Пеленг

ПЛЕЙЛИСТ

Музыка, которая вдохновила меня на написание этой книги :

Stars Appear - Rudy Adrian

Message of Dolphins - Rudy Adrian

Liquid Silk - Marina Raye

Return & Rewild - Cullen Vance

Reel Around The Sun - Maire Breatnach

Taças Tibetanas: Yoga e Relaxamento - Oasis Relaxamento

The Reel - Secret Garden

The Breath of the Hills - Folkturia

Where Horses of Faery Hide - John Doan

Rókatánc - Vox Vulgaris

Epic Battle Music - Boreohorn

Wrong Foot Forward - Flook

Abhainn Mor - Young Dubliners

Ancestral Land - Ah*Nee*Mah, Diane Arkenstone

Seeds of Light - Tetouze

Space - Botanica magia

Patterns of Awareness - Byron Metcalf

Apple Tree Bay - Rudy Adrian

High Spirits -Tal Coleman

Gwerzy - Kíla

Glen of Wonder - Peder B. Helland

The Fairy Ring - David Arkenstone

Where Horses of Faery Hide - John Doan

Moving - Secret Garden

Где я еще есть:

тт: @linwei599, литнет и на ваттпад.ру/ком

ТИЗЕР

Как часто вы замечаете в своей жизни странности? Лампочка мигает, часы отстают, может, чувствуете, что что-то в вас находится, или слышите голоса не пойми откуда, а то и видите силуэты в дверном проеме.

«Померещилось», — думаете вы. «Воображение разыгралось». Так?

Но что, если я скажу, что всё это – некие сигналы. А вы – это вовсе не вы. И никогда не были. Что ваше тело по какой-то причине застряло в этом мире. Может, и мир этот вовсе не настоящий? А вы находитесь в фальшивке, которую сами привыкли называть «реальностью».

Знакомо?

Так вот, это происходит не только с вами. У мальчика по имени Ноа то же самое. Только его аномалии не проходят, а с каждым разом множатся на два. Мир вокруг него начинает течь неправильно.

А вы уверены, что ваш – нет? Оглянитесь. Всё ещё кажется, что вы там, где должны быть? Насколько прочной вам кажется ваша реальность сейчас, в эту самую секунду?

Что ж, не буду томить. Добро пожаловать. Возможно, вы здесь не случайно.

Пролог

Город соленых глаз.

Где-то вдали, там, где затихает гул мегаполисов и обрываются нити автострад... Далеко от бетонных джунглей и вечной спешки, там, где небо не заслоняют высотки, затерялся городок, что прижался к скалам, будто прятался от чужих глаз. В этой глуши навигаторы путаются в показаниях, а местные жители смотрят на чужаков так, будто видят в них призраков.

Этот город называют Альта-Мар, что замер на самом краю земли, у холодного бока океана в глубокой бухте Кальтерра. С вершины утёса она открывается целиком, как чаша, наполненная дрожащей водой, по краям которой, будто приклеенные, держатся домики с черепичными крышами и кривыми трубами. Внизу, вдоль берега, тянутся пирсы – десяток деревянных рук, протянутых в море. У причалов покачиваются рыбацкие лодки с выцветшими бортами, а изредка – торговые суда с потрёпанными парусами, пришедшие из дальних портов за ценными ресурсами.

Над причалами вечно кружат чайки. Их крики резкие и свободные. А у самой воды всегда тихо. Море лишь лениво перебирает гальку, словно шепчет о чем-то своем, понятном только местным.

В этом месте время не измеряют часами. Оно капает с крыш вместе с дождями или замирает в тяжелых ветвях сосен. А отсчитывают его стук вёсел о борта да скрип уключин, когда рыбацкие лодки возвращаются в гавань на закате.

Воздух здесь тягучий, как старая патока. Улицы пропахли солью и старым деревом. От маленьких кафе тянет печным дымом, заманивая клиентов. А главной новостью недели считается появление нового котенка у соседки.

Большинство горожан – люди с «солеными» глазами и неторопливыми голосами. Они такие же, как и вода: глубокие, открытые и дружелюбные, будто сама близость к океану вымыла из них всю городскую желчь и спешку. Они редко кричат. Шум моря научил их тишине и спокойствию ума. В этом городе не спорят. Здесь привыкли слушать волны.

1.Отшельник

Крики внизу не прекращались уже второй час. Резкий голос матери сталкивался с нарастающим гулом отцовского гнева. Стеклянная ваза на серванте мелко дрожала в такт особенно громким фразам. Где‑то на кухне звякнула ложка, упавшая со стола. Слова летели, как камни, разбиваясь о стены и осыпаясь осколками по полу.

Казалось, еще вчера эти голоса смеялись за одним столом, делили на двоих чашку кофе и шёпотом строили планы. Странно, что слова, произнесённые когда-то с любовью, теперь жгут сильнее огня. Но эти воспоминания тускнеют под тяжестью ссор.

Теперь отец, едва переступив порог, ищет повод для упрёка: не тот тон, не та интонация, не тот взгляд, не так поставлена чашка, не так сложена скатерть, кофе сварен чуть крепче, чем он любит. Придирки сыплются одна за другой. Его голос, резкий и требовательный, рвёт пространство на части, превращая дом в поле битвы – битвы, которая начинается заново каждый день. А мать лишь опускает глаза, привычно глотая упрёки.

