Печать №14

Глава 1

Часть первая.

Песочного цвета УАЗ укатил в сторону степи в восемь сорок утра.

Леонид Петрович Павлоградов проводил вздымавшуюся за УАЗом пыль взглядом до самого поворота, туда, где грунтовая дорога уже тонула в утреннем мареве, а после развернулся в сторону зданий и застегнул свой светло-серый пиджак на все пуговицы, не обращая внимания на жару. Как-никак порядок есть порядок: он как приехавший для проведения проверки советский чиновник от Комитета народного контроля не имеет права выглядеть неопрятно – как человек, распустившийся хоть и от непривычной для него самого душной степной, но всего-навсего погоды.

Прямо перед ним расположилась База материально-технического хранения №9: три приземистых кирпичных склада, когда-то в своё время окрашенных белой краской, а теперь смотрящих на него своей облезшей кирпично-рыжей плешивостью, и низкий домик для администрации с провалившимся крыльцом. Всё это было, как и полагается, обнесено колючей проволокой, натянутой на уже давно покосившихся и давно некрашеных столбах. Сразу за проволокой базы практически повсюду лежала казахская степь – плоская, выжженная, без намёка на деревья до самого горизонта.

Павлоградов также обратил внимание, что тишина здесь была какая-то особенная. Со всех сторон наваливалось не отсутствие звука, вовсе нет, а скорее уж его избыток – тут гудел ветер в пустых решётках вентиляции, здесь потрескивала от жарких солнечных лучей жестяная крыша, и где-то подальше от Павлоградова, почти на пределе человеческого слуха, звенели характерным свистом то ли цикады, то ли сама степная пустота.

Смотритель, старик с трясущимися руками, не хотел задерживаться ни на минуту. Он сунул Павлоградову связку ключей, амбарную книгу и пожелтевшую брошюру в дерматиновой обложке – «Временная инструкция по консервации объектов III категории (Особое дополнение)» – и почти бегом бросился к грузовику, который его дожидался у ворот.

– Товарищ смотритель, – окликнул его Павлоградов, раскрывая папку. – Согласно акту передачи, вы обязаны подписать...

– Некогда мне, некогда, – не оборачиваясь, пробормотал старик. – Ты приказ читай. Я своё отдежурил.

Грузовик, чихнув мотором, укатил в сторону совхоза, оставляя за собой шлейф рыжей пыли. Павлоградов остался один.

Он не был человеком, склонным к сантиментам, поэтому не позволил себе почувствовать ничего похожего на тревогу. Он просто зафиксировал факт: старший ревизор Комитета народного контроля Л. П. Павлоградов приступил к исполнению обязанностей по инвентаризации и консервации Базы №9 в одиночном режиме, ввиду отсутствия сменного персонала.

Он прошёл в административный домик.

Внутри пахло пылью, сургучом и мышами. На стенах висели пожелтевшие плакаты по технике безопасности, у окна стоял стол с зелёным сукном, продавленным посередине, а рядом – коммутатор с эбонитовыми рычажками, покрытый слоем пыли такой толщины, что казался обитым войлоком.

Павлоградов первым делом достал из портфеля стопку чистых бланков актов, чернильницу, ручку с пером и разложил их на столе строго параллельно краю столешницы. Затем зажёг керосиновую лампу – электричество на объекте, согласно предписанию, следовало включать только для контрольных проверок щитка, – и поставил её на угол стола так, чтобы свет падал на страницы книги.

Из жилетного кармана он извлёк тяжёлые карманные часы на цепочке, положил их рядом с чернильницей циферблатом вверх и завёл до упора. Часы тут же принялись тикать – гулко, отчётливо, будто в пустом доме звук находил особое удовольствие в том, чтобы разноситься по всем комнатам разом.

Он открыл амбарную книгу учёта, которую получил от смотрителя – толстый гроссбух в потрёпанном коленкоре – и начал читать записи предыдущих ревизий.

1954 год: по порядку указаны акты о поступлении на базу оборудования для проведения геологической экспедиции, соответствующие подписи и печати имеются, всё оформлено аккуратно, ровным почерком проверяющего, всё по форме как и положено.

1959 год: указан акт о консервации объекта ввиду прекращения деятельности геологической экспедиции. Тоже всё аккуратно заполнено, разве что (по мнению Павлоградова) подпись ревизора будто бы слегка дрожала – впрочем, мало ли по какой причине это могло произойти, Павлоградов не стал заострять на этом своё внимание.

1961 год: указано, что произведен демонтаж внешней телефонной линии – стандартная практика для объектов, которые были законсервированы. Запись также обычная хозяйственная.

1968 год: последняя обнаруженная Павлоградовым запись перед долгим перерывом, которая отчего-то обрывалась на середине страницы. При этом ровным и уверенным почерком было указано: «Исправленному верить».

И более ничего. Ни положенной подписи, ни оттиска печати, ни присвоенного номера акта. Дальше амбарная книга была на удивление девственно пуста – восемь лет абсолютно чистых страниц, будто время в один момент остановилось и далее не двигалось.

