Пекло

Глава 1

Жизнь в деревне – скука смертная. Хоть убейте или пристрелите, а почему именно так, не знаю совсем. Я еще список дел составила, чтобы подглядывать и думать, что у меня что ни день, так рабочая смена без перерывов, перекуров и выходных. Ан нет. Саму себя обманываю: делать тут особо нечего.

Но я все равно постаралась разнообразить себе расписание. Даже пустой клочок бумаги нашла на эту нужду. Вдумчиво так все придумала, расписала, дописала. Чернила еще не кончились, а перо уже сломалось. Дописывала как придется. Пыталась пальцем, да больше перепачкалась, чем дописала. Пришлось обрубок пера меж пальцами сжимать таким образом, будто от того, как сильно я его держу, зависит судьба всего мира. Зависела бы в самом деле, так я бы его отпустила. Больно пальцы болели, аж побелели. Но с горем пополам и прочими древними, как мир, высказываниями бабок, я дело сделала. Закончила-таки.

Итак, следовательно, мое расписание дня:

1. Проснуться.

Так как часов считай, что нет (они остановились давно, может, сломались или еще чего, я не знаток), то просыпаюсь или по чутью, или по тому, как жарко под одеялом (то есть всегда, что уже не в счёт). В глаза закрытые еще Солнце лезет, тоже хорошо пробуждает.

Все равно лениво встаю, неспеша так: торопиться некуда да и незачем. Встаю всегда с правой ноги. Свешиваю обе, откинув одеяло, и сонно моргаю: какая же правая? И встаю на нее. Не помню точно с какой надо, а с какой нет, но вроде все верно делаю, правильно. Дни зато проходят без особых неприятных злоключений. И на том спасибо.

Ногами ищу тапочки. Вспоминаю, что их нет, и голыми ногами шмякаю по половицам.

Чувствую, что сегодня день особенный.

Вот тут идет пункт 2. То есть пункт, в который я записала зарядку. До этого его не было вовсе, а когда я стала редактировать весь список дел, то он стоял у меня как пункт 1.5 в черновике. Чтобы точно понимала, что он идет после 1 пункта и начинается до тогдашнего 2 пункта. Короче.

Зарядку почти придумываю на ходу. То руками покручу, попрыгаю, поприседаю, покачаю пресс, то начну чуть не колесом ходить под скрип половиц. Придумала всякий раз, как из комнаты выходить, прыгать и ладонью бить балку над собой, ту, которая к раме прилегает дверной. Прыгну так, шлёпну по ней, и успокаиваюсь. Раз ритуал произведён, то к удаче, полученной от вставания с постели с той ноги, прибавляется ещё половинка удачи. Получается целых полтора удачи. Сложная, высокая математика и не очень высокие материи. До балки дверной рамы я могла бы дотянуться без прыжков. Но так уж захотелось.

3 пункт, бывший 2, и ставший 3, это завтрак. Мой любимый, поэтому без задней мысли его тогда записала сразу 2. Могла бы и 1, но решила, что странно завтрак поставить на первое место, не вставая с кровати. Нелогично как-то.

Жаль только, что есть тут особо нечего.

Со вчерашнего дня на столе лежала клубника в хрустальной вазочке в ляпках. В ляпках потому, что толком отмыть и оттереть её не вышло. Во всяком ведре с водой в зелёной жиже брюшком кверху плавали дохлые головастики или дрейфовали яйца насекомых. Тоже, как головастики, небось, дохлых. Пруд неподалёку засох. Дойти до реки, если она была вообще, не выходило. Пришлось искать дальше.

Когда нашла кружку с водой свежее, чем в луже, её едва хватило вымыть вазочку и промыть найденную впервые клубнику. Эта же клубника уже была непонятно какой по счёту. Я перестала её мыть давненько. Всякая соринка – во рту витаминка. Тьфу. Твою мать.

Потому-то у меня в дальнейшем не будет пункта «умыть харю».

Смотрю на свой завтрак. Он на меня не смотрит.

Клубника сгнившая, противная, вся в мху белом и по бокам зелёным. Наверное, если дотронуться, пальцем по плесени провести, она на ощупь окажется как пушок. Было бы славно, если бы было правдой.

Начинаю перебирать клубнику. Осторожно, деревянной плошкой, потому что ею почти не пользуюсь, а руки марать неохота. Их мыть-то нечем.