Это было похоже на затяжной лесной пожар, выжигающий всё живое и оставляющий после себя лишь серый пепел.

Мальчишка сидел на кровати и зажимал уши руками, но слова всё равно просачивались сквозь пальцы. Он отложил свой потрепанный дневник с рисунками и карандаш на пуховое одеяло. Комната становилась слишком маленькой, чтобы в ней оставаться в разгар чужой войны.

Спустившись по лестнице, он замер на последней ступеньке, прислушиваясь. Из‑за прикрытой двери гостиной доносились резкие фразы – голос отца взмывал вверх, а мать отвечала глуше, но оттого ещё тяжелее. Мальчик сделал глубокий вдох и на цыпочках прокрался вдоль стены, стараясь не задеть старый столик с фарфоровой вазой. Выглядывая из-за угла, он увидел, как два близких человека уничтожают друг друга – и это было больно. В такие моменты внутри всё сжималось в тугой, холодный комок.

Внезапно отец закричал сильнее, голос его сорвался на хрип и раздался резкий звук – звон разбитого стекла. Мама взвизгнула. Мальчишка вздрогнул и, пятясь, быстрым шагом миновал гостиную.

В прихожей было чуть тише. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках тяжёлым стуком. Парень опустился на корточки и рывком достал кеды с нижней полки у стены – потрёпанные, с чуть отошедшим швом сбоку. Пальцы дрожали, движения выходили резкими, нервными. Он торопливо натянул кеды, запихивая шнурки внутрь, закинул через плечо сумку, нашарил на полке запасные ключи и пихнул во внутренний карман.

«Куда угодно, только не дома» – привычно пронеслось в мыслях. Толкнув тяжёлую дверь, он почувствовал, как на него обрушилась стена звука – уже не криков, а ветра, уличного шума и свободы.

Этот ночной городок казался живым и поющим зверем. Улицы, зажатые между невысокими домиками, превратились в один сплошной поток. А над головами людей, на длинных шестах, раскачивались огромные бумажные разноцветные рыбы с мерцающими огоньками внутри. Золотистый, оранжевый, нежно‑розовый свет окутал улицы – и тёмные переулки расцвели тёплыми красками.

Мальчишка заворожённо смотрел вверх, на проплывающих над ним рыб, и на миг ему показалось, что они и правда настоящие. Они покачивались так, будто вот-вот сорвутся с шестов и поплывут над крышами. Дети с восторгом бегали от одной светящейся рыбы к другой, пытаясь поймать отблески на ладонях. Он протянул руку к красному огоньку – но тот ускользнул, метнувшись в сторону. Где-то рядом смеялись, пели, хлопали в ладоши – а он всё стоял, задрав голову, и не мог оторвать взгляда от этого волшебного зрелища.

Звуки флейты и барабана сплетались с весёлым смехом, создавая причудливую мелодию праздника. Где‑то вдали, за поворотом, раздавался перезвон маленьких колокольчиков. Люди кружились в танце прямо посреди улиц, подхваченные общим весельем. Огоньки внутри бумажных рыб мигали в такт музыке, отбрасывая пляшущие блики на стены домов. Кто‑то запускал в небо маленькие бумажные фонарики – они поднимались всё выше, пока не сливались с россыпью звёзд.

Бумажные рыбы мягко шелестели, покачиваясь на шестах, будто перешёптывались между собой. Кто‑то развесил вдоль улиц тонкие шёлковые ленты – они трепетали, как крылья бабочек, добавляя празднику невесомой, воздушной лёгкости.

Густой шлейф ванильной выпечки из открытых дверей пекарни мешался с терпким, тяжелым духом разлитого вина. Кто-то со смехом задел юношу локтем, кто-то прокричал песню прямо в ухо – ту самую, что сегодня пели в каждом кабаке.

В день Праздника Прилива город будто и вправду уходил под воду и сам становился океаном: людская волна несла его по узким улочкам, как щепку в половодье, не давая остановиться. Чужое тепло касалось плеч. Он сворачивал в переулки, которые вели вниз, и с каждым шагом ступеньки становились всё круче.

Проходя мимо теплых огней кафе, юноша заметил на подоконнике рыжего кота. Женщина ласково почесала его под мордочкой, и зверь, изгибаясь от удовольствия, свернулся в клубочек на подушке под золотистый свет лампы. Мальчишка замер. В груди что-то кольнуло.

Ему вдруг показалось, что мир внутри кафе и мир здесь, на тротуаре, разделены не просто стеклом, а чем-то гораздо более плотным. Он невольно коснулся собственной щеки, словно пытаясь представить на ней тепло чужих пальцев. Вопрос возник сам собой, заполнив всё его сознание: а что, если бы он тоже был котом? Мог бы он тогда рассчитывать на такую же простую, ни за что не требующую оправданий ласку?

Его взгляд затуманился, и в этом секундном забытьи он почти физически почувствовал вес этого невысказанного ожидания – быть просто любимым за то, что ты есть.

Он отвёл глаза. Праздник продолжал своё шествие. Поправил на плече широкий ремень сумки, он зашагал дальше по залитому сумерками тротуару.

В голове крутились обрывки мыслей: «Разве это так много – хотеть, чтобы тебя просто любили? Почему это кажется такой недостижимой роскошью?»