Павлоградов поморщился от некомпетентности. Он весьма не любил, когда записи в документах вот так обрывались, без должного на то оформления. Павлоградов в отличие от других своих коллег, особенно дамочек из бухгалтерии, видел в этом не какую-то мистику или бунтарство, а самую что ни на есть обыкновенную человеческую халатность, которая раздражала старшего ревизора куда сильнее, чем кого-то другого могла бы напугать какая-нибудь непонятная чертовщина.

– Какая же небрежность, – сказал он вслух, и звук его собственного голоса в пустой комнате показался старшему ревизору неожиданно громким.

Он сделал пометку в рабочем блокноте: «Предыдущий ревизор (1968) – акт о завершении проверки отсутствует. Возможное дисциплинарное нарушение. Уточнить по личному делу по возвращении».

Пока солнце ещё стояло высоко, Павлоградов решил не откладывать формальности и заглянул в тонкую картонную папку, приложенную к книге отдельно – «Историческая справка по объекту». Читать такие справки было не обязательно, но Павлоградов давно взял за правило: прежде чем описывать имущество, следует понимать, откуда оно взялось. Опыт подсказывал, что необъяснённое происхождение чаще всего означает необъяснённую недостачу.

Справка была короткой, всего три страницы, отпечатанные под копирку, местами едва читаемые. Базу №9 заложили в 1953 году как перевалочный пункт для геологической экспедиции треста «Казгеология», искавшей в этом районе степи Казахской ССР урановые руды – дело по тем временам обычное, спецобъектов такого рода в республике хватало. Экспедиция должна была работать три года. Работала она четырнадцать месяцев.

В справке, сухим языком отчёта, значилось: «В связи с чрезвычайным происшествием на буровой №2 (обрушение грунта, гибель личного состава – 2 человека, необъяснимые физиологические расстройства у оставшегося персонала) экспедиция подлежит немедленной эвакуации. Скважина №2 забетонирована на глубину 40 метров без извлечения бурового снаряда. Объект передаётся под охрану в режиме консервации».

Ниже, другим шрифтом, более поздней датой – 1955 год – было приписано распоряжение вышестоящей инстанции: «Ликвидационной комиссии не создавать. Личный состав экспедиции считать откомандированным без права переписки. Материалы обрушения засекретить сроком на 50 лет».

Павлоградов перечитал строку про забетонированную скважину дважды. Сорок метров – это была, по сути, не консервация, а погребение. Кого или чего именно замуровали в стволе скважины, справка не уточняла, а сам ствол, судя по прилагавшейся выцветшей схеме, проходил ровно под фундаментом склада «А» – там, где полагалось быть двенадцати колоннам, и ни одной сверх того.

После этого справка была аккуратно вложена в папку, а в блокноте Павлоградов зафиксировал следующее: «Происхождение объекта – законсервированная скважина геологоразведки, 1954 г. Причина консервации – аварийная согласно записей в книге учёта. Требуется установить связь с текущими нарушениями учёта». Только после этого старший ревизор позволил признаться самому себе, что нынешняя проверка отличается от обычно проводимых им ревизий куда сильнее, чем можно было бы предположить по выданному ему бланку командировочного предписания.

Затем Павлоградов взялся изучать содержание брошюры.

«Временная инструкция по консервации объектов III категории (Особое дополнение)» представляла собой тоненький, всего то сорок с небольшим страниц, кое-как отпечатанных на плохой бумаге, документ. Первые разделы брошюрки не содержали ничего необычного: стандартные правила противопожарной безопасности, обычный порядок опечатывания складских помещений, нормативы освещения, которые не вызывали ничего кроме скуки.

Однако начиная уже с третьего раздела в тексте брошюры стали появляться строки, которые явно были вписаны от руки, чужими чернилами и поверх типографского текста, но при этом тем же холодным и строгим канцелярским слогом.

Павлоградов провёл пальцем по строчкам раздела третьего и, не удержавшись, прочитал вслух – привычка, приобретённая за годы одиноких ночных ревизий в архивах:

«Пункт 3.14. При проведении визуального осмотра периметра складов Сектора «А» дежурный ревизор обязан осуществлять строгий пересчёт опорных железобетонных колонн. Согласно Генеральному плану объекта от 1954 года, их количество составляет ровно 12 (двенадцать) единиц.

3.14.1. В случае обнаружения во время обхода 13-й (тринадцатой) колонны, ревизору категорически запрещается приближаться к ней, производить её обмер, ощупывание или заносить в основной инвентаризационный лист.

3.14.2. Данный объект следует классифицировать как «Аномальный излишек строительных материалов». В графе «Примечания» необходимо сделать запись: «Колонна №13 отсечена от баланса предприятия ввиду отсутствия товарно-транспортной накладной», после чего немедленно покинуть помещение склада, запереть дверь на навесной замок и опечатать её».

Павлоградов замолчал и несколько секунд смотрел на страницу.

