Перекрёсток

Часть 1. Чаз

Чаз вывел велосипед за калитку и запер её. Покатил по Кленовой, свернул на Северо-Восточную, с толикой раздражения и одновременно азарта поднялся по полого ведущей в гору извилистой Галечной, расслабленно проехал по Второй Лесной, прокрутил педали мимо неприятных приземистых лачуг, стараясь не думать об их прежних обитателях, вырулил на окружное шоссе, деловито промчался по обочине дороги, внимательно вглядываясь в стену деревьев из боязни пропустить нужный поворот. Вот и она, Булыжниковая.

Велосипед Чаз купил не так давно, но усиленно практиковался в езде на нём. По крайней мере, в таких вот случаях, когда ехать нужно не так уж далеко (не в другой городок, например), да в свободное время, да ещё по такой дороге… Плюс — нет боязни оставить дедовский «додж монако 500», слишком уж он шикарен для леса, слишком уж приметен. Ну и спортивная форма. Не последнее дело для полицейского. В конце концов, Нина… Чаз усмехнулся себе под нос. Встречались-то всего ничего, а смотри-ка…

Там, где Булыжниковую пересекала другая дорога, Сосновая, Чаз остановил велосипед. Прошёл несколько шагов и остановился, злясь на собственную нерешительность.

После того, как Келли покинул Олдер, у Чаза в голове — или что там соображает? — появилось ощущение, как будто что-то начало распутываться, узелки — развязываться. События следовали одно за другим.

Мэнни Аяла исчез сам собой, незаметно и бесшумно, словно призрак. Забежал к Чазу часа в три ночи, пожать напоследок руку, улыбнулся, сверкнув белыми острыми зубами, пробормотал что-то насчёт брата и семейных дел — и был таков.

Джордж О’Риордан в результате судебного процесса получил официальное разрешение видеться с дочерью без присутствия кого-либо постороннего и тут же переехал поближе к Лили. Поближе к Лили — и подальше от Олдера. Странно было видеть словно бы выжженную, сухую землю и пожухлую траву на месте его трейлера. Сперва Кайзер, потом Джордж — посёлок отщепенцев постепенно редел…

Стивена Шварца увёз Фил Декарт, Чаз надеялся, что к добру. После всего того, что произошло со Стивом и его матерью… Кому как не Филу знать, что это такое!

Сам Чаз потихоньку, очень осторожно, начал (вроде как) встречался с коллегой по полицейскому делу Ниной Теодоракис, но пока что дальше нескольких совместных ночей дело не шло. Хотя, вроде бы, всё было неплохо. Просто, наверное, Нина — слишком уж «свой парень», соратник. И, потом, служебный роман — это несерьёзно, как говаривал дед. Ну, хоть к велосипеду его склонила.

Всё возвращалось в свою колею. Кэп Бёртон как будто злорадствовал меньше, пусть до сих пор не сильно жаловал Чаза. Самодовольство, проскользнувшее на его физиономии после того, как он подписал увольнительную для Фила Декарта, было слишком явным.

Чазу не хватало Фила, тот был прекрасным напарником. Нина была хороша, но где уж тут обсудить рыбалку как следует или решающий матч!

Ну и, главное, — сны.

Сны, необычайно яркие, шли плотной чередой. Как будто кто-то взял старую заброшенную книжку-раскраску, расправил страницы — и смело начал рисовать прямо поверх схем: наложил нужные цвета, добавил светотени для придания объёма.

Доктор Джозеф Ван Дамм показал им альбомы Келли Марино, оставшиеся в лечебнице. Может быть, поэтому и сны стали такими? Как будто их раскрасил Келли?

Чаз тряхнул головой. Мысли разбегаются. На удивление сложно сконцентрироваться в этом месте. Как он раньше этого не замечал?

Раньше оно по-другому было, тут же отозвался голосок в голове, раньше ты тут другим был.

Чёрная Луна ушла, их триединство — Мэнни, Чаз, Стивен — распалось, а поодиночке чары не работали. Или если работали, то как-то не так. Быть одной третью чего-то большего — это хорошо в единении и не так весело в одиночестве.

Дом, напомнил себе о цели визита Чаз. Тихо выругался себе под нос — «Что же ты меня за нос водишь!» — выпятил губу и, набычившись, пошёл вперёд с велосипедом вместе. Ладно, вот тут можно остановиться: обзор хороший.

Дом стоял чуть в отдалении от дороги точно так же, как стоял все эти годы, когда Чаз о нём не знал, а потом знал, но не придавал значения этому знанию, а потом ассоциировал с убийством Бетси Ковальски, Чёрной Луной и ужасом в глазах Кайзера. Немой свидетель. Уж он-то точно видел, кто именно убил Бетси, видел всё своими запавшими пустыми зенками.

А ведь и правда как будто смотрит. Хотя кому смотреть? Всё заросло, никаких следов человека.

Оглянувшись — дорога пуста — Чаз прислонил велосипед к высокой осине и сделал несколько осторожных шагов по направлению к дому. Ну же. Чего ты боишься? Сегодня прекрасный солнечный день, голубое небо, облачка словно рваная вата, весело сияют… И это просто старый дом. Заброшенный старый дом.

Чаз уже искал информацию в архивах, но ничего толком не нашёл.

Шестьдесят лет назад дом принадлежал тогдашнему хозяину лесопилки (мистеру Р. Блэкуэллу), который по какой-то причине продал своё дело компании «Северо-Восточные заготовки» и уехал из Олдера. Что интересно — информации о том, выставлялся ли сам дом на продажу или предлагался в аренду, не было, стало быть, не продавался и не сдавался. Похоже, мистер Блэкуэлл просто оставил его — и всё.

Место завораживало и отталкивало одновременно.

Казалось мирным и грозным. И, что бы Чаз не успел надумать себе раньше, когда размышлял об этой очередной поездке, очередном визите, оно было каким-то другим. Коробящим. Как если бы вы всё время думали, что дом зелёный, а он красный и всегда таким был.

Чаз пытался вспомнить, как это место ощущалось, когда он с двумя другими был здесь в пору Чёрной Луны. Оно не было пустым, это точно… Вернее, его пустота не была связана с отсутствием иных существ, пустота являлась самым прямым следствием присутствия некоего…

Некоего…

…присутствия.

Чаз тряхнул головой, прогоняя звон в ушах; посмотрел в небо — всё такое же голубое и ясное, просвечивает сквозь кроны деревьев. Опустил глаза и лишь спустя некоторое время поймал себя на том, что пристально смотрит на дом, едва его замечая при этом, словно это картинка-головоломка, где изображение как бы впечатано в фон и складывается из отдельных неприметных деталей.

В одном из ярких снов, посетивших его после ухода Келли, — именно во сне, а не когда их было трое под чарами Чёрной Луны, — в доме обитала вполне конкретная сущность. Невидимая, огромная, она занимала всё имеющееся пространство. Насколько Чаз мог понять, у этой сущности имелись здоровенные длинные щупальца, которые высовывались из всевозможных отверстий — дверных и оконных проёмов, дыр и щелей. На его глазах одно из таких щупалец схватило взрослого мужчину, подняло его на несколько метров над землёй и раздавило… Если подумать, что сущность была невидимая, то может показаться странным, что Чаз настолько хорошо был уверен, чем именно и как она действовала. С другой стороны, сны на то и сны, там и объяснять не надо никогда.

Подойти к дому?

А вдруг оно… там? Выжидает?

Внезапно почувствовав сухость во рту, Чаз потянулся за бутылкой с водой.

***

Маргарита положила последнюю карту и, подперев щёку, принялась размышлять над раскладом. Кто-то явно мог ей помочь. Рыцарь дисков на тёмном коне…

Бросив взгляд за окно, она успела уловить промелькнувший силуэт Чаза Макмануса на чёрном велосипеде. Сверилась с картами. Посмотрела на часы.

Встала, собрала карты в колоду и перетасовала их. Позиции расклада успели хорошо отпечататься в натренированной памяти — взгляд у Маргариты был цепкий.

Вздохнув, ведьма достала с кухонной полки латунный таз, наполнила его родниковой водой из канистры. Покопавшись среди бумажных свёртков, хранящихся в пластиковом пищевом контейнере, нашла нужный и, вытащив оттуда несколько коротких волосков, подожгла их над тазом, уронив пепел в воду. Облизнула указательный палец и макнула туда же, перемешивая содержимое таза, шепча подобающие случаю слова. При помощи пипетки аккуратно набрала небольшое количество получившейся жидкости и перелила в бутылку. Остаток осторожно вылила в раковину.

***

Хрустнувшая сухая ветка едва не заставила его подпрыгнуть от неожиданности, но это была просто белка. (Замечал ли он раньше, насколько здесь тихо?..)

Потом лицо Чаза окаменело, стало пустым, а глаза, потеряв взгляд, уже бессильно смотрели не на дом даже, а куда-то в середину воздуха.

— Ночью? — переспросил Чаз и, подумав секунду, кивнул. — Хорошо. Ночью.

После чего развернулся, оседлал велосипед и спокойно направился в обратную сторону.

Белка с интересом проводила его своими глазками-бусинками, а затем вернулась к прерванному занятию — перепрятыванию утащенного невесть откуда грецкого ореха.

Так что теперь Чаз Макманус уверенно прокатил по нужным улицам –– всё время чуть вниз, вниз, дорога постепенно понижалась (поэтому ехать обратно всегда легче, чем туда, к дому). Изредка встречающимся знакомым лицам Чаз молча улыбался (Ди-Ди Брегло чуть не съехал в кювет, увидев эту улыбку на лице полицейского).

Добравшись до собственного обиталища, Чаз всё так же спокойно и уверенно занялся обычными делами: починил наконец старое кресло-качалку (действуя исключительно на автопилоте), приготовил и съел обед (не ощущая вкуса), посидел перед телевизором (не включая его).

У Келли Марино когда-то был небольшой комикс, буквально на пару разворотов, о том, как некий персонаж проживает целый день на «автомате», в то время как его дух находится совсем в другом месте. Идея была на целую серию подобных историй, с общим финалом и Великой Битвой Духовного Фронта, но издательство её не приняло.

***

Чаз пришёл в себя. Сперва ему показалось, что он попал на дно какого-то тёмного водоёма, может быть, бассейна, — всё вокруг было тёмно-синим и глубоким — и лишь спустя несколько мгновений он осознал, что сидит на диване в гостиной собственного дома. Фотография деда внимательно следила за ним своими жёлтыми глазами.

— Чёрт-те что, — пробормотал Чаз.

В этот момент он услышал стук в дверь.

— Закрыто! То есть, открыто! — крикнул Чаз.

Стук повторился.

Наверное, всё-таки закрыл... Бормоча себе под нос, Чаз встал и прошёл в прихожую.

В какой-то момент ему подумалось, что за дверью будет стоять Фил или Келли — глупо, конечно, но ведь случаются же иногда странности на свете? Стук раздался снова.

— Да открываю уже! — раздражённо отозвался Чаз, распахивая наконец дверь.

Да так и замер с полуоткрытым ртом.

Это, конечно, был не Фил Декарт, вовсе нет. И не Келли Марино. И даже не Нина Теодоракис. На пороге стояла, мило улыбаясь (Чазу пришло в голову, что она сама обозначила бы это словом «мило») Маргарита Трэвис. Или не Трэвис? Какое у неё там имя? В руках она держала бутылку шампанского. Если предположить, что такие люди, как Маргарита, вообще пьют шампанское. На нежданной посетительнице был тёмный плащ, украшенный на лацкане массивной неопределённо-тёмной же брошью из бисера и кружев, что продают на ярмарках рукоделий. Маленькая сумочка через плечо. Чаз перевёл взгляд вниз и приподнял бровь: Маргарита была в старомодных, но хорошо сохранившихся туфлях-лодочках на небольшом каблучке. Примерно такие же были когда-то у Чазовой бабушки Роберты.

«Одета нарядно», — пронеслось у Чаза в голове.

Маргарита кашлянула.

— Я думаю, было бы удобнее пройти в дом, — сказала она, явно попытавшись смягчить свой обычно ехидный тон.

— Да, да, конечно! — Чаз отскочил в сторону, пропуская ведьму.

Ещё и надушилась, отметил он про себя, хорошо, что запах несильный… но приятный…

Быстро оглядевшись (поздний вечер или уже ночь вовсю? Куда только делось время?), Чаз вошёл внутрь и захлопнул дверь.