Вся попортилась. Где сгнившая, где в плесени, а где иссохла так, что только морщинистая крошка тёмно-красного цвета валяется на донышке вазочки рядом с такими же маленькими комьями земли.

Беру вазочку, выбрасываю завтрак в окно. Занавески не колышутся, хотя стёкол в окнах нет. Поэтому клубника беспрепятственно пролетает прямиком во двор, в жухлые кусты. Все три штучки. Мало, а обидно.

Пункт, получается, 4. Одеваюсь.

Хожу по хате не в чём мать родила, а во что приодела. Минимум одежды, потому что жарко. Но на улицу нос совать такой раздетой негоже.

Надеваю рубашку, которую оставила висеть на стульчике, чтоб не помялась сильно. Она на деле помятая по краям самым, в воротнике. Манжеты с рукавами в особенности побывали в особом аду. Я их закатываю всякий раз, а как рубашку снимаю, так распускаю как были. Вот и опять я их собираю, на пуговицу цепляю полоску ткани. Рукава собираются выше локтя, там, где, как говорят, плечо находится. При этом это плечо по логике предплечье, но то, что у меня находится на месте между шеей и рукой, это тоже плечо, просто оно до локтя продолжается… Никогда не понимала этой логики, ну и хрен с ним. Короче, собирается у меня один рукав, второй собирается выше локтя. Всё.

Половина пуговиц спереди рубахи тоже расстёгиваю. Только надела, а ткань уже к спине мокро жмётся. Неприятно.

Иду искать юбку, потому что не ведаю вовсе, куда её бросила. Обычно снимаю её возле кровати, чтобы недалеко бегать, но вчера меня от этого явно что-то остановило. Кинула её где-то, стянула рубаху, завалилась спать. Обуви не ношу. Чересчур жарко, в моей, в той, что стоит который месяц в тамбуре, запариться можно.

Хожу по хате. Только я одна. И слышу только себя, даже дом не скрипит, не пытается отозваться. Даже скотинки какой тут не водится, чтобы в подвале аль в чердаке возилась. Пыталась хованца выкликать, а он, паскуда, не выползает. Неоткуда больше. Печь вся в белилах, как новая, а зев у неё вовсе замурован. Вот так-то.

Нахожу юбку у самого выхода. Рядом со старой обувкой моей. Она потрескалась вся, как земля под Солнцем, будто меньше стала. Всегда мне говорили: прячь обувь, не оставляй её на открытом месте. Что ты будешь делать? Спасать уже особо нечего. Коль напялю, так обувка в руках в пыль изотрётся. Ну и пусть. Не сильно надо.

Натягиваю юбку. Вся в пыльных пятнах, прям как я сама. Но в ней хорошо. Не так жарко, как было бы в штанах.

Насильно затягиваю ремень, на последнюю дырочку, мною кое-как проделанную точильным ножиком. Раньше на две, помню, затягивала, а теперь, вот, на все восемь приходится. Кружусь, смотрю, как юбка кружком вокруг меня юлой подола крутится.

Пункт 5. Расчёсываюсь.

Нахожу расчёску. Благо она лежит на самом видном месте, на комоде с одним шкафчиком. Другие вытащены были, только дырки от них остались пустые, ничего в них не лежит и не стоит. Шкафчики, казалось, унесли с собой вместе со всем содержимым, но я их нашла на чердаке и в подполе, когда хованца высматривала. Забиты безделушками, как сундуки с сокровищами. Медными. Их в руки берёшь, и руки сразу пачкаются. Не стала больше их трогать. На юбке до сих пор медные разводы. Ни сверху, ни снизу не заметила паутины. Только духота стояла. Удушающая.

Беру расчёску, распускаю грязные волосы и привожу их в мнимый порядок. Взгляда не свожу с рамки зеркала. Оно разбитое, тоже медное, осколков даже не осталось. Только мелкая крошка прямо перед рамой. Потому она пустая. Гляжу в пустоту, в самую стену, с каждым днём всё больше радуясь, чем печалясь, что во всей деревне нет зеркал. Не хотела бы увидеть своё отражение. Боюсь понять, что человек по ту сторону – это я.

Пункт 6. Вдохнуть полной грудью благоухание природы.