Он служил в должности ревизора последние двадцать три года. За всё это время ему пришлось столкнуться с разными ситуациями: приписки, недостачи, недостоверные акты, склады с имуществом, которое существовало исключительно на бумаге. Но пункт в инструкции касательно тринадцатой колонны не был похож ни на одну известную ему форму мошенничества. Здесь явно было что-то другое – очевидно, что здесь была попытка скрыть не недостачу, а, скорее уж избыток. Причём избыток был такого рода, о котором даже инструкция предпочитала говорить странными формулировками.

«Формулировка максимально курьёзная, надо отдать должное», – подумал старший ревизор и сделал ещё одну пометку в своём блокноте, на сей раз без какой-либо издёвки. Профессиональная привычка Павлоградова фиксировать всё подряд в этом конкретном случае взяла верх над временным недоумением.

За окном тем временем, как отметил про себя старший ревизор, начало заметно смеркаться. Степь из выжженно-рыжей стала меняться, переходя сначала к медовому оттенку, потом лиловому, а потом за окном и вовсе стало темно, будто её выключили одним нажатием на рубильник. Ветер к вечеру неоправданно стал резким и порывистым, кидался в стёкла мелкой пылью с какой-то неприятной остервенелой методичностью, будто пытаясь убедиться, насколько же крепко они удерживаются старенькими иссохшими от жары и времени рамами.

Павлоградов пока ещё не стемнело решил зажечь вторую лампу, разложил на столе перед собой план складов, чтоб выработать вечерний маршрут их обхода и, привычно щёлкнув замком портфеля, достал оттуда свежий бланк.

Часы на столе продолжали методично тикать – верный и послушный механизм был по сути пока что единственным в этом месте предметом, чьё поведение полностью соответствовало тому, о чём было заявлено их изготовителем.

Старший ревизор Леонид Петрович Павлоградов буднично продолжал готовиться к обходу, даже не подозревая, что сегодня ночью ему предстоит наглядно удостовериться действительно ли здесь двенадцать колонн.

Часть вторая.

Ещё до заката, пока солнце давало достаточно света для работы без лампы, Павлоградов решил провести предварительный осмотр складского сектора «В» – того самого, что упоминался в акте передачи как «хранилище материалов аварийной экспедиции, доступ ограничен».

Замок на воротах сектора оказался нетронутым, пломба целой, но при сверке номера с записью в амбарной книге, Павлоградов обнаружил несоответствие: пломба была поставлена в 1968 году – том самом году, когда обрывалась последняя внятная запись предыдущего ревизора. Сама дата опечатывания не совпадала ни с одной официальной ревизией, зафиксированной в документах.

Он вскрыл пломбу – по инструкции это допускалось при выявлении расхождений – и вошёл внутрь. Сектор оказался меньше, чем два других склада, и почти пустым, если не считать четырёх тяжёлых деревянных ящиков, составленных у дальней стены, с трафаретной маркировкой «Керн. Скв. №2. Для передачи в трест. Не вскрывать без санкции Первого отдела».

Четвёртый ящик стоял несколько отдельно от остальных трёх, и крышка на нём была не заколочена гвоздями, как на прочих ящиках, а просто приставлена.

Павлоградов, следуя все той же профессиональной привычке проверять несоответствия на месте, чуть приподнял крышку.

Внутри, в слое уже слежавшейся от времени ветоши, лежали керновые образцы – серые каменные цилиндры, пронумерованные и уложенные в гнёзда, будто патроны. К одному из образцов, ближе к середине ящика, бечёвкой была примотана записка, написанная тем же самым почерком, что и обрывочная запись 1968 года в амбарной книге: «Керн из скважины №2, интервал 38-40 метров, не является горной породой в общепринятом смысле. Прошу зафиксировать образец как есть, не вскрывать укупорку, не подносить к образцу открытый огонь и не читать вслух ничего из найденного здесь при свете дня – только при свете лампы, после заката, и только по разделам, помеченным от руки. Тому, кто читает эту записку: если вы всё ещё числитесь ревизором, значит, вы ещё не ошиблись. Держитесь формы».

Павлоградов, прочитав, ещё долго держал записку, не притрагиваясь к образцам. Он как советский чиновник не был склонен к суевериям, но указание «не при свете дня» показалось ему достаточно специфичным, чтобы отнестись к нему серьёзно – вовсе не из страха, а из профессионального инстинкта, что заставляет опытного ревизора не спорить с инструкцией по технике безопасности, даже когда её происхождение остаётся смутным.

Он аккуратно опустил крышку на место, ведь заколачивать её гвоздями не требовалось – в этом вопросе Павлоградов не стал спорить с запиской. После он самолично опечатал сектор новой пломбой и сделал в блокноте соответствующую поясняющую запись: «Сектор В – ящик №4 содержит керновый материал скважины №2. Происхождение материала подтверждено. Вскрытие при дневном свете является нецелесообразным. К возврату не подлежит без предварительной письменной санкции».

Солнце тем временем начало уже потихоньку клониться к закату. Павлоградов взглянул на опускающееся к горизонту солнце, удовлетворённо кивнул сам себе, застегнул портфель и не спеша направился обратно в сторожку, чтобы подготовиться к ночному обходу складов «А» и «Б».