Маргарита успела пройти в гостиную и расположиться на диване. Бутылку с предположительно шампанским (хотя этикетки не было, а пробка выглядела не слишком новой) она поставила на столик возле телефона. Освещение от торшера было приятным, не ярким, но многое оставляло в тени.

Чаз остановился напротив гостьи.

— Чем имею честь служить? — спросил он и уже произнося фразу подумал, не слишком ли иронически она звучит.

— Ты сядь, — после долгой паузы сказала Маргарита, похлопав сиденье дивана рядом с собой. — Разговор есть.

Чаз пожал плечами и опустился. Аромат духов рядом с гостьей стал более явным.

Не зная, чем заполнить очередную растянувшуюся паузу, Чаз принёс два бокала и поставил их рядом с бутылкой.

— Ага, отлично! — кивнула Маргарита. — Наливай! — И тут же прикрыла один из бокалов ладонью:

— Мне нельзя.

— Почему это? — удивился Чаз. Он вытащил пробку из бутылки и принюхался. Пахло роскошно.

— Потому что, — отрезала ведьма.

— Как-то… не хочется пить в одиночестве… — тут же замялся Чаз, но Маргарита глянула на него снизу вверх своими тёмными глазами.

— Пей, — приказала она грудным голосом.

Противиться было неприлично. Чаз, почувствовав сухость во рту, налил немного вина в бокал, поднял к свету, приглядываясь, затем пригубил.

Бабушка Роберта пекла фруктовые пироги — с яблоками, вишней и черникой… Это вино было на вкус как пирог бабушки Роберты.

— Ну что ж. — Маргарита, поёрзав, устроилась поудобнее. — Полагаю, нам есть что обсудить.

***

Некоторое время спустя — часы на стене исправно тикали, торшер продолжал освещать комнату приятным светом, а в бутылке изрядно поубавилось содержимого — лишь одинокая капля крокодиловой слезой скатывалась по внутренней стороне стенки — Чаз обнаружил, что, несмотря на выпитое и напряжённый взгляд Маргариты, он всё равно трезв.

Если только не предположить, что в бутылке был компот (со вкусом бабушкиных пирогов).

Проглотив остаток из своего бокала, Чаз с лёгким вздохом опустил его на столик и не выдержал:

— Если ты действительно хотела меня напоить, надо было выбрать чего-то покрепче.

То есть, Чаз совершенно точно собирался это сказать, но вышло что-то вроде:

— Мммм, Маргарита, эт всё!

Ведьма сдержанно улыбнулась.

— По поводу твоей истории, — продолжал всё так же внутренне трезвый Чаз, стараясь не обращать внимания на то, каким образом звучали произносимые слова (и звуки вообще), — я вот что скажу: оставь ты это дело! Мало ли что там говорят твои карты… Я тебе говорю, что у меня в этом доме нет того самого мешка денег, который мне — по твоей версии — не нужен, а тебе может пригодиться!

— Тогда, может быть, ты предложишь другой способ? — Ресницы ведьмы дрогнули, бросая тени на глаза. — Может быть… — Она оглядела помещение. — Может быть, ты женишься на мне?

Чаз споткнулся на полузвуке.

Маргарита откровенно сказала ему, что беременна, и отчего-то Чаз не сомневался в её правдивости. Ещё он понимал, что на ребёнка нужно немало денег. Когда-то он даже был готов к подобному подвигу, да только у них с Мэнди не заладилось, ну вот совсем. Сейчас денег у него, конечно, хватало… если всё как следует рассчитать… А Маргарита… Чаз попытался оглядеть её исподтишка. Сегодня-то она нарядная, и даже очень… и пахнет приятно…

Кто-то громко клацнул зубами. Чаз, встрепенувшись, завертел головой, остановившись на портрете деда, который смотрел на него с каким-то особым неодобрением. «Мы, Макманусы, сыны человечьи», — его любимая поговорка. Не совсем правда, но что поделать. Бабушка Роберта с соседней фотографии глядела укоризненно. Маргарита изучала потолок.

— Мне эта… надо подумать, — выдавил наконец Чаз.

— Думай, — безмятежно отозвалась Маргарита, как будто заранее была уверена в том, что у неё всё получится. — А я, пожалуй, немного посплю. Потому что моя бабушка, — тут Маргарита выразительно посмотрела на портрет Роберты Макманус, — говорила обычно «утро вечера мудренее»!

Чаз не стал задавать вопросов, почему Маргарита решила лечь спать именно в его доме; этот вечер, как и прошедший день (а что-то ведь важное он планировал, только вот, что?) не походил на стандартный Макманусовский. А раз так, то ладно, пусть идёт как идёт.

Иногда — вот как сегодня — Чаз ощущал себя настоящим фаталистом.

Проводив даму в спальню и указав по пути расположение ванной комнаты, Чаз снова осел в гостиной, дабы как следует обмозговать всё происходящее.

Сейчас я тебе кое-что напомню. Тебе был двадцать один год. Дед посчитал, что немного «полевой практики» тебе не помешает и решил отправить тебя в Каникали. Там тебя наняли охранником на закрытую вечеринку. Ту самую, где произошла бойня, хотя в прессу каким-то образом не просочилось ни строчки. Чёрная Луна. Именно там ты встретил Мэнни Аяла и Стивена Шварца, вы были едины.

Чаз открыл глаза и рывком выпрямился в своём кресле. Портрет деда серьёзно смотрел на него со стены своими жёлтыми глазами, часы тикали, показывая 2:16. Чей это был голос?

Он заметил сумочку Маргариты на столике возле дивана, там же — пустую бутылку и два бокала, из одного явно пили, второй был чистый. Поднявшись, Чаз на цыпочках прошёл по комнате, по коридору, осторожно заглянул в спальню. Вот она, спит. Короткие тёмные волосы разметались по подушке, в лунном свете, когда глаза закрыты и молчит, очень красивая. Так же тихонько Чаз вернулся в гостиную.

Двадцать один — это же семь лет назад. Но почему же я этого не помню и почему я не узнал Мэнни и Стивена сразу же?

Потому что все они тогда ещё только начинали меняться. Всё верно.

— Бредовенько, — пробормотал Чаз, снова устраиваясь в кресле. Обнял подушку (вышивка бабушки Роберты, анютины глазки). И, собственно, почему я отказался от предложения Маргариты? Чем она хуже любой другой привлекательной женщины?

— Она сказала, что беременна. От того художника, Келли Марино, который не был сумасшедшим.

Эх, вздохнул Чаз, откладывая подушку и, встав, замер на некоторое время посреди гостиной.

— Может быть, это тебе, братец, нужен сеанс гипноза, а? — спросил он сам себя, глядя при этом на портрет деда, как будто ждал его реакции.

Портрет строго сделал знак глазами, Чаз от неожиданности плюхнулся обратно в кресло.

— Вот то-то и оно, Чаззи, — пробубнил Чаз себе под нос, — что-то ведь происходит, а ты даже и не в курсе. Ладно.

И тут он вспомнил про дом на перекрёстке.

Чёрт возьми!

Деньги, который он тогда заработал. Семь назад. Заработал, отложил и радостно вычеркнул из памяти до сегодняшней ночи. Так и не сказал об этом Мэнди. Да и нужны ли они были ей? Могли бы они исправить то, что с ними, в итоге, произошло? Жуткие деньги, кровавые, незадолго до смерти деда…

Он закопал их рядом с домом.

Нежданное воспоминание оглушило.

Семь лет назад он, ещё щенок, вернулся из Каникали с той набитой купюрами сумкой и чётким планом в голове: на растущей Луне закопать деньги на перекрёстке. Ох, какой уж тут «чёткий план», скорее, горячечный бред! Всё это казалось тогда слишком нереальным. Да и как это могло быть реальным? Как мог он быть семь лет назад в Каникали вместе с Мэнни Аялой и Стивеном Шварцем, если Мэнни его младше на четыре года, а Стивен — на одиннадцать лет? Ведь Мэнни тогда должно было бы быть семнадцать, а Стивену десять…

…вместе с тем, он помнил их взрослыми, и он был уверен, что это были именно они. Очередной яркий сон?

Хорошо. Чтобы убедиться в том, сон это или нет, нужно съездить к Перекрёстку и откопать деньги.

Чаза охватила дрожь.

Сейчас? Сейчас, Чаззи. Чтобы утром ты мог сказать ведьме: «Вот твои деньги!»

Твои деньги? Ну да. Не мои же. Её карты сказали правду…

Он поднял ладони, разглядывая, как будто на них всё ещё оставались следы крови.

А если это всё-таки сон, бред? Ну, тогда тебе надо будет поговорить с доктором Ван Даммом. Хорошо поговорить, честно.

Чаз немного успокоился, мысль о Ван Дамме вселяла крошечную надежду. Да и Келли в клинике, вроде бы, не страдал.

Ну, что стоишь? Пошёл!

Чаз вышел из дома. Постоял, вдыхая запахи ночи — ночь пахнет по-своему. Сперва он направился в сарай, где с дедовских времён хранился садовый инвентарь и прочие инструменты. Ведь для того, чтобы выкопать клад (назовём это так), нужна лопата. Лопату Чаз привязал позади велосипедного сиденья. Это было, конечно, не слишком правильно, но можно понадеяться, что ночью никто не заметит. Покончив с приготовлениями, Чаз вывел велосипед за калитку и запер её.

Покатил, постепенно разгоняясь, по Кленовой, свернул на Северо-Восточную, поднялся по тускло поблёскивающей в свете редких фонарей Галечной, проехал по Второй Лесной, словно тень промчался мимо живущих своей собственной ночной жизнью лачуг, вырулил на окружное шоссе и погнал по обочине дороги, ощущая по обе стороны от себя сумрачный лес. Вот и Булыжниковая.

Прислонив велосипед к дереву, Чаз отвязал лопату, опёрся о неё и задумался.

Ночной пейзаж — тёмный, плохо различимый лес с обеих сторон, чуть белеющая пыль дороги, иссиня-чёрное небо, усыпанное звёздами — походил на застывший фотокадр.

Теперь надо копать, тупо подумал Чаз, но не сделал ни шагу. Он ощущал, как под верхним слоем мыслей движется другой, скрытый, как бурная вода под плёнкой масла.

Например, он вдруг очень хорошо понял, почему ведьма пришла к нему именно сегодня. И почему именно сегодня он должен был вернуться сюда ночью. Он, правда, не был уверен в сроках беременности Маргариты (потому что разве не год назад Келли Марино пришёл в город? И разве не тогда они…), но и это каким-то образом укладывалось в общую канву правильности.

Копать так копать! — решил Чаз и снова не нашёл в себе сил сдвинуться. Что-то ему мешало. Что-то как будто заслоняло его глаза, и это была вовсе не темнота, темноты Чаз, как истинный Макманус, не боялся. Преодолевая сопротивление, он повернул голову в сторону дома. И замер на этот раз от ужаса: там, во тьме, что-то копошилось.

Что-то огромное, непонятное, не разглядеть.

Тысячи мыслей мгновенно пролетели сквозь голову, как электричество, ладони, сжимавшие древко лопаты, вспотели.

Чаз стоял, не шелохнувшись, не в силах отвести взгляд от неясного копошения в темноте. Только через несколько секунд, показавшихся ему минутами, а то и часами, к потомственному полицейскому и одной трети чернолунного оборотня начало возвращаться самообладание.

Обхватив древко поудобнее, так, что лопата превратилась в оружие, Чаз медленно двинулся к дому. Сложнее всего было сделать первый шаг, но дальше дело пошло уже легче. Любопытство постепенно брало верх.

Если бы сегодня было больше лунного света, он видел бы лучше в этой чаще, но ночь, как назло, выпала безлунной. Движения, которое так напугало Чаза несколько минут назад, больше не было видно, однако чем ближе он подходил к заброшенному дому, тем явственней ощущалась угроза, словно место было окружено невидимым грозовым облаком. Ночной лес был на удивление тихим, как будто тоже чуял опасность и не хотел из чувства самосохранения совершать лишних движений, способных привлечь внимание.

Чаз двигался осторожно, чуть пригнувшись, с лопатой наперевес, и успел дойти уже почти до самого дома, когда неожиданный удар сбил его с ног. Лопату он не выпустил из рук, и, свалившись на спину, инстинктивно выставил её перед собой. Как оказалось, правильно сделал, поскольку следующий удар обрушился как раз на древко. Толстая ручка — лопата была ещё дедова, а тот во всём любил основательность — крякнула, но выдержала, а сам Чаз от удивления открыл рот, потому как, несмотря на темноту, он был совершенно точно уверен, что ничего, могущего нанести этот удар, не видел.