Выхожу на крыльцо. Вот оно-то скрипит подо мной, или здороваясь, или уже прощаясь. Может, даже заранее, поди его разбери.

Крыша над крыльцом обвалилась местами. Обломки я стащила в кучу подальше, боясь, что Солнце обломки подпечёт настолько, что они загорятся. Всё-таки в соседних домах я иногда замечаю струйки дыма. Даже целые кострища. Поэтому боюсь вероятности пожара вдвойне сильнее.

Стою, смотрю на хозяйство, а пейзаж всё тот же. Короткая тропинка, уходящая в общую улицу, а оттуда во две стороны уводящая к полю, окружающего деревню как вражины на конях берут в кольцо пехотинцев. Домишко окружает тяп-ляпно выполненный забор, кривыми зубьями торчащий из земли. Смысла от него ноль, а стоит-таки. Что-то в нём меня, в самом деле, успокаивает. Аура мнимой защиты, кажется. Хоть и не убережёт он меня ни от чего и ни от кого. Да никого тут и нет. Почти.

Под окнами кусты той самой клубники. Неживые уже. Раньше я срывала с десяток, бывало, клубник по всему периметру, а теперь не найду и одной. Выродились, может. Летом у клубники короткий срок жизни. Вышел, может? Если так, то должны другие кусты оживиться. Малина там. Может, даже деревья начнут плодоносить. Пускай на них цветков нет. И листьев. Всё же.

Огород даже не трогала. Он пустой и голый. Только тут и там торчат прижавшиеся к земле листья непонятно чего. Семян я не нашла нигде. А что ещё на огороде садить? Да и поливать мне его нечем.

Смахиваю пот со лба, а стою в тени. Вспоминаю, что вода есть в вёдрах, и к горлу подкатывает комок тошноты. Такие к кошкам к горлу подкатывают, только они – это их шерсть.

У меня в горле сухо, как в пустыне, как на этих деревенских улочках, где ветер не дует. Не хотела бы я, чтобы это хоть одна живая душа узнала, да кто об этом уже узнает? От безысходности я выпила из тех вёдер с зелёной и мёртвой гадостью. В первый раз отогнала всё противное черпаком, всё равно половину мерзости зачерпнув, и глаза зажмурила, чтобы не сильно бояться. Только нос не зажала.

Во рту до сих пор неприятный вкус тины. По языку тогда скользнули головастики и яйца насекомых, я их ясно различила друг от друга. Откашливалась долго, пытаясь вызвать рвоту, то рвать было нечем. Я их проглотила.

Вдыхаю полной грудью пыльный воздух и задерживаю дыхание, чтобы не чихнуть. Медленно выдыхаю. Душно. Парит. Жарко.

Выглядываю из-под останков крыльцовой крыши. Солнце в зените. Как и всегда.

Пункт 7. Прогулка.

После сытного завтрака следует приятная прогулка. Завтрака не было, пускай будет хоть прогулка.

Но есть ещё один пункт. Тайный. Он у меня не записан нигде, будто записки прочитать кто горазд супротив меня. Хоть сама я их уже не читаю. Знаю наизусть.

Пункт 7.1. Взять ЕЁ.

Возвращаюсь в хату. Право, в хате не так жарко. Так и осталась бы сидеть тут, но сидеть в четырёх стенах мне поднадоело. Лучше выйти на улицу, чем сойти с ума в этом морском голубом оттенке покрашенных дверей. Будто меня в гости ждали. Даже лёгкий запашок краски всё ещё витает по комнатам призраку подобно.

Захожу в спальню. У тумбочки возле кровати древком облокотилась о неё и изголовье кровати коса. Отточенная от ржавчины и тупых концов мною же. Даже древко без засечек, чтобы в пальцы, мрази, не вгрызались. Зато с накрепко привязанными к ней тряпочками. Чтобы удобней держать было.

Беру косу, поворачиваю почти прямым серпом вверх, опять вниз.

Выхожу на крыльцо, на тропинку. Отворяю калитку, осторожно ставлю её обратно. Она не держится ни на каком креплении. Всякие завязочки у неё пережили её и эту жизнь. Если бы в этом месте дул ветер, он бы её с грохотом кидал на землю. Но его нет. Потому она стоит. Делает вид, что охраняет хату вместе с низким забором зубчиками.