В самом центре повсюду кричали зазывалы, и играла живая музыка. Ее заводной ритм отдавался в грудной клетке, перекрывая привычный стук сердца. Здесь городок превращался в кипящий котел: хоть он и был маленьким, но казался юноше невыносимо громким. Каждый звук ему вонзался в голову: смех случайных прохожих и бесконечный гул толпы сливались воедино.

Мальчишка шёл вперёд, выбирая тропы, неизвестные даже старожилам. Шумная городская декорация постепенно оставалась позади, асфальт сменился песком, а впереди показался «Ржавый коготь» - так местные называли самый старый, заброшенный пирс.

Неподалёку возвышались огромные суда, подобно сонным китам. На их высоких мачтах перекликались хриплыми голосами чайки, то и дело взмахивая крыльями. А чуть ближе, у самого причала, покачивались на лёгкой зыби рыбацкие лодки с ржавыми бортами.

Обычно море выносило сюда обломки ракушек или гладкие стекляшки, но сегодня нигде поблизости ценного улова не виднелось. Песок был перемешан с острой галькой, а вместо шезлонгов лежали выбеленные солью коряги. Мальчик сел на одну из них и, поджав колени к подбородку, зарылся кедами в холодный песок, где пена лизала подошвы его ботинок.

Перед ним лежала бескрайняя гладь, дышавшая ровно и безмятежно, как огромный зверь, который устал рычать. Море словно обещало покой каждому, кто придет к нему со своей бедой.

Мальчишка закрыл глаза и сделал глубокий вдох, слушая лёгкое дыхание ветра. Морской бриз мерно шуршал в складках одежды, а волны у ног лениво перекатывали камни.

Над ним раскинулся колоссальный, бездонный купол. Звёзды, рассыпанные по чёрному бархату яркие и бесконечно далёкие. В этом месте бескрайнее море и небо сходились в одной точке. Он обхватил колени руками и запрокинул голову, подставив лицо легкому ветру. В огромной чаше ночного неба его собственные страхи и путаные мысли показались крошечными, почти несущественными.

Он долго смотрел на набегающие волны, а потом, словно поймав какой-то внутренний ритм, достал из сумки свой дневник и карандаш. На листе появилась резкая горизонтальная линия, отсекшая небо от воды, а над ней идеальный крупный круг. Всё, что осталось снизу, закрасил густым темным цветом, едва касаясь карандашом тех мест, где должны были быть блики. С краю проступили очертания берега, уходящего в серую даль, а на самом обрыве вырос огромный, почти на всю страницу, маяк. Морской бриз играл страницами пока карандаш уверенно скользил по бумаге, превращая простые линии в пейзаж.

— Не думал, что здесь кто-то ещё бывает в это время, — раздался тихий, немного хриплый голос – откуда‑то неподалёку.

Мальчик вздрогнул. Ровная линия превратилась в зигзаг и маяк потерял очертания. В паре шагов от него стоял пожилой мужчина. Ветровка нараспашку, слегка помятая белая льняная рубашка и брюки. Он неторопливо подошёл туда, где сидел мальчик, и слегка склонил голову:

— Можно я тут подсяду? Не помешаю? — спросил он мягко.

— Да, конечно, — чуть подвинулся тот, инстинктивно прикрывая рисунок рукой, но тут же опомнился и убрал ладонь.

Незнакомец аккуратно опустился и замер, задумчиво глядя вдаль, где волны разбивались о скалы. Его взгляд скользнул по морю, потом медленно переместился к раскрытому дневнику на коленях у мальчика. Он наклонился чуть ближе, вглядываясь в рисунок, и на его лице появилась тёплая улыбка.

— А ты здорово рисуешь, — искренне похвалил незнакомец. — Линия чёткая, перспектива чувствуется. И море получилось живое.

— Спасибо… — робко произнёс мальчик. Он слегка сжал карандаш в пальцах, чувствуя, как теплеют щёки от похвалы.

Старик помолчал, ещё раз внимательно изучая изображение, а затем добавил:

— Но знаешь, если позволишь, я бы кое‑что подправил. Вот тут, у основания маяка, можно добавить несколько штрихов — так он будет выглядеть устойчивее, будто действительно противостоит ветру. А ещё… — он коснулся страницы пальцем, указывая на небо, — вот здесь, вокруг луны. Если чуть затемнить фон, она станет ярче. И тени от облаков можно сделать более размытыми — так появится ощущение движения. Хочешь, покажу?

Мальчик, заворожённый спокойствием и уверенностью незнакомца, молча протянул дневник. Тот улыбнулся и достал из кармана ветровки маленький огрызок карандаша. Лёгкие, точные движения оживляли пейзаж. Он чуть усилил контраст у подножия маяка, добавил несколько глубоких теней у основания скалы и чуть смазал линию горизонта – так, что она перестала быть жёсткой чертой и превратилась в зыбкую границу между морем и небом. Лунный свет на бумаге стал ярче, а море заиграло новыми оттенками тьмы и бликов. Старик отложил карандаш, слегка отстранил дневник и прищурился, оценивая результат.

— Вот теперь другое дело, — тихо произнёс он, показывая рисунок под углом – так, чтобы лунный свет высветил все новые детали.

Юноша замер, глядя на страницу. Несколько линий, добавленных старческой рукой, превратили его плоский набросок в живую картину: море теперь по-настоящему тяжело ворочалось внизу, а маяк перестал казаться бумажным – он обрел вес и словно врос в скалу. Облака, прежде застывшие, теперь скользили по небу – их размытые края и неравномерная штриховка рождали ощущение движения.