И снова — удар! Пальцы, сживавшие древко, ожгло, как огнём, древесина треснула с громким звуком, но Чаз уже откатился в сторону. Следующий удар, пришедшийся всё на то же место, раскрошил мелкие ветви и примял лесную поросль. Глаза Чаза теперь уже совершенно приспособились к глубокому сумраку ночного леса и он мог бы поклясться, что тот, кто совершал нападение, был невидим! Не дожидаясь следующего удара, Чаз юркнул за толстый сосновый ствол и затаил дыхание. Жжение в руках не проходило, начали зудеть и ноги, ещё немного, и странное мурашечное чувство распространилось по всей коже. Чаз, не удержавшись, громкой ойкнул и, согнувшись пополам, схватился за живот. Чудесное вино Маргариты вместе с полупереваренными остатками ужина выплеснулось на корни высокой сосны, за которой он прятался, а сам Чаз упал на колени рядом. Что-то происходило с ним, что-то странное. Не в то время. Чаз мотнул головой, пытаясь отогнать неизбежное, внутренне сдаваясь…

А потом со стороны раздался вой — один, второй… К нему спешили на помощь.

Не раскрывая глаз, Чаз почувствовал, как свершается Трансформация, как в него влетает что-то ещё, как он становится одновременно больше — как существо, и меньше — как Чаз Макманус: оборотень-триада.

Когда составное существо открыло глаза, оно увидел то, чего не мог увидеть ни человек, ни обычный оборотень: огромное тёмное щупальце, которое, извиваясь, пробовало воздух в том месте, где лишь недавно находился Чаз, там, где до сих пор валялась треснувшая, но пока что целая лопата. Мгновенно подобравшись, тройной оборотень напрыгнул на щупальце и принялся терзать и рвать его когтями и клыками, всё его нутро радовалось от такой великолепной охоты. Щупальце попробовало втянуться обратно, туда, откуда вылезло — в оконный проём заброшенного дома, но не тут-то было. Тогда на помощь попробовали прийти другие щупальца, они лезли из всех возможных отверстий, но чем больше их становилось, чем быстрее скакал оборотень и тем более яростно и задорно отбивался, то крутясь, как волчок, то стремительно переносясь с места на место, словно чёрная шестиногая молния.

Сколько это продолжалось — сказать трудно; окружающий лес, замерев, следил за поединком, чёрно-звёздное небо глядело сверху тысячами глаз. Потихоньку тварь, засевшая в доме, начала выдыхаться: щупальца двигались тяжелей и медленней. Оборотень же продолжал скакать, словно мангуста в поединке со змеёй. Он проник уже внутрь развалин и бесстрашно нападал на всё, до чего мог дотянуться. Низкий гул, похожий на стон, вырвался из сердцевины сплетения щупалец, тварь задрожала, воздух вокруг неё постепенно начал светиться синеватыми отблесками, напоминающими электрические разряды: существо явно капитулировало. Дрожание, гул и свечение усиливались, оборотень отскочил, просочился каплей черноты в оконный проём. Вспышка голубого света — и воцарилась тишина. Оторванные куски щупалец слабо извивались, быстро утрачивая остатки жизни. Ещё минута, и они рассыпались в прах. Теперь дом был по-настоящему пуст.

Оборотень поднял заострённую морду вверх и победно завыл, обращаясь к ночному небу, к глубинам за ним, к лесу, раскинувшемуся по древним холмам, к костям внутри этих холмов. Волки подхватили этот вой, городские псы с радостью отозвались дружным лаем, а мерзкий мюкас-отщепенец, пробравшийся было на кладбище, в ужасе пустился наутёк, лепеча на ходу предостережения об опасности своим соратникам.

Затем триединая сущность распалась, две чёрные тени, скользнувшие в стороны, приняли образы молодых мужчин и улыбнулись своему другу.

— Мы услышали зов, — зубасто улыбаясь, сказал кудрявый длинноволосый мексиканец. — И решили проверить, не нужна ли помощь.

— Да, а помощь и правда оказалась нужна! — подхватил молодой человек с падающей на глаза чёлкой.

— Спасибо! — от души поблагодарил их Чаз. Мужчины подняли в знак прощания правую руку и исчезли, как это умеют делать все тени (даже самые тёмные).

Чаз полной грудью вдохнул духовитый запах леса. Тот постепенно наполнялся звуками — тихими, ночь всё-таки! — но очень живыми. Морок исчез.

— Ну что же, — напомнил себе Чаз. — Теперь осталось только выкопать клад.

Он пошарил в траве, пока не наткнулся на лопату, проверил, цела ли ручка (несмотря на то, что по древку шла трещина, она сильно не пострадала) и лёгкой походкой (отсчитав от угла дома ровно тридцать шагов) вернулся на перекрёсток.

Остаток ночи Чаз провёл, копая яму сперва в том месте, на которое вышел, затем на полметра дальше по дороге и, в конце концов, ещё на полметра ближе к центру. Он вспотел и устал, а когда лопата наконец наткнулась на что-то твёрдое, её ручка не выдержала. Дальше Чазу пришлось действовать тем, что осталось, но в итоге он всё-таки поднял деревянный ящик. Забросав землёй яму, Чаз при помощи лопаты вскрыл ящик.

В нём оказалась простая нейлоновая сумка, а в сумке — пачки купюр, перехваченные резинками, новенькие, хрустящие, как будто только из-под пресса. То самое кровавое золото…

Примотав сумку и обломки лопаты к багажнику велосипеда, Чаз пустился в обратный путь — хорошо ещё, что ехать надо было в основном под гору.

С первыми лучами солнца он взошёл на крыльцо своего дома. Постоял, сжимая сумку в руках — усталый, грязный, но довольный. А что, если…

Нет, помотал головой Чаз и вошёл в дом. Не нужны мне эти деньги. У меня работа, дом, «додж монако 500» и Нина…

А Маргарите пригодятся. Дети ведь, им всякое нужно…

Сможет ли ведьма справиться с такими деньгами?

Наверное, да.

— Она сказала, что это будет девочка, — произнёс Чаз в пространство и улыбнулся.

Жениться на Маргарите он уж точно не собирался.

На душе стало легче.

***

Таким образом, Маргарита получила деньги, заработанные Чазом Макманусом семь лет назад, — о чём он совершенно забыл, как и забыл о самой работе, — и это было даже лучше того, на что она смела надеяться. Работы по специальности в этом городке всё равно не было (Маргарита была талантливым химиком), а всё остальное не так уж привлекало (или всё-таки повесить вывеску «Гадание на Таро»? Карты её не обманули…). Кроме того, у неё была чёткая задача: выносить и родить здорового ребёнка, девочку, которую она назовёт Авророй. Она была беременна колдовским семенем — союз Ведьмы и Странника, как вам это понравится? А вынашивать ребёнка год с лишним? — но скоро всё завершится. У неё достаточно сил. Бедная Бетси Ковальски, она так и не поняла, чтó именно вывернуло её наизнанку: для того, чтобы понести от таких, как Келли Марино, в этом мире мало быть просто женщиной.

Но Маргарита, к счастью, была не просто женщиной.

И тогда, может быть, что-то станет на свои места (а Бетси Ковальски прекратит так настойчиво являться к ней в снах).

В глубине души Маргарита немного скучала по Келли. В принципе, она не была бы против, если бы он вернулся. На его картинках, конечно, много не заработаешь, но у мальчика была золотая душа. Жаль, что судьба не держит его долго на одном месте. Странник — это не годится для семьи.

В её снах на морской берег набегают волны, освещённые рассветным розовым солнцем.

Часть 2. Мэнни

Несмотря на все злоключения, происходившие с ним в жизни, Мэнни Аяла, в общем, был натурой оптимистичной и не уставал радоваться самым мелким приятностям. Этому его научил когда-то брат. Ясно было, что возвращаться прямо домой невозможно — Мэнни до сих пор был в розыске, и не только у полиции, — но ему хотелось ещё разок повидать могилу Энрике и, может быть, рассказать о своих успехах на севере.

Успех номер один: он был жив.

Успех номер два: он так и не попался.

Успех номер три: в городишке Олдере помимо старого кореша Джорджа О’Риордана Мэнни встретил ещё двоих таких же как он!

Вот такие дела. То ни одного (за исключением брата) за всю жизнь, то сразу двое.

Кроме того, некая сумма денег до сих пор была спрятана в надёжном месте (туда Мэнни рассчитывал вернуться однажды, а пока решил и вовсе забыть о ней — на всякий случай).

Что ещё? Маргарита, страшненькая, но сексуальная, разложив карты Таро, предсказала ему несчастья (Катастрофу и Разрушение, а также Кромешный Мрак), если он надолго вернётся в родные места, и Мэнни ей верил, поэтому марш-бросок на старой, но рабочей колымаге фирмы «Форд», которую ему подкинул могучий О’Риордан, должен был включать в себя езду преимущественно по ночам, с оглядкой во все стороны, достижение могилы брата и принесение ему в подарок трофея — значка, который Мэнни снял с лацкана мужика, обозначенного О’Риорданом как «Кайзер», там, где две молнии и между ними руна (он забыл значение), — а потом не менее скорый путь обратно (куда-нибудь туманно на север и залечь на дно уже серьёзно), всё очень просто, если подумать.

При всём оптимизме Мэнни Аяла, в его жизни редко когда-либо и что-либо бывало просто.

Сейчас его озадачил грецкий орех, оказавшийся на соседнем сиденье автомобиля. Мэнни пытался вспомнить, был ли орех на этом месте вчера. Если был, то почему у Мэнни такое чувство, будто его не было? А если и правда не было, то откуда он взялся?

Орех лежал тихо и вреда никому не делал, однако это нежданное соседство действовало на Мэнни совершенно невероятным образом.

«Кошка и огурец, — зазвучал в его голове голос Рики. — Знаешь, почему кошки не любят огурцов? А тебе бы понравилось, если бы рядом с тобой оказался здоровенный зелёный пупырчатый хрен?!»

Орех не был ни здоровенным, ни зелёным, ни пупырчатым, но Мэнни всё равно чувствовал себя котом. Он буквально ощущал, как встаёт дыбом шерсть и прижимаются к голове уши. Но так как орех лежал тихо и не делал резких движений, то Мэнни постепенно немного успокоился и сказал тоном скорее строгим, чем беспечным:

— Если тебе так надо, приятель, то можешь оставаться тут, но учти, в точке, где наши пути расходятся, я тебя высажу.

Высказав это, Мэнни успокоился ещё чуть больше. В конце концов вдвоём и ехать веселее.

***

Вывеска бара «КАНИКУЛЫ» вроде бы была такой же как и раньше, но старый Никос Паппас, встретивший Мэнни у кухонной двери, хоть и всё с теми же грязно-седыми кудряшками, орлиным носом и чёрными глазами, выглядел постаревшим и осунувшимся.

Увидев Мэнни, он обнял его, похлопывая по спине.

— Малыш Эмманоуил! Заходи…

Они прошли сквозь кухню (в раковине ещё оставалась недомытая посуда) в основное помещение бара. Там всё было знакомо, всё почти так же, как прежде, только пока что пусто — перевёрнутые стулья на столах, вымытый пол.

Паппас выудил из-под стойки початую бутыль граппы, которую гнал Димитрис, и, поставив два стакана, плеснул в каждый по чуть-чуть на дно.

— За встречу! — сказал он, они чокнулись и выпили. — Неужто решил вернуться на прежнюю работу?

Мэнни покачал головой.

— Я сюда ненадолго.

— А жаль, мне бы не помешал помощник…

— Так много работы? — Мэнни огляделся.

— Елена ушла на прошлой неделе. Сбежала небось с дружком-дальнобоем. — Паппас сделал движение, как будто хочет сплюнуть, но портить только вымытый пол не стал. — А Димитрис пока не может…

— Что с Димитрисом?

— Ноги переломал. Правая ничего, на левой будут ещё операцию делать, а потом снова гипс. Пока встанет на ноги, пока ходить начнёт снова — это ещё месяца два-три…

— Авария?

— Угу. — Паппас быстро зыркнул глазами туда-сюда, даже как будто за спину заглянул, как сова. Затем одним глотком допил свою граппу. — Квартальная авария, — прошептал он поближе к уху Мэнни, обдавая запахом спиртного и табака собственной сушки.