Вместе с косой выхожу на дорогу. Вокруг меня и её стоят хаты, все без хованцев. В хлевах нет коров, в курятниках нет кур.

На заборах повыше, у самых ворот к каждому дому, только тени стоят. Впившиеся в заборы растёртым светло-серым, но всё ещё улавливаемым.

Некому огороды полоть. Яблок с выходящих на улицу веток сорвать. Чего испечь иль тварин покормить тоже некому. И на рыбалку сходить. И существовать, кроме меня, тоже некому.

Деревня пуста. Есть только я и коса. И эти силуэты распылённых по забору нечт. Может, это жильцы были. Не знаю. Думаю так только потому, что на некоторых таких заборах есть точно такие же тени, только поменьше. И совсем маленькие даже в сравнении с прошлыми, с ушами и хвостами.

Пункт 8. Подготовка к полевым работам.

Это часть прогулки. В этом пункте я думаю о том, как подойду к полю и уйду в нём теряться. И, как обычно, возвращаться усталой. Кое-как находить пару клубник в кустах. Заваливаться спать. Начинать всё сначала.

Иду вдоль хат. Все их сверху донизу обшерстила, ничего в них толкового нет. Махровые одеяла, подушки на пуху, калоши с жилетками без рукавов. Большие кастрюли. Сети. Пропахшие старостью книжонки. Их даже читать ещё можно. Урывками. Их неплохо кто-то поел. Встряхивая одну такую, мне в ноги упал книжный червь. Почти скелет. Глаза широко открыты, хоть и малюсенькие, как бусинки или вообще бисер. У того как бисер. Они влагу потеряли.

Я его тогда подняла, вчиталась в текст на нём. Через слово различила рецепт какого-то супа из совсем фантастических овощей. Свеклы там, капусты. Фантастических потому, что их тут нет. Бедняга. Быть книжным червём книги рецептов – это, наверное, не сильно престижно для его вида. Тем более быть таковым в таком месте, где не из чего готовить.

Похоронила бедолагу в книге, а книгу, как гробик, закопала у крыльца дома, в котором я их нашла. Единственное существо, помимо головастиков и кладок насекомьих, бывшее вместе со мной живым. Когда-то. Может, головастиков и кладки тоже похоронить надо?..

Стараюсь об этом не думать.

Книги я пока опасаюсь читать. Боюсь, что из остальных тоже выпадет по книжному червю. Мне больно одного-то было хоронить. Над тем я проплакала невесть сколько. Ушла спать вся в слезах, а проснулась с головной болью. Пролежала так невесть сколько. Страшно было. Страшно было думать, что со мной то же самое случится. Что я одна здесь.

На небе ни облачка. Ля-ля-ля. Паскудство.

Всё вокруг такое безмятежное, что завыть волком охота. Небо хоть и голубое, но оно будто под фильтром. Я знаю, что это такое. Видела однажды. Фильтры – это стёклышки такие. В зависимости от оттенка цвета меняют цвет тому, что за ними стоит. Слегка. На деле фильтры – обычные составные витражей храмов.

Вот и небо такое. Голубое, но слегка уходит в желтизну. И дорога песчаная подо мной уходит в желтизну. Хаты по бокам дороги утопают в коричнево-оранжевом. Сама я ещё цвета не меняю, но, думаю, мне недалеко до такой же желтухи.

Перебегаю от крошечной тени, отбрасываемой одними заборами, к другой. Песок на улице горячий от палящего Солнца. Чувствую ступнями то, как жар впивается в пятки. Не хочу думать о том, что скоро подошва на ногах зачерствеет настолько, что я смогу спокойно по этим углям бродить.

В этих мыслях выхожу к самому концу деревни. К околице, стало быть. Позади меня остаются хаты, дома побогаче, хлевы всякие, сараи, постройки с конюшнями, да все пустые, только отголоски жителей деревни стоят. И всё.

Встаю на горячий песок.

Дорога заканчивается.

Передо мной поднимается до груди стоящая в зловещей тишине рожь. Жухлая, как и всё здесь. Но такая густая, что кажется почти золотистой. Какой и должна быть.

Пункт 9. Выйти в чисто поле.

Захожу в заросли. Не переворачиваю косу, держу её железкой вниз до сих пор.