— Невероятно... — выдохнул юноша, не в силах отвести глаз, — Как вы это сделали? Всего пара штрихов, а кажется, что сейчас шум прибоя услышу.

Мальчишка поднял взгляд на незнакомца с искренним восхищением и замер. Это лицо он уже где-то видел. Высокий лоб, резкая линия скул, чуть прищуренные выцветшие глаза… Эти черты лица были и чужими, и одновременно родными. Где он мог его видеть? На пожелтевших фотографиях в старом альбоме? В смутных воспоминаниях детства? Или, может, в снах – тех, что забываются к утру?

Старик усмехнулся в усы, запустил пальцы в густую бороду и погладил её, глядя за горизонт.

— Я всего лишь помог твоему рисунку раскрыться. В каждой вещи уже есть красота – нужно лишь помочь ей проявиться. У тебя глаз хороший. Только ты его как памятник рисовал. А он здесь не просто стоит, а сражается: с ветром, с водой, с темнотой. Ты главное суть ухватил, а техника... она за сердцем подтянется.

Незнакомец замолчал, и в этот момент воздух вокруг них словно сгустился – на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом прибоя. Старик уже собрался вернуть дневник мальчику, но внезапный порыв ветра вырвал страницы из‑под пальцев: они захлопали, затрепетали, одна за другой переворачиваясь под напором солёного морского ветра. Он быстро накрыл рукой страницу и замер. На обеих страницах раскинулась россыпь крохотных точек, связанных между собой тонкими штрихами. Одни линии были ровными, другие – прерывистыми и дрожащими.

— А это что у тебя?

— Созвездия.

Старик прищурился, вглядываясь в линии и ткнул пальцем в жирно обведённый узор – длинную цепочку точек, протянувшуюся от края до края разворота.

— Посмотрим… Впечатляет. А ты знаешь, где оно на небе? — он закрыл дневник и вернул его мальчику.

— Н-не совсем, — тихо признался тот. — Я рисовал по книжке, но хотел бы найти его по-настоящему.

— Вот оно что, — понимающе кивнул старик. — Тогда смотри, — он поднял руку к небу и, словно подхватив одно из созвездий, провёл пальцем по воздуху, соединяя звёзды. Казалось, что светила слушаются его: подтягиваются ближе, перетекают с места на место.

— Вон там, от ковша вниз – тянется Дракон. Видишь, как звёзды идут цепочкой?

Мальчик поднял голову, отыскивая знакомые очертания. Сначала он нашёл ковш Большой Медведицы, потом мысленно провёл линию к Полярной звезде.

— Ага, — прошептал мальчик, прослеживая взглядом путь.

— Ниже - Лебедь. Видишь крест? Денеб вверху, Альбирео внизу. Проведи между ними линию, поперёк добавь две звезды крыльев – вот тебе созвездие готово.

Юноша кивнул.

— А вон там - Водолей. А за ним - Кит. Две яркие звёзды.

— Мира и Дифда, — одновременно сказали они и замерли, удивлённо переглянувшись.

Старик приподнял бровь и рассмеялся:

— Ты разбираешься в звёздах? Похоже, у нас с тобой общий язык!

— Немного, — пожал плечами мальчик. — По правде говоря, мне нравится смотреть на них. Но иногда кажется, что они со мной разговаривают и… это странно, наверное.

— О, это они умеют, — улыбнулся старик. — Звёзды любят, когда их замечают, но подают знаки не всем.

— Вы тоже слышите, что они говорят? — с изумлением взглянул юноша на старика.

— Ну как сказать, — почесал затылок старик, на мгновение задумавшись. — Я научился замечать, когда они начинают говорить. Ох, о чём это мы?..

— Мы искали Эридан.

— Ах да, точно. Теперь смотри сюда, ещё ниже, к горизонту. Видишь длинную цепочку звёзд? Она тянется через всё небо. Это и есть Эридан.

— Ого, я не думал, что оно такое длинное…

— Да, — кивнул старик. — Найти его куда сложнее, чем другие: оно не бросается в глаза. Прячется в тени ярких звёзд. На то оно и Эридан. И заметь: начинается высоко, а заканчивается почти у горизонта. Как настоящая река, что берёт начало в горах, а впадает в море.

Мальчик улыбнулся. Теперь же он смотрел на незнакомца с новым, уважительным любопытством.

— Откуда вы всё это знаете?

— Что, не ожидал? — усмехнулся старик и лучики морщинок у его глаз стали глубже. — Ох, парень, когда проживёшь столько, сколько я, и не такому научишься! Ведь глаза сами ищут звёзды, когда всю жизнь под ними ходишь.

Старик на мгновение умолк, вслушиваясь в мерный шум волн, а затем перевёл взгляд на мальчика, словно впервые по‑настоящему его увидел.

— А тебя как звать-то, парень?

— Ноа.

— Ноа… — ласково протянул старик. — Что ж, Ноа, скажи‑ка, чего это ты тут один в такой поздний час? Ночь уже на пороге, ветер с моря нынче холодный. Дома‑то тебя не хватились ещё?