— Плохо дело…

— Видишь ли, это началось после того, как ты сбежал. Не сразу, конечно. Но добрались и до Димитриса… — Хотя голос старика Паппаса звучал буднично, чёрные глаза потемнели ещё больше. Мэнни понял, что отвертеться не получится.

— Я же почему заглянул, — простодушно начал он, — Я же ведь потому и заглянул, что хотел узнать, как ты…

— Димитрис тебе нужен был! — насупился Паппас.

— Да нет же! Слушай, Никос, давай так… Если какая-то страховка или ещё что — это я беру на себя. Не спрашивай, — предостерегающе поднял он руку на открывшего было рот старика, — Просто беру! В баре помогу чем смогу… Единственное — я сам как бы в бегах…

— Так всё-таки стакнулся с Кварталом! — выпалил Паппас. Мэнни помахал рукой:

— А кто не стакнулся? Полгорода стакнулись!.. Я ему ничего не должен, но он так не думает! В какой больнице Димитрис? В нашей или центральной?

Паппас пожевал губами, что-то прикидывая.

— В центральной. Операции ждёт… Ещё не заплачено…

— Ладно. Вот это тебе. — Мэнни вынул пачку купюр, перетянутых резинкой. Часть той самой заначки, про которую он собирался забыть (но что-то подсказало, что может понадобиться). — Я сегодня заеду к Димитрису, проведаю, как он. Потом сюда. Отработаю старые долги…

— Да уж долгов за тобой немало, — проворчал Паппас, пересчитывая деньги. Но уже чуть более дружелюбно проворчал всё-таки.

***

— Мэнни?! — Димитрис приподнялся на кровати. Левая нога у него была истыкана спицами и подвешена. На лице постепенно выцветали синяки и кровоподтёки.

— Заходил к старику, он сказал, ты здесь… — Мэнни опустил пакет с апельсинами на тумбочку, а сам сел на жёсткий стул рядом с кроватью. — Квартал? — он кивнул в сторону подвешенной ноги.

— По-вторникам, — мрачно отозвался Димитрис.

— Одно и то же, — отмахнулся Мэнни.

— Да уж…

— Я слышал, будто это… из-за меня… — фраза далась трудно, но Мэнни знал, что её необходимо произнести. Димитрис не ответил, только поглядел выразительно. Мэнни продолжил, чтобы не затягивалась пауза: — Подкинул старику деньжат… что оставалось — на бар, а это вот тебе… — Он показал на сумку, с которой пришёл.

— Сколько?

— Никосу отдал двадцать, здесь ещё восемьдесят. Это всё, что у меня есть.

— Сотня… Квартал упоминал миллион…

— Квартал бредит, — покачал головой Мэнни.

— Но опасно бредит, — Димитрис поморщился от боли. Потом кивнул на сумку: — Лучше помести всё это в безопасное место.

— Я и не собирался оставлять здесь, — ухмыльнулся Мэнни. — В нашу прятку или, может быть, ты предпочитаешь банковскую ячейку?

— Я бы предпочёл… — начал Димитрис, но махнул рукой. — В нашу, вторую, за семнадцатым.

Мэнни кивнул.

— Уже там. Я сюда и не понёс. Только за операцию заплатил. Но ещё осталось…

— Плохо это всё, — пробормотал Димитрис.

— Мы справимся, — тут же отозвался Мэнни. — Старику я пока что обещал помогать. Хотя я…

Димитрис перебил:

— Ещё чего придумал! Это же первое место, куда они пойдут, если вздумают тебя искать!

Брови Мэнни поползли наверх, собравшись «домиком» над большими честными глазами, Димитрис, не удержавшись, фыркнул:

— Святая простота! Помощников дед и так найдёт… просто помнит, кто ему что должен и…

Димитрис вдруг замолчал, уставившись на Мэнни. Тот, заёрзав, даже оглянулся — не стоит ли кто за его спиной? — но дверь в палату была всё так же плотно прикрыта.

— Слушай, Мэнни, — медленно и раздумчиво начал Димитрис. — А зачем ты вообще сюда приехал?

— Хотел узнать, как тут всё… Вам со стариком должен был, я помню… Ну и Рики навестить. Могилу. Уже был там… Елена уехала, я слышал, — неожиданно сбился он. — Никос сказал…

— Елена… — Димитрис скривился и опустился на подушки. — Елена у них, — сказал он, глядя в потолок. — Я так думаю.

Мэнни вскочил на ноги.

— Что?!

— Её увели у меня на глазах, — плоско и трудно продолжил Димитрис. — Перед тем, как переломать мне ноги. Если только это не было чертовски хорошей инсценировкой… Не будем об этом, Мэнни. Она жива, я думаю… Я жив, дед жив, ты жив…

— Чёрт возьми, Дим! — Мэнни заметался по палате, шипя сквозь зубы. — Господи Иисусе! Я тут со своей чёртовой сотней, а тут…

— Да, тебя долго не было.

В палату заглянула медсестра:

— Скоро обход.

— А? Что? Спасибо! — Мэнни захлопнул дверь и снова опустился на табуретку. Димитрис поманил его к себе, пришлось нагнуться.

— Очень может быть, что к тебе подойдёт мужик. Тёмно-рыжий, кожаная куртка, типа офисный байкер. Представится Гленном. Если предложит дело — соглашайся. Это должен был быть я, но я не смогу…

— Что за дело?

— Узнаешь… — И Димитрис заговорил так тихо, что Мэнни приник ухом почти к самым его губам:

— Может быть, это шанс порешить Квартала. За Рики. За Елену. За всех…

Мэнни отпрянул, глядя на друга круглыми глазами и неистово кивая головой:

— Без вопросов, Дим!

— Послезавтра операция, — уже нормальным голосом продолжил Димитрис. — Надеюсь, я после неё проснусь…

— Конечно, проснёшься, Дим! Ну что ты!

Дверь распахнулась, пропуская медсестру и мужчину в халате, доктора.

Мэнни, красный от волнения, не зная, куда деть руки, помялся ещё немного, потом помахал рукой и вышел таким быстрым шагом, что это смахивало на бег.

Позже Димитрис обнаружил на дне пакета с апельсинами пачку сигарет и зажигалку и ухмыльнулся.

Может быть, и правда что-то получится из всего этого.

Может быть.

***

— Вот оно как… — пробормотал Мэнни, входя вместе с остальной группой в третье по счёту помещение. Тут ещё пока всё было спокойно, но он уже чувствовал вибрацию, отзывавшуюся внутренней дрожью в теле.

Их было дюжины три; девушек больше, парней девять.

И никого, подобного Мэнни.

Отсюда был лучше слышен звон посуды — пение бокалов, позвякивание ножей и вилок о фарфоровые тарелки.

Инструктор — мужчина в чёрном костюме с чёрным галстуком, больше похожий на охранника, — продолжал что-то говорить, но Мэнни не обращал внимания на слова.

Если то, что сказал мужик, представившийся Гленном, правда… (Он облизнулся.) Если это правда, то стоило и поголодать.

Звяканье приборов как будто ещё усиливало чувство голода. Там, за пределами видимости, но на самом деле — совсем рядом, готовится нечто. Огромная вечеринка, огромный праздник, смех и танцы до упаду и, конечно же, вкусная еда. Свежая, сочная…

Мэнни проглотил слюну и вдруг понял, что к нему обращаются.

— Ты что, глухой, что ли? — (Редкие нервные смешки.)

Прямо напротив него, сменив инструктора-охранника, стояла блондинка в чёрном вечернем платье с блёстками. Немного стервозная, но красивая.

— А чё? — ухмыльнуся Мэнни.

— А ничё! — отрезала блондинка. — Рот открой!

Мэнни послушно исполнил просьбу. Наманекюренные пальчики ловко сунули ему на язык пастилку. И явно не для того, чтобы освежить дыхание — почти мгновенно Мэнни почувствовал химический привкус.

***

С Гленном (он и правда был тощий, длинные тёмно-рыжие волосы убраны в хвост, залысины надо лбом, очки в металлической оправе, кожаная куртка вишнёвого цвета, ах да, ещё тёмно-синие джинсы и чёрные ковбойские сапоги с металлическими носами) Мэнни столкнулся практически нос к носу на обратном пути в «КАНИКУЛЫ» — «офисный байкер» как раз шёл от дверей. Увидел Мэнни, стрельнул холодными серо-голубыми глазами, едва заметно мотнул головой — следуй, дескать, за мной. Они забрались на передние сидения заляпанного грязью чёрного джипа, Гленн на место водителя. Мэнни на всякий случай нащупывал в кармане джинсов складной ножик, но обнаружил только невесть откуда взявшийся тот самый орех. Отъехали от городка мили на две, остановились у развалин покинутого фермерского дома, ни дать ни взять вестерн. Мэнни мысленно похлопал ладонью по кобуре, уютно примостившейся на правом бедре.

— Мне не нужно знать твоё имя, — сказал ему Гленн.

Мэнни кивнул.

— Они будут кое-что давать для разгона, — продолжил мужик так, как будто считал, что Мэнни от начала и до конца в курсе того, что готовится. — Ты не стесняйся, бери, там химия должна быть приличная.

Гленн улыбнулся одной половиной рта (он, похоже, всегда улыбался только одной половиной, правой, а левая оставалась похожа на акулью пасть с уголком губ вниз).

— А я не против химии! — Улыбка самого Мэнни была широкой и искренней. Именно такой, какая должна была подействовать. И подействовала. Гленн опять искривился наполовину и хлопнул его по плечу.

— Если захочешь усилить эффект, то часа за два, не меньше, примешь ещё вот это. — Узкая бледная ладонь Гленна проворно втолкнула блистер на одну таблетку в нагрудный карман джинсовки Мэнни.

Мэнни не был уверен в том, что захочет усиливать что-либо, поэтому промолчал, что было истолковано Гленном по-своему:

— И не жмись там. Немножко «красненького» им не помешает.

Подмигивать Гленн или не умел, или не считал нужным.

Мэнни сделал вид, что всё понял.

И тоже не стал подмигивать.

— Я тебя сразу узнал. — Гленн, чуть понизив голос, отвернулся от Мэнни, всматриваясь в зеркало заднего вида, но дорога была пуста. — Ты не такой, как эти греки, но по тебе видно… если знаешь, чтó надо искать. — Серо-голубые глаза поймали взгляд Мэнни в зеркальце. — Похож на своего отца.

Мэнни почувствовал, как у него дёрнулся краешек губ.

— И на брата, — продолжил Гленн. — Жаль, что его убили.

Особой жалости в его голосе не ощущалось. Он снова завёл мотор.

— Но, как видишь, планета крутится, всё возвращается. Квартал выбил Димитриса, вместо Димитриса пойдёшь ты… А ведь они так и не поняли, что вы такое… Тебе лучше не есть пару дней, так будет лучше, — добавил Гленн.

Мэнни молча кивнул, сжимая в кармане орех.

Гленн, сообщив ещё кое-какие данные грядущего мероприятия, которые Мэнни необходимо было знать, развернул машину и поехал обратно в город. Высадил Мэнни по дороге — вокруг ни души, но идти пешком недалеко. Непонятно только, зачем вообще надо было уезжать.

Оставшись один (он снял комнату в мотеле не так далеко от «КАНИКУЛ»), Мэнни положил рядом с полученной неизвестной таблеткой тайно присутствовавший при встрече орех. На блистере, оторванном от прочей упаковки, была только часть названия средства, которая ничего ему не говорила.

Орех должен был вынести свой вердикт.

***

Ощутив непривычный привкус на языке, Мэнни ухмыльнулся снова, покатал пастилку по языку. Таинственная химия уже всасывалась в организм.

Блондинка стремительно сфокусировалась, затем схлопнулась в одну вертикальную чёрную линию. Только она одна, всё прочее осталось прежним.

— Ага, ага, — закивал Мэнни, ухмыляясь уже от уха до уха, больно всё было странно, одновременное действие и противодействие, разнонаправленные силы, заставляющие отдельных (но не всех!) людей вдруг сокращаться до узких чёрных линий, напоминающих неизвестный знак препинания, хотя обстановка, предметы, неживое, короче говоря, всё оставалось более-менее прежним, правда, чуть искрящимся. Его звериное, скрытое обычно внутри, под влиянием усиливающе-ослабляющих друг друга импульсов, поползло вверх и наружу, словно рост гриба в замедленной съёмке.

Поэтому Мэнни ухмылялся, улыбался, скалил зубы (ощущая, что сегодня они, не в пример предыдущим ночам, отменно белые, сияющие даже, а ещё — длинные), скользил из комнаты в комнату, прислушиваясь, принюхиваясь, чувствуя себя на удивление дополненным.