Тропинки не вытоптала. Сейчас она за мной остаётся, но чем дальше я отхожу от повреждённых и сложенных под моими ногами колючих стеблей, тем быстрее тропинка пропадает. Рожь будто выпрямляется.

Я поворачиваюсь, проверяя, насколько я правда. Стою сама и за мной вся рожь стоит, как ни в чём не бывало. Примята лишь там, где я стою.

Поднимаю лицо к солнцу. Чувствую, какая голова грязная, морщусь. Неприятно очень. Хочу об этом забыть, а не могу. Мысль в голове застряла. Голова грязная. Лицо чумазое. Под ногтями грязь, будто из подземелья какого выбиралась.

Хоть бы платок на голову надеть и под него волосы спрятать, да не нашла же.

Иду дальше.

Много раз уже бродила по полю. Как знать: очень вероятно, ходила раз десять тем же путём, что и сейчас. Сперва хотела выйти. Желательно к воде. Шла себе, шла, а поле на кончалось. Никуда даже не сворачивала. Понимала ведь: если идти только вперёд, то куда-то да выйдешь, а если собьёшься – можешь саму себя обмануть. Так и шла. Солнце в зените всегда, потому не понимала, как долго иду. Со сном боролась. Глаза сами закрывались. Живот урчал. О себе думаю – жалко саму себя становится.

Кажется: урчит ручей. Приободряюсь, почти бегу по полю, руками раздвигаю рожь. Вижу вдалеке что-то мельтешит. Глаза-то устали, ничего не вижу отчётливо. Улыбаюсь зато, почти лечу.

Вырываюсь за пределы поля, почти скачу от радости на месте, да только ноги обжигает песок. Вернулась в деревню. С другой стороны. С другой стороны общей улицы, потому что она одна.

Оглядываюсь. За полем ничего примечательного. Только ещё раз поле, ещё раз поле, ещё раз поле…

В иной раз вышла в поле с новыми силами, побежала. Долго бежала, и себе обещала ногами перебирать ещё долго. Пусть свалюсь, но до реки доберусь. Бежала так час от силы, вся выдохлась, в жару-то бежать неприятно. В воздухе одна пыль летает, нечему её прибить к земле.

Остановилась тогда, руки в колени упёрла, сама чуть не в три раза складываюсь, как бумажку вертят в руках от нечегоделанья, думаю: дай гляну, как пробежала. Может, разницу увижу.

Смотрю.

За мной пару стебельков ржи стоит, не колеблется. Между ними вижу злосчастную дорогу.

Выпрямляюсь, гляжу выше ржи.

Хаты. Хаты. Заборы. Дома. Заборы. Дорога…

Потому иду медленно, неспеша. Некуда торопиться. Размеренно вышагиваю меж ржи, благо земля между стеблями не сильно горячая. Глазами рыскаю поверх стеблей. Ищу.

И нахожу. Единственное изменение на сотни расстояний отсюда. Камень, на каком ящерицы любят валятся.

Забираюсь на него. Поверхность камня почему-то приятно холодит уставшие ноги.

Подбираю под себя юбку, оголяя колени.

Сажусь. Косу не переворачиваю, так возле себя ставлю, как пастух посох ставит на выгоне овец. Смотрю дальше.

Мне отсюда не выйти.

Я помню немного о себе. Кто такая? Мимо. Сколько мне? Ну, не сильно много. Надеюсь. Сколько мне теперь? Тоже, надеюсь, не сильно много.

Почему я здесь?

Я также бежала. Помню, голова начинала болеть. Ревела из-за чего-то важного. Или я думала, что это что-то важное, без понятия. Понимаю только, что иначе бы здесь не оказалась.

Бежала по лесу. Тёмному, не как всё здесь, с жёлтом оттенке, как желток яичный или подсолнух молодой. Земля под ногами явно не горячая была, а, наоборот, ледяная в ночи, но я в обуви была, не чувствовала.

Звёзды сверкали в небе, да и только. Шла наугад, по тропкам, по дорожкам большака. Ни о чём не думала. Только о щемящей боли в груди, которую ощущаю до сих пор нелёгким чувством в области сердца и разума. Хочется каждое мгновение за грудь схватиться, сжать. Думается, что от такой физической боли внимание переместится с боли сердца на боль кожи. Но не срабатывает. Ничего не срабатывает. Только усугубляется.

Я вышла на перекрёсток. В лесу.