Ноа провёл носком ботинка линию на песке, дождался, пока волна её смоет, и лишь тогда ответил:

— Здесь тише, чем где-либо. А в четырех стенах мне кажется, что даже потолок подслушивает мои мысли.

— Понимаю, — кивнул старик, выуживая из кармана старую трубку. — Когда внутри шторм, снаружи штиль кажется издевкой.

Он чиркнул спичкой, и крошечный огонек высветил глубокие морщины на его лице. Потом раскурил свою трубку, пустив облачко сизого дыма в сторону горизонта.

— М‑м, кстати об этом, — снова поднёс трубку к губам, глубоко затянулся и медленно выпустил дым. — Ты мне кое‑что напомнил. Слышал я одну байку, что живёт на глубине кит. Огромный, старый, весь в шрамах. Плавает вдали от стаи. За что его прозвали Отшельником. Говорят, он приплывает только к тем, кто потерял что-то важное. Кто слишком долго был один. А если ты за ним пойдёшь… — он замолчал, выпустив дым. — Впрочем, враки всё. Старые рыбаки любят придумывать. Ты же, надеюсь, не поверил в эту ерунду?

Ноа сглотнул и мотнул головой. Хотел сказать «нет», но слова застряли в горле. По спине пробежал холодок. Он смотрел на море - и ему показалось, что из темноты, из самой глубины, на него плывёт огромная… Нет. Громадная тень.

— Вот и славно, — старик вдруг мягко похлопал его по плечу, разбивая наваждение.

Порывшись в кармане, он достал нечто увесистое и вложил в руку мальчика.

— Держи. Мне он не нужен. А тебе, глядишь, пригодится.

Ноа опустил взгляд. Это был старинный компас в потемневшем медном корпусе, к кольцу которого крепилась небольшая цепь со стертыми звеньями. Сквозь иссечённое мелкими царапинами стекло можно было разглядеть метки сторон света. А лицевая панель компаса украшалась ажурным узором из тонких линий и россыпи листьев, явно выполненным вручную. Сквозь изысканные вырезы орнамента виднелась стрелка, будто заключённая в оправу.

— Ну, мне пора. Береги себя, парень. — Старик поднялся, кряхтя, и зашагал прочь.

Ноа замер, зачарованно разглядывая подарок. Он поворачивал его в руках, проводил пальцем по узору на крышке, ощущая прохладу металла. Когда он поднял голову, старик уже отошёл довольно далеко. Ноа поспешно вскочил на ноги, сжимая компас в пальцах и прокричал в темноту:

— Спасибо! Я буду его беречь!

Старик, не оборачиваясь, махнул рукой в ответ, и вскоре его силуэт быстро растворился в сумерках.

2.Что со мной не так?

Сегодня город проснулся серым и пасмурным. Тяжёлые облака низко нависали над крышами. Море дышало тяжело и тревожно, отчего волны бились о берег, будто выражая своё недовольство. Ветер гулял по пустым улицам, играючи раскачивая вывески магазинов. А где‑то вдалеке, за линией горизонта, глухо рокотал гром, предвещая ещё большую бурю.

Вскоре с неба сорвались первые капли. Они размеренно отбивали дробь по мощёной мостовой. Где-то неподалёку хлопнули ставни, следом залаяла собака, а чайки, хоть и кричали, казались менее нахальными, чем обычно. В окнах соседних домов загорались огни: люди просыпались, зажигали лампы и свечи, готовили завтрак.

Ноа отлип от окна и подошёл к своему рабочему месту. Весь стол был завален: сумбурно лежали стопки учебников вперемешку с тетрадями и старыми книгами по астрономии, были разбросаны какие-то бумажки со стихами и рисунками морских существ, а в самом углу стояли карандаши в треснувшем стакане. Он сложил в сумку потрёпанные, с загнутыми уголками учебники, помятые тетради и потёртый пенал. Закинул на плечо и побрёл на первый этаж, ловко перешагнув через скрипучую третью ступеньку. Главное не попасться на глаза. Остаться «невидимкой».

На кухне его встретили назойливое тиканье настенных часов и гул старого холодильника. На этот раз в нём было негусто: одинокий засохший кусок сыра, молоко на дне бутылки и забытая банка варенья, к которой как месяц никто не притрагивался.

В прихожей Ноа снял с крючка лёгкую ветровку. Надел, застегнулся, обулся. Затем подхватил тяжелую сумку и вышел за дверь, закрыв её за собой.

За порогом капал дождь. Звуки терялись в шуме капель, срывавшихся с краёв крыш и зонтов. Мокро и уныло — можно подумать. Однако город жил своей обычной жизнью.

По улице не спеша шли прохожие: кто на работу, кто по своим делам. Ученики в промокших куртках шли в школу, перепрыгивая через лужи.

Маленькая девочка в ярком дождевике и резиновых сапогах прыгала посреди улицы по лужам. За ней бегала чёрно-белая собака, вся промокшая, с виляющим хвостом и прижатыми ушами. Они пробежали мимо, смеясь и лая, оставив за собой всплески воды. Женщина с авоськой проводила их взглядом с улыбкой.

Мимо проехал велосипедист в блестящем дождевике, громко зазвенев звонком, чтобы разогнать лужу у бордюра. Вода брызнула во все стороны, заставив прохожих рассмеяться и отпрянуть.

Неподалеку кошки жались под навесами лавок и козырьками дверей. Мокнуть им явно не хотелось. А вот мальчишки, напротив, ничуть не унывали: устроили соревнование, кто перепрыгнет самую большую лужу, и громко смеялись при каждом промахе.