«Вот как будто я — похлёбка, куда добавлены все основные ингредиенты», — скажет он позже (может быть), если вспомнит это своё состояние.

Дополненным — а ещё голодным, конечно же: Мэнни исправно постился, берёг внутреннюю чёрную дыру.

Комната номер шесть!

Молодой человек в красной куртке не пожелал превращаться в линию, оставаясь трёхмерным в этом царстве переводных картинок, и, самое главное, он был безобразнейшим образом знаком Мэнни.

— Ой! — сказал трёхмерный, уставившись прямо в зрачки Мэнни-мексиканцу, мексиканскому горячему перцу, да-да, такой задаст жару! — Мэнни!

Продолжая демонстрировать фирменный полуночный оскал, Мэнни сгрёб его в охапку, потёрся носом о шею, вдыхая запах.

— Стивен, о, Стивен, что ты здесь забыл? — радостно пробормотал он (приятно было, что парень живой и объёмный, а ещё тёплый и, главное, свой). — Ты как будто подрос?

Но Стивен Шварц мог только улыбаться, чувствуя, как разъезжаются всё шире губы, как увеличивается сила (и как же давно такого не было, о боги! Десять лет?..), как Луна долбит своим светом прямо сквозь крышу.

— Здесь должен быть ещё один, — прошептал Стивен, — я это чувствую.

— Я тоже! — Голос мог бы сорваться на восторженный визг, будь Мэнни Аяла собакой, но собакой Мэнни не был.

Вернее, Мэнни был вовсе не собакой (как и Стивен, как и незримо — пока — присутствующий третий, а раз третий есть, то всё это совсем неспроста, да ещё и при такой Луне!).

— Вот он! — завопил Мэнни, огромными скачками несясь к знакомой головастой фигуре в форме охранника, Стивен не отставал.

Если Чаз Макманус и подумал что-то о том, как здорово возмужал Стивен (откуда я вообще знаю этих двух?), то он этого не сказал, поскольку особенно яркий лунный луч пробился наконец сквозь крышу и прочие перегородки и, выхватив троицу оборотней посреди двухмерной карточной игры, спаял их воедино.

Об остальном можно было бы составить представление частично из закрытых полицейских отчётов, частично — из рассказов некоторых выживших, однако до прессы произошедшее так и не дошло. («Очень большие деньги», — сказал старый Никос Паппас, и был абсолютно прав.)

***

Пол усеивали ошмётки, ковры были в тёмных пятнах.

Мэнни нагнулся, чтобы рассмотреть повнимательней, хотя особой нужды в этом не было: он и так прекрасно знал, что это.

— Опа! — пробормотал он и рыгнул. Луна ещё свербела в ушах, хотя не настолько сильно как совсем недавно, часть мира возвращалась к привычным объёмам, другая — аккуратно складывалась в стопки и исчезала из поля зрения.

— Мэнни! — кто-то позвал его, заставив оглянуться. Красавчик Стивен, вид ошарашенный, через щёку от уголка рта по всей скуле красное.

Мэнни быстро подошёл к нему.

— Это мы… это что же…

— Срань Господня! — В поле восприятия появился Чаз, слегка расфокусированный как после нескольких банок пива, волосы топорщатся хохлом на голове, форма охранника частична и заляпана.

Мэнни погрозил ему пальцем, потом прижал палец к губам, требуя тишины. Уши всех троих насторожились.

Из соседнего помещения, понизу, доносился скулёж — кто-то из свидетелей, не важные птицы, важных-то не сталось, с другой стороны — быстрая уверенная поступь.

В комнату широким шагом вошёл высокий мужчина (не Гленн), остановился, расставив ноги, огляделся — руки, отводя полы пиджака, в карманах брюк, голова вздёрнута, взгляд сверху. Лицо поехало ухмылкой к правому уху, затем — ещё пара шагов вперёд, крупная рука затрясла руки Мэнни, Чазу, Стивену по очереди.

— А-а-тлично поработали, парни! А-а-тлично!

— Там, эта, девушки, — напомнил Мэнни. — Ну и…

— Мы их не трогали. — Чаз безуспешно пытался пригладить волосы.

Широко распахнутые глаза Стивена смотрели глубоко-темно.

— За это я вам и плачу, засраааанцы! — хохотнул мужик, хлопнув Мэнни по плечу.

Мэнни понимал, что с пришедшим что-то не так, но не мог бы объяснить. А. Запах. Оборотневское чутьё не подводило: запах был одновременно типичный и вместе с тем неподходящий. Дело было даже не в самом аромате, дело в привкусе, который он рождал во рту: непонятная химия, наэлектризованный искусственный ворс, изоляция, свежий пластик — так может пахнуть совсем новый манекен в витрине магазина мужской одежды. Запах из другого времени, сказал нос Мэнни своему обладателю. И вдруг Мэнни остро ощутил резонанс с пилюлей, которую ему дал Гленн.

Мужик, посмеиваясь, переводил взгляд с одного оборотня на другого. По-видимому, осознание резонанса было явно написано на всех трёх лицах, поскольку незнакомец сам себе удовлетворённо кивнул и перешёл на деловой тон: где они сегодня могут привести себя в порядок, переночевать, когда именно и каким образом будут переданы деньги…

Эта возникшая реальность воспринималась Мэнни как слишком яркий сон, похожий на чёткую фотографию с глюком. Он даже посмотрел вниз, проверяя, не начал ли по ходу дела погружаться в ковёр, например.

Не начал.

Обхлопав всех по плечам и ещё раз тряхнув за руки, мужчина всё тем же уверенным шагом прошествовал дальше — не из комнат, а внутрь. А потом как будто исчез.

— Кто это был? — подал голос Чаз.

— Что теперь?— эхом подхватил Стивен.

Мэнни обнял его за плечо одной рукой (другой он обнял Чаза).

— Не знаю, но не вижу причин не сделать того, что он нам тут сказал, если мы уже успели сделать всё, о чём он нам не говорил, и всё равно всё круто, а?

Он не был уверен в том, что изъяснился понятно, но мысль, вроде как, донёс. Стивен, нахмурившись, кивнул. Чаз только хмыкнул.

Чуть покачиваясь, опьяневшие от Луны и крови оборотни двинулись в противоположную сторону — на выход.

Завалившись в указанное место — не сказать чтобы шикарное, так, обычный мотель, даже без изюминки какой — троица сутки отсыпалась, каждый на своей кровати (в номер была поставлена одна дополнительная, нехило так на них сэкономили!). Но зато на следующий день, когда все по очереди приняли душ и переоделись (новые спортивные костюмы с сильным запахом хлопчатобумажного производства, «сделано в Мексике», найденные в шкафчике, опять-таки, дешёвка, но лучше, чем пропотевшие и грязные шмотки), к ним явились четверо бритоголовых «шкафов», все в военных ботинках и кожаных куртках, Мэнни мог бы поклясться, что все как минимум с условным сроком — при оружии и при деньгах, разумеется. Или лучше так: при деньгах и при оружии.

Ну разумеется.

Вручили каждому по одинаковой нейлоновой спортивной сумке (хрусть-хрусть! — сказали банкноты изнутри) и — внимание! — попросили расписаться в бланке, компания «Блэк Уэлл и партнёры» или что-то вроде того. Чаз при этом такое лицо сделал, что Мэнни аж хрюкнул, не сдержавшись. Это что, говорит, у вас за ультраправые? Тогда один из «шкафов» дружелюбно ткнул ему в мелкий шрифт, и после этого уже Чаз всё подписал. Ну и Стив после него, а Мэнни и так махнул первым, понадеявшись на свою везучую звезду.

По всему пока выходило, что им и правда повезло.

Но вот только как это могло быть связано с Еленой?

Поэтому, как только они остались одни и убедились, что в сумках и правда банкноты, а, главное, что никто их сию минуту убивать не собирается (это всё Чаз и его паранойя, но он же вроде бы коп, ему положено), договорились, что непременно встретятся.

Когда и где — вот что, пожалуй, осталось неясным, но Мэнни-то знал, что всё это будет.

Чаз ушёл первым, следом за ним — Стивен, Мэнни замыкал исход.

Чутьё говорило ему, что на горизонте чисто, так чисто, как не было никогда ещё в его жизни. От этого и дышалось легче, и плечи как-то сами собой расправлялись.

Он немного поюлил по городу, послушал (ничего о той вечеринке, ну то есть ни-че-го), а потом отправился к Димитрису в больницу.

В коридоре сидел старый Никос, обрадовался, увидев Мэнни.

— Говорят, в порядке он.

Медсестра разрешила войти в палату.

Мэнни только заглянул — увидел, как на стуле рядом с кроватью сидит Елена, и они держатся с Димитрисом за руки. Больше, в общем, и не надо было ему.

Он вернулся в свой мотельный угол, переоделся, собрал вещи, сжал в кулаке орех. Орех намекнул, что было бы неплохо поехать ещё куда-нибудь.

Когда через пару дней после «вечеринки» Мэнни ехал на своём «Форде» по одной из не федеральных трасс, опутывающих всю страну, как колыбель для кошки, он думал о том, какой же он, Эммануэль Аяла, всё-таки чертовски везучий парень: уже снова в пути, что бы там ни пророчила ведьма, а до следующего полнолуния ещё далеко, да и неизвестно пока, что за полнолуние будет. Это-то, вроде бы, неплохо прошло. Деньги были частично рассованы по тайникам, частично, при помощи старика Паппаса, положены на честный счёт.

Ну а есть ещё долго не захочется.

Часть 3. Келли: точка отсчёта

Жизнь Келли после возвращения в Нью-Амстердам довольно долго шла словно бы окольным путём; как будто, обходя знакомые места по периферии, Келли видел крыши, сады и шпили под другим углом, с другого ракурса, одновременно узнавая и не узнавая их.

Все — кроме Энди — считали, что он надолго уезжал по семейным делам, Энди и, вроде бы, Макс припоминали, что всё было не совсем так. Сам Келли ни в чём не был уверен.

Однажды он проснулся в квартире Макса и Энди, как будто так и надо было. Он позвонил Диане и узнал, что она переехала к Кейт Вамп. А ещё — что они никогда не жили вместе: Диана снимала квартиру с какой-то своей подругой, а где жил Келли…

…этого сам Келли не помнил. И никто толком не знал. Неопределённое «ну-у-у, я думал, ты живёшь там-то» или «разве ты не снимал там-то?» или «мне казалось, что ты был здесь с самого начала» или «ты что, шутишь?»… Только вот — что бы могло это всё означать? И что именно следовало считать началом?

Существовали и другие беспокоящие вещи. Правда ли то, что «лента» — арт-объект возле Тонущей Леди — всегда была красного цвета? Или что водные такси всегда были оранжево-зелёными?

Кроме того, были многочисленные эпизоды, так или иначе смущавшие своей несомненной реальностью — ибо происходили при свидетелях — и одновременно с этим слишком уж похожие на яркие сны.

«Меня слишком долго здесь не было», — решил Келли в конце-концов.

Быть может, виной тому были его долгие странствия по запасным путям, закулисным мирам, заброшенной киноплощадке жизни. Может быть, он и правда сошёл с ума и несколько месяцев прожил в своём собственном мире?

В любом случае, реалии, с которыми он сталкивался теперь, временами — не каждый раз! — поражали его. Реалии эти накатывали, подобно морским волнам, на берег его прошлой жизни, сдвигали песчинки прожитого, знакомого, усвоенного, перемешивали их, утаскивали под воду, заменяли новыми частичками: пляж только казался всё тем же, на самом деле он менялся с каждой волной. Ещё аналогия — пустынные барханы или, может быть, зоны бесконечного льда и снега. Леса. Реки. Всё живое, что движется. Камни с их медленными химическими реакциями, кристаллы. Всё, всё вокруг: настоящее и существующее в памяти, воображении, снах. Весь мир. Но если это так — если принять то, что всё постоянно меняется, то как можно отличить одни изменения от других? Правильные от неправильных?

Девушка по имени Колония Колорлайф-Руфин, мальчик-голем (или просто зомби? его плоть явно уже отслужила своё), альбинос в кресле-каталке в подвальном баре Зоны Виртуальности, знакомые окраины большого города — что из этого было реальным? Кто сможет дать гарантию, что герои его комиксов — это действительно только рисунки?

