Тота привлекла стопка книг, которую слуги еще не успели отсортировать и унести, стоящая у стены. — Больше не буду, по крайней мере ближайший век, — он хохотнул, дернув плечами, — Надо было побольше взять с собой из мира людей, но времени как-то не хватило. — Есть повод вернуться, — ястребоголовый сел ровно. — И снова обрадовать тебя своим отсутствием? — Твои двенадцать лет жизни на Земле для нас соизмеримы с парой недель, если не дней, — Гор сложил руки на груди.

— Двенадцать? — удивился Хоффман, — Но ведь вам было больше тридцати лет. — Внешне, мой мальчик, внешне, — Асад потрепал того по волосам, — До встречи с тобой я всего три года провел на Земле. — Но как же ты тогда так быстро обжился там? — снова спросил Гор. — Я некоторое время наблюдал за жизнью смертных, и так же выучил язык современных жителей Египта. — Ты хотел сказать «язык египтян»? — От египтян осталось одно название – все смешались с арабами, турками... — отмахнулся аль Асад. — А оружие? — встрял вдруг в разговор Лукас, — Как Вы отреагировали на современное оружие? При мне Вы были так спокойны, будто для Вас это не было чем-то необычным. — Впервые увидев его, еще будучи здесь, я был удивлен, не более, но когда я попал в ваш мир, и столкнулся с ним лицом к лицу, и к тому же получил несколько ранений, я был в ужасе, — он покачал головой, — Первое время я поминутно вздрагивал во время атак, как забитый щенок, а потом привык, да и осознал, что, хотя изобретения человечества и шагнули далеко вперед, но оружие, способное убить бога, они все же еще не изобрели. — И как же ощущается ранение? — спросил Гор. — Если в тело попадает пуля, то это сравнимо с укусом пчелы – больно, но не смертельно, а затем появляется чувство жжения в месте ранения, и, собственно, боль, во всей красе. Больнее, когда в тело попадает осколок, или пуля разрывается внутри – там боль ощутима сразу, — сделал он акцент на «разрывается», затем переведя взгляд на Лукаса, — Я же правильно описал? — Я потерял сознание сразу после того, как меня начинили свинцом, поэтому о первых впечатлениях не могу ничего сказать, — он пожал плечами.

— Если смог потерять сознание, значит, это, действительно, ощущается не сразу, — добавил Гор. Он перевел взгляд на кушетку, а затем снова на Анубиса, — А что же будет с этим, третьим? — он кивнул на лежащего на диване Штефана, — Что ты будешь с ним делать? — Он станет моим слугой, наравне с этими двумя. — И что же они все трое будут делать? Тебе недостаточно уже имеющихся слуг, служащих тебе тысячи лет? — ястреб негодовал, зачем его брату новые прислужники, если его штаб слуг состоит из достойнейших представителей древних египтян. — Они пустые, скучные, — отмахнулся Именанд, — А это – свежая кровь. К тому же, когда Лукас будет в архивах… — Подождите! — воскликнул Лука, — Каких архивах? — Когда набесишься – пойдешь к Тоту в подручные. Ты же хотел учиться, нет? — он обернулся в сторону, где Тот, стоя у стены, листал книги, — Я подумал, что он мог бы стать твоим подручным, через некоторое время. Что думаешь? — Все очень может быть, — ответил Тот, переведя взгляд на дядю. — Да! — Хоффман вспыхнул, а его губы растянулись в широкой улыбке, — А почему не сразу к нему? — Юноша, тут столько интересного для тебя, пока ты молод! Успеешь еще! У тебя целая вечность впереди, — Гор присвистнул, улыбаясь глазами, глядя на Луку.

— Да. К тому же, ты смирился со своей долей, и никуда от меня не денешься, а в этом мире для тебя все загадочно и интересно. Другое дело – Штеф. Для него все мы — враги, и мир наш враждебен. Он далеко не сразу примет свою долю, — аль Асад оскалился, — Нам предстоят долгие споры. — А что будет с Шакиром? — спросил Хоффман. — А что с него взять? Собаке собачьи развлечения, пусть бегает, — отмахнулся Асад. — Через сколько этот… Штеф, — Гор медленно произнес странное для него имя, — Через сколько он очнется? — Ему нужно немного времени, чтобы прийти в себя, — ответил Анубис, — Но, думаю, его уже можно разбудить.

***

Юноша чувствовал, что он лежит на чем-то мягком. В воздухе витал тонкий запах мирры. Парень ощущал в своих мышцах необычайную силу, но ему не хотелось даже открывать глаза, боясь, что все происходящее вокруг – всего лишь сон. Вдруг, до боли знакомый голос патера произнес: «Открой глаза, Штефан!».

И юноша распахнул веки.