На кого ни посмотри – все в хорошем настроении. Другому бы это показалось странным: пасмурно, сыро – разве можно радоваться? Плохая погода – значит, плохой день, и точка. Но для здешних каждое проявление погоды было поводом для улыбки, будь то промозглая сырость или палящее солнце.

Ноа резким движением накинул на себя капюшон и быстрыми перебежками от одного навеса до другого петлял по мокрым улицам. Он свернул в узкий переулок, где над дверью пекарни висел позеленевший от времени колокольчик. Тот отозвался сухим «дзинь», когда мальчик переступил порог.

Внутри было натоплено и пахло так вкусно, что у Ноа предательски заурчало в животе. Воздух казался густым от мучной пыли, аромата горячей корицы и ванили. Впереди возвышалась грузная женщина в выцветшей шали, обмотанной вокруг плеч. Она подпевала себе под нос какую-то песню, а её пухлые пальцы отбивали по стойке ритм.

Из-за занавески из бусин вышла девушка в замаранном фартуке. Она уже потянулась к щипцам, чтобы завернуть булочки, как вдруг остановилась.

— Простите, мадам, — она бросила быстрый взгляд в сторону кухни, виновато прижав руку к груди, — мне нужно снять последнюю партию с печи. Они сейчас пригорят.

— Ой, беги, беги, — отмахнулась женщина. — Я подожду.

Девушка метнулась обратно в кухню. В этот момент из глубины раздался голос:

— Стой. Я выйду.

Занавеска снова качнулась и на пороге появился молодой мужчина с тёмной короткой бородой, припорошённой мукой. Он кивнул женщине с улыбкой, вытирая руки о тряпку, затем подошёл к прилавку, подцепил щипцами три пышные булочки с изюмом, аккуратно уложил их в грубую бумагу и поставил на стойку.

— С вас… — начал он, подгибая края бумаги.

— Стой, стой, Олми, — перебила она, вдруг подавшись вперёд. — Передумала. Дай-ка мне те, что с брусникой.

— Ох, что-то новенькое, — протянул он удивленно, приподняв уголок губ. — Отличный выбор! Брусника и зрение сохранит, и сосуды укрепит.

Пекарь отложил изюмные в сторону, а вместо них завернул брусничные.

— Сегодня духовка капризничает, — добавил он, не поднимая глаз, — но вкус – пальчики оближешь. С вас семь медяков, мадам.

Женщина долго возилась с кошельком, выуживая монеты по одной, и наконец, забрав свёрток, протиснулась мимо мальчика к выходу, обдав его запахом сладких духов и дрожжевого теста.

— Хорошего дня, мэм! — мужчина привычным движением смахнул крошки со стойки широкой ладонью.

Ноа сделал шаг вперёд. Его ладонь в кармане крепко сжимала несколько холодных монет.

— Доброе утро, мистер Олми, — робко сказал Ноа, высыпая на прилавок мелкие монеты. — Мне... мне, пожалуйста, булочку с корицей.

Пекарь бросил взгляд на кучку мелочи, потом на бледное лицо мальчика.

— Только на вчерашнюю хватит, парень, — честно сказал он, потянувшись к корзине у края полки. — Сегодняшние нынче в цене. Мука подорожала.

— Давайте вчерашнюю, — кивнул Ноа, опустив глаза.

Олми задержал руку. Посмотрел на Ноа, потом снова на выпечку. И недолго думая, взял булочку из соседней корзины.

— Держи, — он протянул завёрнутую булочку.

Ноа взял сверток и тут же почувствовал сквозь бумагу тепло, а следом донёсся сладковатый аромат ванили и корицы. Он поднял взгляд, полный изумления.

— Подождите…Вы же сказали, мне не хватает, — растерялся Ноа.

— Хватает, — перебил Олми.

— Но почему?

— Добро возвращается, — пожал плечами пекарь. — Может, не сегодня, но когда-нибудь – обязательно.

Ноа сжал свёрток обеими руками и улыбнулся:

— Спасибо большое.

— Беги давай, а то на урок опоздаешь, — кивнул пекарь.

Ноа кивнул, ещё раз благодарно улыбнулся и выскользнул из пекарни. За это время дождь уже закончился, оставив после себя лужицы и свежий воздух с легкой прохладой. На черепичных крышах в изгибах между гонтами скапливались последние капли дождя, дрожали секунду и срывались вниз. Ноа надкусил булочку на ходу, жуя и шагая по мостовой, стараясь держаться ближе к стенам домов, где было меньше луж. По пути он съел ровно половину, а остаток сунул в карман куртки на потом.

***

Третий урок – география. Мистер Веридан монотонно перечислял названия морских течений и их среднюю температуру по сезонам, водя указкой по карте, где стрелки течений были нарисованы синими пунктирами. Для него мир был набором схем и цифр, аккуратно выведенных тушью. Его голос на секунду исказился, стал плоским и механическим, словно звук шел из старого динамика. Ноа вздрогнул. Ему показалось, что на мгновение стены класса побелели, став стерильно чистыми, и отчетливо пахнуло холодным металлом и озоном, как перед грозой. Он зажмурился. Потом медленно открыл глаза и всё вернулось на свои места.