Камиль сказал, чтобы Келли не парился, что они все так живут, на грани сумасшествия, что это как если попытаться понять, что такое Стена. В тот вечер, когда Келли услышал Камилевы слова, он очень хорошо понял их, и не только он: вся Максова квартирка гудела от голосов и музыки, все желали Максу отличного, прекрасного, великолепного, зашибенного тура, все были дружелюбны и безумны. Келли тогда в итоге оказался на крыше вместе с Еленой, и она тоже очень хорошо поняла то, как передал ей Келли слова Камиля, хотя и сказала, что он теперь больше похож на какого-нибудь Эммануэло или Димитрия, чем на Келли. Но, может быть, всё дело было в татуировке на его груди — трёхглавом волке, относительно которого Келли не помнил, когда и при каких обстоятельствах его набил.

Когда на следующий день — кое-кто до сих пор спал в самых неожиданных местах квартирки — Келли разглядывал по установившейся привычке своё лицо в зеркале, он вдруг понял, с кем разговаривал накануне. Смутное чувство чего-то неправильного. Или наоборот чего-то правильного?

Всё ещё не понимая, как к этому относиться, он вышел из ванной и прошёл по комнатам, рассматривая спящих. Её среди них не было, но, кажется, она и не собиралась оставаться.

Если только это не было сном.

***

Энди поставил бутылку с водой и тарелку с бутербродами на столик, опустился на шезлонг, взял один из бутербродов и принялся жевать.

— Келли, не забудь про бутеры, — с набитым ртом сказал он, — а то чайки опять налетят…

— Угу, — откликнулся Келли, усиленно штрихуя очередной набросок.

Энди улыбнулся, проглотил кусок и добавил:

— Я серьёзно!

Келли, не отрываясь от работы, покачал головой:

— Погоди, сейчас…

Чайки, обычно дежурящие на трубах и прочих возвышенностях, пока что делали вид, что бутерброды их не интересуют, но Энди очень хорошо знал, что это «пока» длится ровно до того момента, пока ты не зазеваешься, отвлёкшись на разговор или резкий звук снизу, с улицы или канала. В следующий момент «незаинтересованные» чайки превращаются в хлопающую крыльями и щёлкающую клювами массу, а вокруг шлёпаются белые кляксы помёта (засранцы гадят там же, где едят!).

Вот поэтому для всех бутербродных тарелок существуют крышки, изобретение простое, но действенное: с глаз долой — из сердца вон. В том смысле, что если цели не видно, то её и не существует.

Энди, покосившись на Келли, накрыл тарелку крышкой, взял бутылку и отпил воды. День сегодня для конца лета был вполне сносный — спасибо океаническому ветру и циклону.

Келли сидел, низко склонившись над планшетом на своих коленях, и яростно и быстро что-то дорисовывал. Энди чуть вытянул шею, пытаясь рассмотреть рисунок — много чёрного, угловатые силуэты…

— Ой! — охнул Энди, поднимая взгляд. Келли оторвался от работы, пытаясь сфокусироваться на окружающей обстановке, завертел головой и тоже охнул.

На одной из ближайших труб, скользя по жести перепончатыми лапами и хлопая гигантскими крыльями для равновесия, расположилась огромная птица.

— Это что, альбатрос? — хрипло прошептал Энди.

— Н-не знаю… — Келли, не отводя взгляда, перелистнул страницу и принялся набрасывать удивительное создание. — Альбатросы, по-моему, другие какие-то…

Голубые лапы; крылья — сизые с верхней стороны, белоснежные снизу; белоснежное брюхо и грудка, на грудке — как будто ожерелье из тёмного золота с контрастной чёрной окантовкой; сизая — выше «ожерелья» — шея, заканчивающаяся головой с тёмно-сизой шапочкой, белыми щекам, белой обводкой вокруг жёлтых глаз и мощным жёлтым клювом с ярко-алым кончиком.

— Какая-то чайка-переросток… — пробормотал Келли.

— Ничего себе «чайка»!

Птица прекратила соскальзывать, найдя устойчивое положение, сложила крылья, приподнялась на лапах и, вытянув шею, издала громкий вопль, резкий, как пропущенный через усилитель звук ножа, скребущего стекло.

Энди сморщился, Келли закусил губу. Птица чуть повернула голову, оглядывая молодых людей внимательным глазом, затем прокричала ещё раз, потеряла равновесие, забила крыльями, сорвалась с трубы и в несколько мощных движений взмыла вверх, быстро уменьшаясь по мере удаления в сторону залива.

Несколько чаек — кажущихся карликами на фоне улетевшего гиганта — проклекотав, пустились следом. Остальные кинулись врассыпную, перемещаясь на соседние крыши, ссорясь из-за мест.

— Эта птица… она… — начал Келли.

— Она выступила в защиту моих бутербродов, — неуверенно произнёс Энди.

Келли оглянулся и впервые встретился глазами с другом, оборвав того на полуслове. Резкий порыв влажного ветра вернул обоих в реальность: небо быстро заволакивалось тучами.

— Похоже, гроза будет, — сказал Келли.

Дождь налетел внезапно и стеной; вот его не было — а вот крышу заливает потоками воды, тяжёлые капли тарабанят по жести, а под ногами хлюпает. С канала раздался взвизг полицейской сирены, быстро удаляющейся куда-то вбок.

Прижимая к груди каждый своё добро (Келли — альбом, карандаш и маркеры, Энди — тарелку с бутербродами (хвала крышке!) и бутылку воды), друзья на некоторое время замерли под крышей небольшой надстройки, которой заканчивалась лестница, ведущая из квартиры наверх.

— Смотри! — воскликнул Келли.

Огромная птица вернулась и кружила теперь над их домом, издавая резкие выкрики. Молодые люди заворожённо наблюдали за ней до тех пор, пока она, видимо, решив, что её долг исполнен, не исчезла снова, словно сметённая дождём и ветром. Только после этого они наконец спустились вниз.

— Что рисовал? — поинтересовался Энди, когда они расположились в маленькой гостиной.

— Да как обычно, что в голову приходит, — пожал плечами Келли. — Есть кое-какие идеи для небольшого графического рассказа, но я пока не совсем собрал всё в кучу.

Он взял с каминной полки окаменевший грецкий орех и принялся играть с ним, едва ли замечая, чтó именно в его руках.

Через долгую паузу Келли продолжил:

— Знаешь, когда вот такой дождь, кажется, что миры находятся настолько рядом, что сливаются вместе, как потоки воды. В такие моменты я сам чувствую себя нарисованным и я хочу вернуться туда, но мне кажется, что это невозможно, что был только один шанс и что когда я буду там, я буду хотеть обратно.

Говоря это, Келли чётко представлял себе иллюстрацию на развороте: комната с большим окном и две фигуры, сидящая и стоящая, всё в серых тонах и чуть-чуть оттенков оранжевого, персикового, телесного. Стоящая фигура — Келли — худая и угловатая, в рабочих штанах, заляпанных краской, и свободной рубахе, с ободком в длинных волосах, с небритым лицом. Сидящий — Энди — в оранжевых шортах и белой футболке, недавно вновь подстриженный и стильный даже в растрёпанном виде. Справа — стеллаж с книгами и камин, на каминной полке — фотографии в рамках, игрушечный крокодил, большая морская раковина, баночки с таблетками. Слева — диван (Энди сидит на нём), ближе к переднему плану журнальный столик, на нём стопка журналов (на самом верху — тот, с заголовком «ТАИНСТВЕННАЯ ДЖЕЙН») и пульты от игровой приставки. По центру комнаты — ковёр. Старая квартира Макса, коренного ньюамстердамца, которую он оставил им. Энди мог бы — и должен был бы — уехать с ним в тур, последние летние фестивали, но остался ради Келли. Или ради Макса. Или, может быть, ради себя.

Энди взял в руки гитару и начал бездумно перебирать струны.

Мелодия незаметно вылилась в аккорды песни «Дождь», и Келли улыбнулся, не оборачиваясь, всё так же глядя в окно на ливень, катая между пальцев лоснящийся от множества прикосновений орех: эта песня когда-то стала причиной их знакомства. Он услышал, как Энди тихонько, без слов мурлычет мотив себе под нос. Может быть, и правда стоит нарисовать эту сцену. Как раз не хватало только этой гитары в руках у Энди.

Зажгли свет; дождь продолжал змеиться по стёклам, накрыв город сперва серой, а затем иссиня-чёрной завесой, кое-где подсвеченной размытыми бликами фонарей и кажущихся особенно ненадёжными сегодня разнообразными геометрическими фигурами окон.

Келли склонился над рисовальным планшетом, на котором расположил свой альбом. Закончив нижний правый прямоугольник (он частенько делил страницу на девять секций, так ему проще было структурировать мысли и обозначать последовательность действий), Келли отодвинул планшет на расстояние вытянутой руки, вгляделся и нахмурился. Сюжет вырисовывался вполне определённый, но продолжать пока что было боязно. Снова возникло это чувство — будто рисунки только и ждут, что ты отвернёшься, и тогда начнут мало-помалу вылезать за рамки, сбегать, жить своей жизнью. Ощущение тайной, не подчиняющейся автору жизни было тем самым, от которого у Келли обычно мурашки бежали по коже при взгляде на работы Бориса Лэвелла. Словно все Лэвелловские фантазии — и самые невинные, и самые жуткие — где-то происходят по-настоящему. Как будто, вглядываясь в рисунки «Острова женщин» или «Золотого Дракона», и правда слышишь звуки волн, шум ветра, крики умирающих…

Если отвести глаза и наблюдать за листом только самым краешком зрения…

(Чёрные лапы действительно тянутся когтями? Лица действительно превращаются в зубастые морды? Луна действительно безумно скалится с неба?)

Захлопнув альбом, Келли отложил планшет и подошёл к окну. Дождь лил как будто с удвоенной силой. Если так будет продолжаться, то через какое время, интересно, скроется под водой Тонущая Леди? Город перенесут дальше от океана, а нынешние дома — те, что ниже Замка Мэтисона — будут видны лишь во время отливов.

В тёмном полупрозрачном оконном отражении Энди, определившись, наконец, с мелодией, коротко и напряжённо, с чувством, сыграл музыкальную фразу. Голова кивает в такт, глаза, нашедшие свою точку в пространстве, внимательно разглядывают открывшуюся при звуках музыки реальность, невидимую, но ощущаемую как присутствие. Рядом с ним засветился телефон. Прекратив играть, Энди глянул на экран, потянулся ответить.

— Макс!

— Ребята! Тут чёрт-те что творится! — Хотя ор Макса был слышен даже с того места, где стоял Келли, Энди включил громкую связь, и пошло-поехало — гул вечеринки на заднем плане, бух-бух-буханье музыки.

— Ты где? — тут же, словно автоответчик, отозвался Энди, а Келли улыбнулся. Все эти «тыгде», «тыкак», без них никуда. Такая вот забота. Выстраивание реальности, протягивание связующих ниточек от человека к человеку. Ткань.

— Празднуем завершение тура, всё, закончилось, завтра едем домой! Йу-хууу! Жаль, вас не было!

Крики, визг.

— Что у вас там? — Энди нахмурился.

— Тут шабаш полный! Монстры атакуют! И, это… Просто конец тура, ребята! Тут «Дурные знамения» и все вообще! Привет! Ну давайте, до связи! Скоро буду! Не скучайте там! И…

Звук падения чего-то тяжёлого, ещё больше визгов, смазанные басы и — тишина, словно оторвали кусок реальности, как обои, под которыми — только белый фон.

— Макс? — Брови Энди собрались «домиком». — Макс? Алло? Алло?

Энди сбросил звонок, набрал номер Макса, ещё и ещё раз. Нет ответа.

— Может, мне попробовать? — Это уже был «автоответчик» Келли, дежурная фраза из тех, что вылетают помимо мыслей, сами по себе.

— Попробуй. — Энди, не поднимая головы, строчил сообщение. Отправил. — «Не может быть доставлено», — пробормотал он под нос.

— Похоже, связь вырубилась?

— Или телефон. В лучшем случае.

— Или его сожрал монстр, — закончил Келли. Энди не улыбнулся.

Оба вдруг замерли, поймав отголосок ускользающего чувства, связанного с

мотелем и туманом вокруг него (и с рисунками)

а ещё —

с поездкой далеко, из-за девчонки, которая…

Келли тронул Энди за руку:

— Энди. — Чувствуя, как пересохло в горле. — А если это мы опять куда-то… сдвинулись? Макс не может сейчас праздновать окончание тура, там временной пояс другой. У него ещё даже последний концерт не начался.

Сперва они посмотрели на настенные часы.