---

Расположенный во дворе как и другие постройки склад «А» встретил ревизора какой-то странной густой темнотой и резковатым запахом ржавого железа.

Павлоградов держал керосиновую лампу прямо перед собой, жёлтый круг света от него медленно полз по рядам стеллажей, заставленных ящиками с маркировкой, нанесённой полустёртой уже краской: «Комплект №», «Год выпуска», «Секретно. Учёт особый». У него был электрический фонарь, который лежал в портфеле – новый, подарок коллег, с полным комплектом батареек – но памятуя о найденной недавно записке с категоричным указанием об использовании лампы на этот счёт, Павлоградов как человек методичный и дисциплинированный, решил соблюсти букву предписания.

Он прошёл вдоль стены, считая шаги и колонны одновременно – старая ревизорская привычка вести счёт всему, что поддаётся счёту.

Одна. Две. Три.

Бетонные столбы уходили в темноту ровным строем, поддерживая перекрытие, беленное извёсткой ещё при Хрущёве, судя по надписи на балке. Восемь. Девять. Десять.

На одиннадцатой Павлоградов остановился и прислушался. Ему показалось, будто откуда-то из глубины склада, из-за штабеля ящиков, донёсся звук, похожий на всхлип.

Двенадцать.

Он посветил лампой дальше, туда, где ряд колонн должен был обрываться у противоположной стены склада, и досчитал ещё одну.

Тринадцать.

Тринадцатая колонна стояла ровно там, где, если верить Генеральному плану 1954 года, никакой колонны быть не могло – в полутора метрах от капитальной стены, в проходе, который по всем чертежам должен был оставаться свободным для проезда автопогрузчика. Она была той же толщины, того же серого бетона, с той же выщербленной поверхностью, что и остальные двенадцать. Отличить её можно было только по номеру: на остальных колоннах белой краской по трафарету были выведены цифры от одного до двенадцати, а на этой не было ничего – только ровный, будто выскобленный, участок бетона в том месте, где полагалось быть номеру.

Павлоградов замер буквально в двух шагах от неё.

Внутри у него что-то сжалось как стальная пружина – не страх, вовсе нет, а скорее уж некий рефлекс. Он словно машинально шагнул было вперёд, чтобы, как и полагается, ощупать поверхность колонны и снять размеры для внесения в протокол.

Но тут Павлоградов вспомнил про пункт 3.14.1.

Он немедля остановился, вытащил из планшета брошюру, открыл её на нужной ему странице и, подсвечивая себе лампой текст, спокойно и ровно, будто зачитывал сводку погоды на завтра, прочитал вслух: «В случае обнаружения во время обхода неучтённой тринадцатой колонны ревизору категорически запрещается приближаться к ней для проведения любых работ, будь то обмер, ощупывание или занесение в инвентаризационный лист основных средств».

Прочитав, он тут же захлопнул брошюру, затем отступил на шаг и, не глядя больше на колонну, которой здесь не должно было быть, достал из планшета форму акта учёта.

– Колонна №13 отсечена от баланса предприятия ввиду отсутствия упоминания о её наличии в акте ввода, – чётко произнёс он вслух, записывая эти же слова в графу «Примечания», и в тот момент, когда перо едва прописало последнюю букву, ему почудилось, что откуда-то из бетонной толщи колонны донёсся глухой, разочарованный вздох.

Павлоградов даже не стал оборачиваться. Он поспешно запер дверь склада на навесной замок, капнул давно уже отработанным движением сургуча на дужку и оттиснул печать №14 с гербом и номером ведомства.

Только после этого он позволил себе один раз глубоко и облегчённо вздохнуть.

– Уф, ну, теперь то вроде как порядок, – тихим удовлетворённым голосом сказал он самому себе, и это его собственное показалось ему самому надёжнее любой колонны.

---

Когда он уже шёл в сторону сторожки, ему послышался детский плач.

Сперва Павлоградов не придал этому значения, приняв его за отдалённый скрип несмазанной петли – возможно где-то на территории хлопнула на ветру незакрытая дверь, и звук вполне мог настолько исказиться, отразившись от потёртых от прошедшего времени старых кирпичных стен базы. Но донёсшийся плач и не думал прекращаться, а, напротив, будто бы приближался, становился всё отчётливее и звонче – какой-то тонкий, детский, словно захлёбывающийся навзрыд голос доносился откуда-то со стороны склада «Б», из-за решётки вентиляции, которая была расположена у самой земли.

– Дяденька... дяденька, помогите мне, пожалуйста... я тут заперта, не могу выбраться, здесь темно и страшно, я боюсь... Дяденька!

Павлоградов остановился около решётки как вкопанный. Ладонь его непроизвольно начала тянуться к щеколде ржавой решётки.

Голос, который он слышал, был настолько убедительным, настолько живым в охватившей девочку панике, что буквально на одно лишь мгновение весь его двадцатитрёхлетний опыт ревизора – опыт, который год за годом приучал Павлоградова не доверять ничему и никому без документального на то подтверждения – словно скукожился и дрогнул перед простым человеческим позывом: спасти маленького ребёнка, попавшего в беду.