До меня доносился слабый звон свадебных колокольчиков, и из-за этого я немного пришла в себя. Встала на самую серёдку перекрёстка, огляделась. Столбец с указателями стоял на холмике возле одного из углов перекрёстка, я к нему подошла на негнущихся ногах, зарёванная и с красным лицом и усталыми глазами.

Стрелки указывали не в стороны, а вниз, будто у них гвозди расслабились настолько, что не могли их держать на принадлежавшем им месте, чтобы путникам указывать направление. Да и слов на них больше не было, только растёртые, нечитаемые буквы.

Я посмотрела на землю у столбца. Указатели указывали. На зеркальце ручное.

Оно не было богато украшено. Ни жемчугов, ни блестяшек. Ничего. Только гладь зеркала и железная, простая кайма с ручкой.

Я вытерла рукавом нос, провела ладонью по щеке и ресницам.

И протянула ту же руку к зеркалу.

Когда я в него взглянула…

Я увидела её.

Я перевернула косу. Острие блеснула в лучах Солнца.

Тёмная фигура, страшнее деревенских теней, стояла в рядах ржи и глядела на меня. Глаз не видела, но точно была уверена, что она глядела на меня. Чувствовала шестым чувством.

Руки по бокам, как по стойке смирно. Горбится только. Пакли грязнее моих, они сливаются со всем её силуэтом чёрным.

Впервые я её увидела уже спустя время, которое провела здесь, в этом пекле. Она также стояла в отдалении, следила за мной, и в первые разы я ужасно её пугалась. Сразу же бросалась обратно, а поле меня тут же выводило к деревенской дороге.

После я стала тоже на неё смотреть. Она не подходила. Мы обе прожигали друг друга взглядом.

Пыталась с ней говорить. Звала, здоровалась. Но она молчала.

Тогда я опять начинала бежать. Но только уже к ней. Она всякий раз отдалялась от меня. Бесшумно, недвижимо, невидимо глазу. Вот я бегу, поднимаю голову: а там, где она должна была стоять, она уже не стоит. Отдалилась на то же безопасное расстояние.

Я звала её снова. Обзывала, ругала.

Она не шелохнулась. Ни разу.

Страх отступил. Перед всем этим местом. Меня наполнила злоба. Клокочущая, как тогда, когда я бежала через лес навстречу этому месту. Я всё ещё не помню её причины.

Но знаю только одно.

Пункт 10. Убить ЕЁ.

Когда я стала носить с собой косу, она перестала появляться так часто. Изредка стояла от меня дальше, словно боясь подойти. Думала, может, что я смогу косу до неё докинуть, и эта самая коса её на кусочки перережет в полёте. Как бы не так. В жизни бы не докинула эту тяжелюгу до неё. Но незачем ей этого знать.

Тогда я стала ждать. Злобно, с оставшимися ещё у меня слезами на глазах. Прижав колени к груди, с подготовленным к нападению оружию. На камне, где меня хорошо видно. Подходи. Сама. Не буду тебя ловить. Трусиха. Ужасная трусиха.

Она стояла теперь ближе.

Я поднялась, вытянулась во весь рост, сжимая в руке косу.

Смотрела на фигуру.

И фигура смотрела на меня.

Краем глаза заметила движение. Думала, сбоку от себя, но только опустила взгляд с лица фигуры на рожь подле неё.

Из золотистых рядов выглянул сначала кончик острия. Потом вся почти прямая поверхность серпа. Древко, которое сжимало две сомкнутых в кулаки руки.

Коса.

Фигура пошла мне навстречу, надвигаясь с каждым шагом всё быстрее и быстрее.

Я ожидала её, стоя на камне. Слишком хорошая позиция. Я не могу проиграть той, кого ненавижу. За всё. За страдания, за мысли. За чувства.

Я не хотела их испытывать. Я пыталась найти им названия, но давно потеряла всякие имена. Настолько, что забыла своё.

Фигура вдруг ныряет в рожь.

Стебли не движутся. Как и всегда.

Я пригнулась, готовая к прыжку.

Но она выскочила первой. Прямо передо мной, под моим носом, и я нырнула ей навстречу, замахиваясь на неё тем же движением, что и она на меня.

На секунду я увидела перед собой то самое зеркало, перенёсшее меня сюда.

И отражение в нём.

Я здесь из-за неё.