Потом Энди схватил телефон и проверил время на экране. Молча показал Келли.

Куда-то делись пять часов.

Некоторое время Энди не мог вымолвить ни слова. На него накатило острое чувство дежа вю, словно бы он, Энди, только что услышал звонок в дверь, и пошёл её открывать, и вот на пороге стоит Келли, которого он не видел уже очень давно, Келли снова с ним. Пропавшая телефонная связь… Штука со временем вообще не вписывалась никуда, хотя, конечно, они оба могли увлечься творчеством…

Энди посмотрел на свою руку в руке Келли, она выглядела вполне реальной, а тут ещё дождь кончился и сквозь дыры в облаках проглянуло иссиня-чёрное, усеянное звёздами, небо. Где-то далеко пронзительно взвыла и допплеровски исчезла совсем уж вдали сирена на канале. Обычный вечер, не глубокая ночь и не утро вовсе.

— Ты помнишь Бетси Ковальски? — спросил Келли. Энди повернул голову на голос. Глаза Келли казались тёмно-фиалковыми сейчас.

— Бетси Ковальски? — (Наморщив лоб.) — Это которая…

— Твоя однокурсница. Которую убили как раз перед Чёрной Луной.

(Почему я сказал про Чёрную Луну? Келли бросил взгляд за окно, но луны не было видно.)

Как будто всё нарисованное и написанное стремительно воплощалось сейчас, пол и стены ушли, оставив их наедине посреди тёмных вод, из которых непонятно, как выбираться, пропущенные часы возвращались, отматываясь, как киноплёнка.

Стоп.

Засветился экран телефона, который продолжал сжимать Энди. Сообщение от Макса: «Ну всё, последний концерт через 10 мин! Удачи мне!». «УДАЧИ!» — машинально набрал Энди в ответ. Пиктограмма изобразила улетающий самолётик — сообщение отправлено.

Недавний звонок вытравлялся из памяти, истончался до невнятного воспоминания, жаме вю, вероятности, промелькнувшей мысли, которую Келли пытался удержать, но не мог, и она утекала туда же, куда утекали все прочие мысли — в прошлое, не предшествующее настоящему, в будущее, не последующее ему.

Но дождя больше не было, небо, кристально-чёрно-синее, задымлённое огнями города, не показывало ни тучки, ни перьевого облачка, только колючки звёзд, словно гвóздики на полуночном шёлке.

Растерянный Келли опустился на диван, раскрыл альбом и попробовал сосредоточиться на рисовании, но больше уже не получалось: рисунки явно жили собственной жизнью и не желали его вмешательства. Энди тоже больше не играл.

— Пойду на крышу, — сказал он в пространство. Келли согласился.

Они снова поднялись наверх.

Здесь обзор был намного лучше, чем из окна, и на западе можно было различить тёмные горы дождевых туч — то ли прошедших, то ли ещё не подползших, непонятно.

Келли опустил руку в карман и наткнулся на окаменелый орех.

***

Это был один из многочисленных случаев, которые с Келли происходили теперь — после возвращения — и каждый раз всё словно бы чуть сдвигалось, как будто подкручивая настройки за то время, что для Келли оказывалось потерянным.

Не только он не узнавал реальность — реальность не узнавала его, норовила то притормозить, то ускориться, собиралась складками и закладывала крутые виражи, вполне успешно, впрочем, заглаживая все образующиеся помехи (но не совсем). Келли ощущал себя — да и был — инородным телом, занозой, упорно не желавшей ни выйти из ранки, ни благополучно раствориться. Бетси Ковальски могла бы рассказать ему о подобных ощущениях (она и рассказывала, только Келли в то время воспринимал всё с другой стороны, являясь частью функционирующего организма, а не тем, чем был сейчас).

Не так давно он заметил, что у него, кажется, поменялся цвет глаз. Кажется, он раньше был каким-то другим. Келли не знал, с чем сравнить, потому что у него не осталось собственных фотографий. Всё, что было на телефоне, исчезло (если и правда было там раньше). Конечно, у Энди, Макса и прочих были фото с Келли, но всё некрупным планом, цвет глаз не разобрать, да и цвет волос вызывал вопросы, но он столько раз перекрашивался… И всё же, если твоё существование обусловлено только показаниями свидетелей, а собственная память о нём уж больно странная, то чему верить?

Келли всматривался в отражение. Глаза (предположительно) раньше бывшие карими, теперь вылиняли в зелёный и устремились дальше, к голубому. Голубые глаза, это надо же! Он, вроде бы, помнил их карими.

Его ли это лицо в зеркале? Татуировки казались знакомыми, а что до волос, то он просто слишком давно не стригся и не красил их. Энди с длинными волосами тоже странно выглядел, как будто не совсем Энди (хорошо, что он подстригся). А Макс всегда рыжий и длинноволосый, тут ничего не поменялось.

Несмотря на все изменения — другой цвет глаз и волос, другие татуировки, даже рост чуть выше, чем был, — тело не казалось чужим, воспринималось удобным. Это было вполне Келлино тело. Параллельное, наверное, сохранная копия, версия «на всякий случай», который обычно не представляется.

Сколько ещё могли продлиться разнообразные «притирки» к существующей реальности? Хорошо, хоть в сумасшедший дом его не отправили. Хотя, по-честному, Келли уже своё отбыл в сумасшедшем доме, правда, совсем не здесь (и вот очередной вопрос: где?).

***

— Мне нужно поговорить с Мистером Орехом, — твёрдо решил Келли.

После вчерашнего ненастного вечера установилась ясная погода, хотя понятно, что ненадолго: осень на носу. Макс прислал сообщение, что всё в порядке, концерт прошёл ЗАШИБИСЬ, скоро сам прилетит обратно наикрутейшим эконом-классом. Как раз пока Макс находился в неопределённом вневременном пространстве всех пересекающих часовые пояса, у Келли и появилась мысль относительно Мистера Ореха.

Мистер Орех — по мнению Келли — мог бы объяснить многое из того, что происходило сейчас с ним. Когда они встречались в последний раз (прошлогодние воспоминания ощущались мифически, эффектом Леннона), именно Мистер Орех завёл речь о мультиверсуме. Правда, в рамках того, как он видел обложку для своего следующего микстейпа в исполнении Келли, но всё равно. Говорил же. Даже упоминал каких-то, дескать, знакомых «странников по мирам».

Келли рассчитал, что если случится разговор, он по-любому успеет к возвращению Макса и даже встретить его в аэропорту.

Поэтому после завтрака Келли спустился вниз, взял лодку Макса и поплыл по каналу в район, где обитал таинственный эм-си, и в кармане у Келли при этом был окаменелый грецкий орех, при одном взгляде на который сразу становилось понятно: он видел и лучшие времена.

Приятно было снова править лодкой (Келли не задумывался, где он научился этому), уворачиваться от встречных корабликов, слушать, как бьются о борта волны. Уровень воды здорово поднялся после ливня, по берегам частоколом стояли дедки и мальчишки с удочками, наглые чайки с пронзительным ором носились над самой водой.

Помимо окаменелого ореха Келли захватил также альбом со вчерашними набросками, которые он собирался показать Мистеру Ореху. На собственный вопрос «зачем?» он сам же отвечал: мультиверсум.

(Интересно, какой тут Мистер Орех, если вообще есть такой?)

Оторвавшись на миг от собственных мыслей, Келли заметил, что перед и над ним летит, повторяя его курс, крупная морская птица. Та же самая, которую они видели перед дождём?

Разнося вокруг бухающие танцевальные ритмы, сильно нагруженный студентами кораблик обогнал его лодку, волны разошлись к берегам, громко плюхая. Птица взмыла вверх и пропала.

Пришвартовавшись у скользкого пирса, Келли осторожно выбрался сперва на мокрые доски, потом уже на нормальную мостовую, прошёл по узкой полоске набережной — дома здесь стояли почти вплотную к каналу — затем свернул в ещё более узкий переулок. Старая часть города, потемневший едва не до черноты кирпич, острые крыши, кое-где даже флюгеры. Тут легко потеряться, если не знать точного маршрута. В одном из этих домов жил Лавкрафт более ста лет назад. Писал тут про своих монстров из глубин.

Ненадолго замерев в холодной тени, отбрасываемой высоким мрачным домом, Келли сориентировался наконец по знакомой, хотя изрядно затёртой вывеске, и взял нужное направление: пройти вглубь, вторая арка, чугунные ворота, сломанный кодовый замок…

Кодовый замок убрали, вместо него был установлен домофон, совсем новенький, однако на одну из кнопок вызова кто-то уже успел налепить стикер со стилизованным мультяшным арахисовым стручком в наушниках. Келли ухмыльнулся и нажал на кнопку. Ему не ответили, но дверь, сопровождаемая резким звуковым сигналом, открылась, и Келли вошёл.

В какой-то момент нахлынуло неприятное чувство неузнавания, жаме вю: он совершенно не помнил этот двор. Куда теперь? Запустив руку в карман, Келли сжал окаменевший орех и свернул наобум направо. Пусть будет так.

За поворотом он увидел дверь и с облегчением выдохнул: она показалась ему знакомой. Рядом обнаружилась чёрная вывеска с надписью пляшущими радужными буквами «Арт-пространство НИЖНИЙ ГОРОД». Дверь была незаперта. Войдя внутрь, Келли увидел лестницу, ведущую вниз, и начал спускаться.

Спускался он долго, с поворотами, несколько раз едва не повернул обратно, уговаривая себя пройти ещё чуть-чуть, и чувствуя себя при этом на редкость неуютно.

Наконец лестница кончилась, зато начались коридоры.

Достаточно широкие, чтобы в ряд свободно могло пройти человека четыре, со сводчатыми потолками; стены — и потолки тоже кое-где — были покрыты граффити так густо, что непонятно, из какого именно материала они сложены, то ли кирпич, то ли камень. Пол был выложен длинными листами железа, погромыхивающими под ногами, наверху, под изгибом потолка, были прилажены фонари. От основного коридора отходили ответвления, чуть менее широкие, а ещё были двери с названиями типа «Синий Бархат», «Пост 12», «Глиняный Король». Иные таблички Келли так и не смог прочитать, хотя очертания букв казались знакомыми. Людей не было видно, но ощущалось их присутствие — за дверями явно кипела скрытая жизнь, слышались отзвуки голосов и музыки, гудение и ритмы, приглушённые шорохи и индустриальные шумы. Келли надеялся, что он всё-таки найдёт Мистера Ореха, потому что это место выглядело так, словно Мистер Орех вполне может быть где-то здесь.

В дальнем конце коридора открылась дверь, на пол и стену упал жёлтый параллелепипед света. Келли ускорил шаг. Девушка, стоя в дверях, что-то договаривала тому (или тем), кто остался внутри, увидела Келли, придержала дверь.

— Ты сюда?

Келли закивал, пробежал последние метры.

— Спасибо. — Девушка в ответ улыбнулась, лицо как будто освещено закатом, откинула тёмные волосы, помахала рукой тем, кто внутри, развернулась и ушла.

Келли заглянул в помещение.

Довольно большое пространство, похожее на пустующий заводской цех, сквозь пыльные окна бил золотой свет, пылинки танцевали в воздухе. Привыкнув к освещению — сперва оно слишком ударило по глазам — разглядел ударную установку, усилители, синтезатор на подставке, наконец — фигуры, два силуэта с гитарами, чьи-то острые плечи над табуретом барабанщика, на пластике «бочки» надпись «Кармический Сид».

— Ну давай, привет! — К нему уже подходил гитарист, высокий, в мешковатой одежде, на лице позвякивает пирсинг. Келли пожал руку. — «Змеи и треугольники» знаешь? Мы как раз сейчас репетируем.

— Это которые «Копьеголовых»?

— Ага.

— Я Мистера Ореха ищу.

Музыканты переглянулись.

— Он скоро будет. Давай начнём пока.

— Я не пою.

— Да без разницы, как пойдёт. — Гитарист покрутил рукой в воздухе.

Келли подошёл к микрофону.

Он подумал о Максе, о его выступлениях, о том, как обычно пел эту песню Энди. Пожал плечами. В оригинале-то Саймон Перес её вообще кричит, можно и попробовать. Другое дело — это почему тут солнце во все окна, если они, вроде бы, под землёй?

Общее ощущение — будто они оказались в кувшине, заполненном домашним лимонадом. Важности не было, поэтому Келли решил и вправду орать, как получится. Они исполнили «Змеи и треугольники», потом «Камни на твою могилу», потом «Тонущую Леди». Келли, воображая себя настоящим вокалистом настоящей хардкор-группы, драл горло от всей души и даже тряс головой во время проигрышей.