Он уже было фактически чуть ли не присел на корточки перед решёткой вентиляции, уже почти что поднёс чуть чадившую маслом лампу ближе, чтобы разглядеть, что же там в темноте вентиляционного хода – но он незамедлительно осёкся, как только чуть не выронил планшет с брошюрой, который был зажатый под мышкой.

Павлоградов оцепенел.

«Стоп! На объекте посторонних нет», – всплыла в его памяти первая строчка раздела, прочитанного им накануне вечером. Он медленно поставил лампу на землю, затем достал и раскрыл брошюру на разделе пятом и, стараясь, чтобы его голос несмотря на напряжение звучал ровно, хотя пальцы у него всё равно нервно подрагивали, прочитал вслух: «Ревизору, осуществляющему контрольный или иной осмотр, надлежит всегда помнить, что согласно Приказу №112, весь штатный персонал Базы №9 полностью эвакуирован. Нахождение любых живых людей или иных живых или неживых существ на объекте, кроме самого ревизора, абсолютно исключено».

Стоило ему это прочитать, как плач за решёткой будто бы на мгновение стих, словно тот, кто только что плакал, прислушивался.

– Дяденька, но ведь и я вправду здесь, за этой решёткой, мне очень холодно, дяденька. Помогите мне выбраться. Меня зовут Верочка и я потерялась… Мама меня искала, я хочу домой...

Голос, который слышал Павлоградов, был настолько живым, таким похожим на настоящий, так безупречно и точно попадал в интонации испуганного ребёнка, что старший ревизор невольно стиснул занывшие было зубы. Он с усилием заставил себя читать дальше текст из брошюры, чётко выделяя слова, словно он был диктором на радио: «Любые устные обращения к проверяющему из темноты, из-за стен или вентиляционных решёток, а также изнутри заколоченных ящиков любой формы следует признать не имеющими никакой юридической силы, ничтожными по своему факту. Отвечать на них, вступать в дискуссии, любым способом взаимодействовать или проявлять личную инициативу разной направленности, в том числе по возможным действиям, связанным с оказанием помощи и пр., строго воспрещается и подлежит наложению дисциплинарной ответственности на проверяющего».

После этого с Павлоградова словно упал груз с плеч, он выпрямился, уверенно повернулся к решётке спиной и произнёс, глядя прямо в темноту двора перед собой:

– Ваше устное заявление не может быть рассмотрено мною ввиду отсутствия надлежащего письменного обращения строго установленного образца.

В этот же момент, не успел Павлоградов закончить своё предложение, как за спиной у него раздался звук, от которого у любого другого по коже пробежался бы холодок – раздававшийся всё это время детский плач, перемежаемый всхлипами и шмыганьем носом, словно оборвался на середине слова и сменился резким низким, утробным шипением, полным неприкрытой злобы и обиды, совершенно не сочетавшейся с прежним только что слышавшимся детским голоском Верочки. Шипение длилось от силы секунды три, а потом внезапно пропало.

Павлоградов снова не стал оборачиваться. Он дошёл до сторожки твёрдым, размеренным шагом, и только закрыв за собой дверь на щеколду, он позволил себе немного расслабиться, нервно отметив в блокноте чуть дрожащим почерком: «22:47. Зафиксирована акустическая аномалия, сектор Б. Классифицирована согласно п. 5.2.1. Полностью проигнорирована».

---

Только лишь он успел снять свой пиджак и повесить его на спинку стула, чтобы потом налить в жестяную кружку остывшего уже чая из термоса, как коммутатор вдруг взорвался на столе каким-то противным, пронзительным, дребезжащим звонком.

Павлоградов невольно, но вздрогнул – в этот раз прямо по-настоящему, всем своим телом – и удивлённо уставился на продолжавший вопить и дергаться аппарат. Внешняя линия, если верить акту от 1961 года, была демонтирована ещё пятнадцать лет назад, подумалось старшему ревизору. Провода давно уже обрублены, столбы сняты, будка при въезде на данный объект давно превратилась в труху из-за термитов. По сути, звонить сюда на базу было физически неоткуда и невозможно.

Но аппарат продолжал звонить как ни в чем не бывало, не обращая внимания на все возможные нестыковки, которые толкались друг с другом в голове у старшего ревизора. Снова и снова он выдавал свою механистическую трель, требовательно и настойчиво, будто на том конце провода кто-то точно знал, что ему обязаны были ответить.

Павлоградов поставил кружку на стол, раскрыл брошюру на разделе восьмом и, придерживая страницу пальцем, снял трубку.

– Старший ревизор Комитета народного контроля Павлоградов на связи. Слушаю, – произнёс он ровным голосом, как того требовал пункт 8.6.1, и зафиксировал время в журнале дежурства – ровно 23:12.

В трубке сначала была тишина, потом далёкий гул, похожий на шум множества голосов сразу, а потом прорезался один голос – глубокий, властный, до отвращения знакомый.

– Леонид. Леонид, это ты?