Его сосед по парте Лоркен. Он из тех, кто всегда витает в своих мыслях или рисует чёртиков на полях, но при этом, если его вызывают к доске, отвечает чётко, без запинки, будто всё это время слушал каждое слово. Сегодня он лишь вяло кивнул и тут же уткнулся в тетрадь, быстро черкая какой-то сложный узел из цепей и ржавых якорей прямо поверх страницы с конспектом.

Урок тянулся. Минуты шли, как часы. Ноа отвернулся к окну, подперев щёку ладонью. Его взгляд скользил по улицам, где были люди и редкие кошки, мелькающие между домами. Чуть дальше — набережная, бескрайнее море и пугающе тёмные облака, заслоняющие всё небо. Они двигались быстро, закручиваясь в тугие огромные спирали, стягиваясь к центру всё туже и быстрее. Небо схлопывалось внутрь себя. Оно словно высасывало свет отовсюду. Далёкие фонари начали мерцать и гаснуть. Город помрачнел. Это походило не на что иное, как…

— Мархл! Ты с нами или уже витаешь где-то? Повтори, какое течение я назвал последним?

Ноа поднялся. Стул под ним противно взвизгнул. Он только открыл рот чтоб ответить, но непроизвольно коснулся своего лица, замерев. Ему показалось, что под кожей чьи-то чужие, холодные пальцы ответили ему тем же, поправив что-то длинное и чужеродное, уходящее глубоко в стенки его горла. Ощущение было мимолётным, как спазм, но в горле остался давящий комок, мешающий дышать. Ноа провел ладонью по шее. Где-то глубоко внутри продолжало пульсировать чужое холодное присутствие.

— Я… — голос Ноа прозвучал неестественно, будто звук шел не из его горла, а откуда-то со стороны, из-под потолка. — Ну… это…

Он покосился на Лоркена. Тот, не поднимая головы и продолжая черкать на странице, едва слышно прошептал:

— Северное. Холодное.

— Северное, — чуть громче повторил Ноа. — Холодное. Оно… оно там, где температура ниже зимой.

Мистер Веридан прищурился, а после одобряющее кивнул.

— Верно. Оно одно из ключевых в системе глобальной термохалинной циркуляции. Садись.

Учитель перевёл взгляд на другую парту:

— А ты, Халидор, объясни, как холодное течение влияет на погоду в прибрежных районах летом?

Ноа медленно опустился на место и снова дотронулся до горла. На его лице застыл ужас. Руки задрожали. В ушах стоял тонкий, ритмичный звук. Он снова посмотрел в окно. Спирали растаяли. Осталось лишь обычное серое марево.

«Что это было?» — промелькнуло в голове Ноа, пока он машинально сглотнул противный, всё ещё стоящий в горле комок.

***

По дороге домой за Ноа увязалась кошка — худая, огненного окраса, с рваным ухом. Та самая, что была в том кафе. Она просто молча бежала следом, а у самого порога вдруг преградила путь и начала настойчиво тереться о его ногу.

Ноа опустился на корточки и погладил её за ушком:

— Прости. У меня нечем тебя угостить.

Кошка подняла голову и посмотрела на него так пристально, будто пыталась что‑то сказать без слов. Потом коротко мяукнула, развернулась и скрылась за поворотом.

Ноа проводил ее взглядом, достал ключи и исчез за дверью.

Дома его ждал привычный шум. Еще в прихожей он услышал резкие голоса из гостиной. Родители снова спорили о том да сём. Всё как всегда. Ноа уже не вслушивался: всё равно о том же. О том, что «в этой дыре нет будущего» или «лучше бы мы жили в Кха́рмстоне». Из-за полуоткрытой двери кухни донёсся глухой удар. То ли кулак по столу, то ли что-то тяжелое упало на пол. Не желая слушать, Ноа тенью проскользнул мимо прямо к себе наверх.

Он заперся в комнате и первым делом достал потрепанный дневник. Уселся поудобнее на кровати, открыл чистую страницу, взял карандаш. Только собрался писать, как вдруг заметил: вверху уже было что-то написано черными чернилами:

«Я существую?»

— Что? — Ноа потёр надпись пальцем, проверяя, точно ли не показалось. Он оглянулся на дверь и по сторонам - никого. В комнате он один. Тогда кто написал? Почерк разительно отличался от его собственного: аккуратный, почти каллиграфический, с чёткими линиями и выверенными изгибами букв.

— Ничего не понимаю. Я же этого не... — он опустил глаза и осекся.

Надпись исчезла. Пусто. Ноа потер глаза. Может, все же показалось? Он провёл пальцем по месту, где ещё секунду назад были буквы, будто хотел их вернуть. И ничего. Ни следа. Ноа помедлил, но все же дрожащей рукой вывел на чистой странице:

20 мая.

Раньше такого не было. Это всё походило на что-то вроде нервных тиков и то, чему можно было дать обоснование. По крайней мере, я так думал и не придавал этому значения. Ничего настолько странного не происходило. А теперь чувствую, будто что-то овладевает мной. Это “что-то” — что? Оно? Он? Или, может, она? Это начинает пугать.

Но стоит ли мне бояться? А чего собственно бояться? Себя?? Неужели... я монстр? Я угроза для самого себя?