«Кармический Сид» прекратили играть, и ровно в тот же момент дверь открылась, пропуская на точку Мистера Ореха. По крайней мере, кого-то очень похожего на Мистера Ореха.

— Крутотенюшки! — сказал он, подходя к музыкантам и здороваясь со всеми за руку. Помедлил перед Келли, вглядываясь в него. — Это ты, что ли, так орал, будто тебя насилуют?

Келли, изрядно охрипший, только кивнул, подхватил с пола чью-то бутылку с водой, отпил. Потом заставил себя произнести, чувствуя, насколько шершавым стало горло:

— Мне с тобой поговорить надо. Я здесь случайно.

Мистер Орех приподнял брови, добравшиеся почти до краешка капюшона.

— Ну что, пойдём тогда.

Музыканты ещё раз пожали им руки, пирсингованный гитарист, ухмыляясь, сообщил в пространство, что теперь знает, кого звать, если понадобится ор.

— Лучше Макса Хэйсуорда, — пожал плечами Келли. — Вот он и орать, и читать, и петь умеет. А я художник.

Расстались, вроде бы, друзьями.

Прошли не в коридор, а через дверь в соседнее помещение, где Келли сразу же отошёл к окну — проверить, не обман ли это зрения. Они возвышались на несколько этажей над заливом, внизу были синие волны, толпились кораблики, сверху — голубое небо, подсвеченное золотыми лучами опускающегося солнца, между тем и этим мотались чайки.

— Мне казалось, что я был в подвале, — пробормотал Келли, усаживаясь на дряхлый экс-барный табурет. Среди старых деревянных вывесок, украшавших стену, глаза выделили полудугу, с намалёванными голубой краской греческими буквами в белой обводке, по обе стороны от букв — кривоватые собачьи (волчьи?) головы, распахнувшие алые пасти.

— Это новая, — проследив за взглядом, прокомментировал Мистер Орех. — Как раз сегодня привёз.

— Откуда?

— Каникали. Юго-запад, почти на границе. Ну, ездил-то не я. Мне её продали. Так ты о чём хотел поговорить?

— Вопрос реальности. — Келли поёрзал на шатком табурете. — У меня то ли дежа вю, то ли жаме вю, то ли ещё что, но я как будто в другом месте и постоянный эффект Леннона.

Мистер Орех потёр лоб. Он и правда казался ореховым на фоне белой (пусть и покрытой вывесками) стены.

— Не могу вспомнить, где жил прежде, улицы кажутся не такими, ну и всё прочее. Это если кроме того, что я спускался в адов подвал, а оказался на пятом этаже. — Келли остановился, подождал какой-нибудь ещё реакции. В комнате было слишком светло, чтобы делиться потусторонним опытом (о котором он вообще никому, кроме Энди и — частично — Макса не рассказывал). — А кто была та девушка, которая вышла перед тем, как я зашёл? — наконец, продолжил Келли. Мистер Орех чуть расслабился.

— Наверное, клавишница. Они подружек обычно не водят.

— Выглядела знакомой.

— Тёмные волосы, зелёные глаза? Аврора. Её Джордан посоветовала.

Они поговорили об общих знакомых, Келли стало легче: они и правда существовали.

— Эти вывески, — разошёлся Мистер Орех, — это новый концепт. Осколки Прежнего Мира, всё с заглавных букв.

— А не банально?

— Реалистично. Большинство — из городов-призраков.

Свет постепенно рыжел, становился медным, как волосы Макса, который сейчас где-то в воздухе, летит, а, может быть, уже прилетел (но не факт).

— Они у меня по точкам соответствия развешены, смотри, получается наглядная карта.

Мистер Орех поднялся из своего низкого продавленного кресла, начал ходить вдоль стены, поясняя, подскакивая, как нелепая игрушка, — словно кто-то оживил одежду, заставил её двигаться, настолько по-настоящему мелким и тощим был этот тип, а ещё лысым (под капюшоном) и коричневым, как тоффи. Иногда Келли казалось, что и на вкус таким же сладким. Но он не пробовал.

Осколки Прежнего Мира, внезапно понял Келли, это же было как раз то, за чем он пришёл, поэтому болтовню Мистера Ореха он слушал внимательно и даже с благодарностью.

«Кармический Сид» снова раздались за стеной, на этот раз с клавишными вместе, а Келли обнаружил, что рассказывает историю про Олдер. В третьем лице, но тем не менее. И даже про сумасшедший дом и Бориса Лэвелла.

И снова — десятки отвлечённых теорий от Мистера Ореха, которого было, наверное, не пробить ничем. Крепкий Орешек. Но вместе с тем — ощущение собственной нормальности. Посвёркивающие белки круглых Ореховских глаз, красные отблески заката, густеющая синева. В дверь постучали, и они попрощались с музыкантами, откуда-то взялась еда в одноразовых контейнерах, микроволновка, бумажные стаканчики с кофе.

Обратно Келли вывели опять через другую дверь, несколько пролётов лестницы вниз, выход на маленький причал. Он понятия не имел, в каком районе города находится, поэтому просто назвал обратный адрес таксисту, Мистер Орех орал с удаляющегося крыльца, что непременно нужно будет замутить арт-проект и концептуальное — плесь! — одна из птиц нырнула в воду за рыбой, ветер унёс слова. Зажглись огни на лодках, Келли, качаясь на волнах, думал о том, что день, кажется, прошёл продуктивно, хотя он и забыл показать наброски (наверное, в следующий раз).

В крепчающих сумерках город казался одновременно знакомым и чужим, всё как будто немного не дотягивало до совершенного сходства. Заметив отражение фонарей в воде, Келли поднял взгляд и с удивлением обнаружил Тонущую Леди — они проплывали совсем недалеко. Не ко времени он вспомнил, что оставил Максову лодку где-то в Лавкрафтовском квартале. Придётся потом искать.

Один из каналов оказался перекрыт полицейскими катерами, пришлось плыть в обход. Таксист слушал регги, Келли сполз по сидению и смотрел снизу вверх на небо, как оно густеет, наливается индиговым. Они всё кружили, минуя берега с летними кафе, спускающиеся к воде террасы, встречные или попутные лодки. Келли знал, что счётчик тикает, но ему было всё равно, он давно уже не катался по каналам вот так — в положении медузы, следящей за небом. Было бы здорово съездить в Старый Амстердам. Там можно плыть в лодке над самим городом, разглядывая заросшие водорослями улицы. Дайверы-сталкеры до сих пор ныряют за артефактами, солнце бликует на крышах мелководья, кое-где торчат постепенно рассыпающиеся башни. Похоже на историю, которую он придумал когда-то, ещё подростком, правда, не про Старый, а про Новый Амстердам.

Натикало довольно много, Келли расплатился безропотно, получил совет съездить к Стене, рассмеялся:

— Да я, вообще-то, местный.

(Не совсем правда, но сколько уже лет в Нью-Амсте? Он не знал.)

Таксист что-то добродушно (щедрый улов) буркнул в ответ.

Часы на башне показывали 23:23.

Ну вот, опять.

Когда Келли вернулся, в квартире всё ещё, хоть и приглушённо, играла музыка (комитетом жильцов разрешены вечеринки до десяти вечера), под потолком покручивали хвостиками разноцветные гелиевые шары, пол был усыпан конфетти и пеплом, на ковре разбросаны диванные подушки, бумажные тарелки с корками от пиццы, одноразовые стаканчики. Сладковатый запах дыма казался осязаемым — хоть собирай в банки и торгуй на праздниках.

Энди, игнорируя всё это, спал на диване. Келли заглянул в спальню, так и есть — на кровати растянулся Макс в обнимку с Софией. София приподняла голову, Келли кивнул ей, она кивнула в ответ и снова придвинулась к Максу.

Вернувшись в гостиную, Келли выключил колонку, потом, присев на диван, осторожно потрепал Энди за плечо. Тот приоткрыл один глаз, потом второй, всмотрелся, пытаясь сфокусироваться. Улыбнулся сонно, спросил:

— Ты кто?

— Келли. — Ощущая, будто сообщает кодовое слово, а не имя.

— Ага. — Энди снова закрыл глаза и мирно засопел.

Келли ушёл в маленькую спальню, чтобы собрать рюкзак, но все вещи оказались не его, а чьими-то чужими. Некоторое время Келли постоял в комнате, пытаясь осознать, что происходит: он чувствовал себя здесь чужим, то есть, не совсем, а как будто пришёл не в своё время, слишком рано, застал приготовления за кулисами и артистов без грима. Чуть погодя, стиснув зубы, взял рюкзак и сложил туда необходимый минимум вещей. Пусть даже чужих. Папка с рисунками была всё та же, с которой он ездил к Мистеру Ореху. Других папок не было.

Келли накарябал записку про лодку, оставленную в Лавкрафтовском квартале, и прикрепил её на дверцу холодильника.

Похоже, я так и не вернулся.

Чья это была мысль?

Но зато он, кажется, вспомнил, что ещё говорила ему та девушка, Елена, на крыше. Что он может приехать к ней в любое время, она не возражает. Она даже написала адрес.

Келли проверил телефон. Ну да, вот он, всё так просто. Можно пройти пешком.

Идти было недалеко. Днём Келли мог бы проделать путь по крышам, но по ночам калитки между секторами обычно запирались, так что пришлось спуститься вниз. Ночная вода билась о камень набережной с гулким звуком. Келли шагал вдоль каналов, стараясь держаться правой стороны улицы, поскольку — видимо, после долгой поездки на водном такси — продолжало казаться, будто его сносит влево. Он нашёл нужный дом, поразившись тому, насколько знакомым тот выглядит, и нажал на кнопку домофона. Тут же, словно автоматически, щёлкнул замок, и Келли скрылся в подъезде.

Дверь квартиры открыла незнакомая девушка. Не снимая цепочки, выжидательно-настороженно смотрела на Келли изнутри. Он неуверенно улыбнулся:

— Я к Елене. Мы, эээ… вроде бы, договаривались…

— Елена уехала. — В смягчившемся взгляде появилось любопытство. Келли, приглядываясь к девушке, пытался понять, знает он её или нет. Невысокая, стройная, в футболке и шортах, длинные русые волосы чуть вьются, цвет глаз против света не разглядеть… За её спиной показалась подруга, и Келли выдохнул с облегчением, узнав клавишницу «Кармического Сида»:

— Аврора!

— О! — улыбнулась она, наморщила лоб, вспоминая. — Я тебя сегодня видела! Ты пробовался на вокалиста!

— Я к Елене, — снова попытался объясниться Келли, но Аврора махнула рукой, приглашая его:

— Заходи.

Русоволосая девушка, распахнув дверь, отошла в сторону.

Келли замялся, но Аврора, ухватив его за руку, с улыбкой втянула в квартиру.

— Мы всё равно не спим… А мы как раз думали, куда ты делся, ребята говорят, у тебя классный скриминг!

— Да ладно… — смутился Келли.

Он оставил рюкзак в коридорчике возле дверей. Девушки проводили его на кухню, русоволосая начала заваривать чай, Аврора строгала бутерброды. Кухонные часы показывали 23:55.

— Елена предупредила, что ты можешь зайти, — пояснила Аврора. — Она уехала как раз перед тобой.

С холодильника, почти скрытого за наслоениями записок, флаеров и сувенирных магнитиков, за Келли наблюдали глаза трёхглавого волка.

— У меня такой же, — кивнув в сторону магнита, сказал Келли. — На груди, под ключицами.

Девушки прыснули. Келли улыбнулся в ответ, продолжая изучать археологические срезы. Чайка с голубыми лапами, котята, Лондон, Тонущая Дама, логотип Мистера Ореха, стимпанк-пара на тандеме, Каникали, рок-клуб «Провода», Амстердам, арт-пространство «НИЖНИЙ ГОРОД», мотель «Девять», Ктулху, «Кармический Сид», студенческая Лига гребцов, Спутник, ковбой на лошади, осенняя ярмарка, Диана Ущербной Луны, Олдер…

Перед ним опустили тарелку с бутербродами и поставили кружку с крепким чаем.

Келли посмотрел на еду, перевёл взгляд на девушек, устроившихся напротив. Зеленоглазая Аврора и русоволосая девушка с голубыми глазами. Интересно, как её зовут?

Время остановилось.

А потом Келли услышал её голос:

— Бетси.

Цифры на часах сменились нулями.