Павлоградов узнал этот голос сразу – так узнают голос отца даже спустя годы после похорон, каким-то участком памяти, не подчиняющимся логике. Отец умер в пятьдесят девятом. Павлоградов сам подписывал справку в загсе.

– Леонид, слушай меня внимательно, у нас мало времени, – торопливо, с фальшивой отцовской заботой продолжал голос. – На объект идёт внеплановая проверка из главка, комиссия уже выехала. В четвёртом ящике сектора «В» – секретные чертежи по недостроенной экспедиции пятьдесят четвёртого года, если их найдут у тебя на балансе – тебя посадят, ты понимаешь, посадят, немедленно сожги ящик, слышишь меня, немедленно...

Павлоградов почувствовал, как по спине пробежала холодная испарина. Что-то в нём, в самой глубине, готово было поверить этому голосу – не потому, что он был убедителен, а потому, что страх перед проверкой сидел в каждом советском чиновнике на уровне инстинкта, глубже логики, глубже даже сыновней памяти. Но тут же по наитию или благодаря бюрократическому инстинкту он вспомнил недавнее посещение сектора «В» и то, что было в четвертом ящике. Голос лгал – или не знал реальности: никаких чертежей в четвертом ящике не было, только серый степной камень.

После этих недолгих размышлений Павлоградов собрался, взглянул на раскрытую страницу брошюры, которая лежала перед ним на столе, нашёл пальцами нужную строку и спокойным, сухим тоном спросил:

– Назовите мне номер и дату приказа для проведения процедур списания и дальнейшего уничтожения.

В трубке воцарилась тишина. Голос отца – точнее того, что прикрывалось его голосом – на секунду словно сбился с интонации.

– Леонид, сейчас нет времени на эту твою бюрократию! Это же я – твой отец! Ты мне не веришь что ли?

– Назовите номер приказа, – холодно повторил Павлоградов, чувство собственного спокойствия постепенно возвращалось к нему с каждым словом, произнесённым им сухим канцелярским тоном. – Любые устные директивы и распоряжения не являются основанием для уничтожения документации либо материальных ценностей, состоящих на балансе объекта. Уничтожение производится исключительно и только по акту списания. Прошу направить письменное предписание, заверенное гербовой печатью, через фельдъегерскую службу.

На этот раз голос в трубке словно взвился – уже совершенно не отцовской интонацией:

– Сожги ящик, дурак! Сожги, кому говорят! Пока не поздно...

Павлоградов не стал дослушивать, аккуратно опустив рычаг коммутатора, и обрывая тем самым связь.

В комнате снова стало тихо. Лишь тихонько продолжали тикать на столе карманные часы да билась о стекло взявшаяся ниоткуда случайная ночная бабочка, невесть как залетевшая в сторожку.

– Не по форме, – сказал Павлоградов вслух словно сам для себя и записал в журнале: «23:19. Принят телефонный звонок по внутренней линии, демонтированной в 1961 г. Неизвестный голос требовал нарушить процедуру списания. Запрос был отклонен согласно п. 8.6.2».

После он ещё долго сидел за столом, почти не двигаясь и глядя на пламя лампы. Спустя десять минут он, наконец, заметил, что его собственная рука, всё ещё сжимавшая ручку, дрожит так сильно, что чернила на последней строчке журнала расплылись в мелкую кляксу. Он промокнул её пресс-бюваром и решил, что до утра больше из здания выходить не будет.

Ночь только начиналась.

---

Около часа ночи, когда оставленная им чернильная клякса на журнале уже практически высохла, Павлоградов поднялся, чтобы поставить чайник на керогаз, и совершенно машинально бросил взгляд в окно.

То, что он там увидел, заставило его застыть на месте с чайником в руке.

Днём от крыльца сторожки до колючей проволоки было примерно метров тридцать – он сам померил их шагами, когда обходил периметр после отъезда старика-смотрителя. Сейчас же ограждение будто придвинулось почти что вплотную к зданию. Столбы с ржавой колючей проволокой словно стояли не дальше пяти шагов от окна, а за ними темнота будто выглядела иначе: гуще, более вязкой, как будто сама земля за проволокой придвинулась к дому вплотную.

Он от растерянности моргнул. Расстояние и не подумало измениться. Оно по-прежнему было в пяти шагах, а не в тридцати метрах.

Тогда Павлоградов медленно на выдох поставил чайник обратно на стол, было явно не до чаепития. Затем, не сводя глаз с окна, словно почувствовал, как в груди у него холодеет, ощущение было такое как при подсчёте тринадцатой колонны. Он далее не стал уже ждать, когда же проволока подступит ещё ближе, поэтому вновь открыл брошюру на разделе четырнадцатом, нашёл нужную строку и, откашлявшись, начал читать вслух: «Ввиду специфики степного рельефа, расположенного вокруг базы, визуальное наблюдение за границами базы, особенно по ночам, может вызывать ложные пространственные искажения. Если при случайном взгляде в окно проверяющий заметит, что расстояние от здания до ограждения визуально сократилось, либо и вовсе отсутствует, ему надлежит немедленно задёрнуть шторы, сесть за стол спиной к окну и открыть «Инструкцию по технике безопасности» на странице четвёртой».