Не знаю, что и думать…

Сегодня всё казалось ненастоящим. Учитель водил указкой по карте, но она была полностью пустой. Кошка мяукнула где‑то рядом, но звук дошёл до меня с опозданием, а когда она потёрлась о мою ногу, я даже не почувствовал прикосновения. Тишина становилась густой, почти осязаемой.

Родители стали местами разговаривали на другом языке... на своём, выдуманном. Мне это казалось чем-то вроде шутки. Но чем больше я об этом думал, тем сильнее казалось, что мир вокруг начал сбоить как старая плёнка, которая идёт рывками. И тогда я понял: я не просто не понимаю этих слов. Я не узнаю голоса. Будто за кухонным столом сидят не мама и папа, а кто-то, кто очень старательно их изображает.

Вот и сейчас не пойми, что происходит: то ли померещилось, то ли было взаправду. На чистой странице появились слова. А потом исчезли...

Может, я и вправду схожу с ума?

3.Вспоминай

Вокруг ни души. Только бескрайнее черное море дышало где-то рядом. Небо висело низко, без звёзд, без луны – одна глухая, бархатная тьма.

Ноа медленно поднялся, оглянулся и узнал это место. Старый пирс, «Ржавый коготь». Только всё здесь казалось понурым и тусклым, совсем не похожим на прежнее.

Доски прогнили, кое-где провалившись в мутную воду, а местами и вовсе отсутствовали, будто кто-то вырвал их, не потрудившись заделать дыры. Волны с тихим, вязким шумом омывали гнилые сваи, лениво подталкивая к берегу обломки досок.

У берега застыли лодки, наполовину зарывшись носом в мокрый песок. Некоторые и вовсе накренились так, что казалось: дунет ветер, и они рассыплются в труху. Их потемневшие борта испещрили пятна плесени, облупившаяся краска висела сухими чешуйками, а сгнившие верёвки свисали рваными прядями.

Вдалеке сквозь туман пробивался силуэт маяка, возвышавшегося на скале. Свет его не метался по волнам, как обычно, а застыл в воздухе холодным сиянием, уходящим в туман.

Ноа посмотрел на компас. Стрелка указывала прямо на маяк. Он сжал прибор в руке и сделал шаг в его сторону, но вдруг услышал за спиной чужое дыхание.

— Не оборачивайся, — раздался низкий голос.

Ноа резко обернулся и застыл. Никого. Холодок скользнул по спине, будто кто-то провёл ледяной ладонью вдоль позвоночника.

— Кто здесь?

— Ты чувствуешь это, — голос стал ближе. — Да?

Ноа сглотнул. В горле пересохло, а в груди будто что-то сжималось, мешая дышать.

— Кто вы? — повторил он уже громче, озираясь. — И почему я здесь?

— Ты знаешь, кто я, — прозвучало отовсюду.

Ноа взялся за голову. Гул, который всегда был в его голове, теперь заполнял её целиком, вытесняя мысли.

— Я... ничего не понимаю, — он зажал уши, но звуки проникали не через них. Они рождались внутри, как собственное сердцебиение. И с каждым ударом становились всё громче.

Компас выпал из его рук и глухо стукнулся о песок. Стрелка бешено закрутилась, а потом замерла, указывая на Ноа.

— Вспоминай, — раздался шепот где-то над ухом.

Шум нарастал. Становился оглушительным, всепоглощающим. Заливал уши, заполнял лёгкие.

— Вспоминай, — приказал голос уже громче.

— Что я должен вспомнить? — кричал Ноа, обхватив голову руками.

— Себя.

Шум прекратился. Ноа опустил руки, хотел что-то еще сказать, но в тот же миг пошатнулся и упал на колени. Песок начал уходить из-под него, как вода.

— Что это значит? — выдавил он сквозь боль, чувствуя, как его стремительно затягивает по пояс. — Почему со мной это происходит?

— Ты не хочешь знать ответ, — всё так же спокойно прозвучал голос, но уже с другой стороны, будто его обладатель двигался кругами.

Песок закручивался всё быстрее, воронки сливались в одну, утягивая вниз. Ноа попытался упереться руками, но пальцы проваливались, не находя опоры. Его тело начало скручивать в тугую, болезненную спираль.

Он уже провалился по грудь, потом по шею. Песок лился сверху, как тяжёлый, холодный дождь, набивался в рукава, в складки одежды, царапал кожу. Ноа рванулся из последних сил вверх, но лишь глубже ушёл в зыбкую массу. Песок забивал горло, оседал на языке горькой пылью, мешал сделать хоть один нормальный вдох.

Песок сомкнулся над головой. Лёгкие горели, в ушах звенело, и он уже не мог понять, где верх, где низ, где он сам. Воздух кончился. В глазах потемнело.

— Вспоминай, — голос проваливался в темноту следом, отдаваясь эхом где‑то совсем рядом.

Ноа резко сел на кровати. Грудь вздымалась, он не мог отдышаться, будто и правда только что вырвался из-под толщи песка. Провёл дрожащей рукой по лицу – ему всё ещё казалось, что на коже остались мелкие крупинки песка. Он стиснул край простыни, чтобы унять дрожь.

В комнате было тихо. На потолке дрожал знакомый свет уличного фонаря. За окном стояла глубокая ночь. Только стрекот сверчков нарушал эту звенящую тишину.

Рядом лежал раскрытый дневник, карандаш валялся на полу. Ноа перевёл дыхание, и в голове всплыл вопрос:

«Кто я?»