Он не стал спорить с инструкцией и на этот раз. Задёрнул плотную выцветшую штору так резко, что с карниза посыпалась пыль, развернул стул спинкой к окну и сел, глядя строго перед собой – на дверь, на коммутатор, на собственные руки, но не на подоконник.

Раскрыв брошюру на четвёртой странице, он начал читать вслух, ровным, будто дикторским голосом, правила пожарной безопасности при эксплуатации советских электроустановок – сухой перечень пунктов о заземлении, о недопустимости перегрузки сети, о порядке действий при коротком замыкании. Он читал медленно, не пропуская ни одного слова, хотя давно знал этот текст едва ли не наизусть по десяткам других объектов, где ему доводилось бывать с проверками.

За спиной, за задвинутой им только что плотной шторой, минуту или две царила полная тишина, а потом послышался звук, от которого можно было даже сбиться с чтения: тихий шорох, будто что-то огромное скользило по внешней стене, задевая кирпичную кладку. Шорох двигался медленно, справа налево, периодически замирал, затем возобновлялся.

Павлоградов продолжал читать, не останавливайся ни на секунду. Он переходил от пункта к пункту, с порядка хранения огнетушителей до правил содержания архива, и на удивление голос его не дрогнул ни разу за всё это время.

Шорох за стеной стал стихать далеко не сразу, отступая нехотя, будто через силу. Павлоградов дочитал раздел до конца, дошёл уже до последнего пункта – про соблюдение периодичности инструктажа по технике безопасности для дежурного персонала – и только после этого он замолчал на несколько секунд, послушал воцарившуюся тишину за шторой и позволил, наконец, себе обернуться.

Штора была абсолютно неподвижна. Больше Павлоградов к окну в эту ночь не подходил, не решился.

Он вернулся к столу, где лежала раскрытая амбарная книга, ожидавшая, когда же старший ревизор, впишет последние итоговые цифры, и потянулся за пером – совершенно не подозревая, что именно в эту книгу спустя несколько минут вползут словно ожившие чернила, которые перепишут в списанные и подлежащие уничтожению предметы не колонну или голос в коммутаторе и не единицу какого-то оборудования базы, а его самого.

Часть третья.

К двум часам ночи Павлоградов стал уже понимать, что пора наверное заканчивать с амбарной книгой, потому что вынужденное бездействие в этих четырёх стенах начинало его угнетать. Сидеть здесь и далее казалось ему даже опаснее, чем очередной обход территории базы и столкновение с непонятным или пугающим.

Оттого он довольно уверенно раскрыл толстый и пыльноватый гроссбух, придвинул лампу к себе поближе и стал записывать итоговые цифры. Перо под его рукой скрипело по шершавой бумаге практически идеальным и выверенным почерком, отточенным старшим ревизором за годы безупречной службы, но ровно до тех пор, пока Павлоградов случайно не поднял глаза, чтобы проверить формулировку предыдущего абзаца и не увидел, что чернила на строчках амбарной книги словно шевелятся.

Они не высыхали, вопреки всем непреложным законам, не расплывались от сырости, а именно что дрожали и шевелились будто были живыми, стекаясь немного вбок и складываясь в абсолютно неписанные старшим ревизором новые буквы. Павлоградов, увидев очередное непонятное, ненадолго оцепенел, абсолютно пораженный происходящим. Там, где буквально мгновение назад на строчках амбарной книги было пусто, проступала новая запись, выведенная его же собственным почерком: «Павлоградов Леонид Петрович. Должность: старший ревизор Комитета народного контроля. Статус: списан в утиль по причине преждевременного износа. Дата утилизации: 20 июля 1976 года».

Прочитав это, Павлоградов отдёрнул руку от гроссбуха как от огня. Часы на столе показывали без десяти три – двадцатое июля уже наступило.

В эту секунду дверь сторожки распахнулась настежь словно от ветра. На пороге, освещённый бликом степной луны, стоял человек или то, что старший ревизор вначале принял за человека. Павлоградов не сразу узнал кто перед ним, а поняв – ощутил, не только мороз по коже, но и стужу в каждой своей кости.

Перед ним был он сам – старший ревизор Павлоградов Леонид Петрович собственной персоной.

Тот же костюм, тот же безупречно повязанный галстук, тот же портфель под мышкой, но как будто в более тусклых словно выцветших тонах. Только лишь глаза – глаза у вошедшего были темны, неподвижны и пусты, как два колодца, из которых давно выкачали воду.

– Я старший ревизор Комитета народного контроля Павлоградов, – сказал двойник его же собственным голосом. – А вы, – он указал пальцем на ревизора, – всего лишь неучтённые излишки. Согласно акта подлежите немедленному и безоговорочному списанию.

Он поднял руку, и Павлоградов увидел у него в пальцах точно такой же бланк акта, какими был завален весь стол, только на этом бланке уже была начата подпись – тот же наклон, тот же нажим, что и у него самого, но росчерк обрывался на середине, будто рука, что его выводила, не решилась закончить её сама.

В комнате стремительно стала падать температура. Пламя лампы вытянулось в тонкую синеватую нить и заметалось, будто пытаясь спрятаться от холода в стекле. Павлоградов физически ощутил, как немеют пальцы, но заставил себя не подниматься со стула – бежать было некуда, а телесная сила, он понимал это без всяких доказательств, была не на его стороне.

Он опустил взгляд на собственные руки. Они дрожали – но не так, как дрожат руки от страха. Так дрожат руки человека, который заставляет себя думать быстрее, чем чувствовать, как заставляют себя не разжимать пальцы, вися над пропастью.

Двойник шагнул вперёд, и половицы под его ногами не скрипнули ни разу – ни единого звука, будто вес у него был не настоящий, позаимствованный, как одолженный не по размеру костюм.

Павлоградов вглядывался в акт в руках гостя – при свете лампы, из-под ресниц, стараясь, чтобы это не выглядело как страх. И заметил то, что искал.

– Одну минуту, – сказал он, и голос его, к собственному удивлению, прозвучал твёрдо. – Прежде чем вы продолжите, предъявите документы.

Двойник остановился. На пустом, неживом лице что-то дрогнуло – короткая заминка, будто механизм внутри него не был готов к такому обороту.

– Документы избыточны там, где вопрос решается проще, – чуть ли не прошипел двойник и непонятливо склонил голову набок – движение было до того резким и неестественным, чем мог бы позволить любой сустав живого человека, что на миг Павлоградову показалось, что шея сейчас хрустнет и поломается, словно она держалась на шарнирах, но тем не менее обошлось. И не дёргайся так, акт уже составлен, – добавил он пусто и безэмоционально, хотя будь на месте этого морока живой человек, тот не преминул бы ухмыльнуться. – Любые формальности уже излишни.

– Что значит формальности? – парировал Павлоградов. – Формальности – это по сути то единственное, что здесь и сейчас имеет хоть какое-то значение. Без формальностей считайте любой акт – просто-напросто писчая бумага.

– Ты, – сказал он мягким, почти что ласковым и вкрадчивым голосом, как торговец, предлагающей выгодную сделку, одновременно протягивая ему акт, – закончишь сам уже начатое. Так будет проще для всех. Допиши свою же подпись под собственным списанием, и всё пройдёт безболезненно, без лишней бумажной волокиты, без очередных актов и никому ненужных предписаний. Я же вижу, что ты очень устал, Леонид Петрович. Двадцать три года бумаг. Сколько ж можно, да?! Я тебя понимаю как сам себя.

Павлоградов на мгновение почувствовал, как усталость внутри него, копившаяся все эти годы, словно качнулась навстречу произнесённому. Предложение двойника было устроено своеобразно и довольно хитро: оно било не по его страхам, а в физическое изнеможение и эмоциональное выгорание, которые было уже куда как труднее сдерживать лишь на своей силе воли и дисциплинированности.

Однако привычка старшего ревизора мыслить протокольно, как это часто бывало в его жизни, спасла его быстрее, чем чувства успели взять верх над здравомыслием.

– Погодите, но ведь процедура списания чётко регламентирована и должна быть оформлена исключительно комиссионно в составе не менее трёх человек, – сухо произнёс он, – причём с обязательным участием приглашённого представителя вышестоящей организации. Единоличная же подпись списываемого объекта под актом собственного же списания не может быть признана действительной по определению, поскольку это противоречит самой природе процедуры контроля, внедренного как межведомственный инструментарий. Даже если бы я хотел подписать данный акт – я не имею на это никаких полномочий, также подтвержденных в документальной форме. Как, собственно, не имеете их и вы сам, поскольку являетесь мной.

Мягкость с лица двойника, которой это лицо было насквозь пропитано только что, схлынула практически мгновенно, будто её и не было вовсе. Он ещё раз молча протянул бланк и держал его прямо перед лицом старшего ревизора, уже гораздо настойчивее, Павлоградов же, воспользовавшись этой секундной заминкой, шагнул поближе, чтобы лучше разглядеть документ в руках подменыша при свете лампы. И, наконец, он заметил то, что искал.

– Формальности, – повторил Павлоградов, поднимаясь наконец со стула, – никогда не бывают излишни, любезнейший я. Согласно разделу одиннадцатому Инструкции, доподлинно известно, что легитимность любого проверяющего на проверяемом им объекте определяется исключительно одновременным наличием следующих трёх документов: командировочного удостоверения установленного Минфином СССР образца, письменного предписания на право проведения ревизии, а также личного служебного удостоверения с оттиском мастичной печати соответствующего ведомства.

Он проговаривал всё это медленно, чётко выговаривая буквально каждое слово, будто зачитывал, обращаясь к мороку, безапелляционный приговор, при этом внутренне он ощущал как его страх транформируется во что-то управляемое и принимающее правила, которыми привык руководствоваться сам Павлоградов.

– Вот, к примеру у вас, уважаемый, – продолжил он, – я вижу только и исключительно акт. При этом вы не удосужились предъявить ни командировочного удостоверения, ни служебного, а уж тем более и письменного предписания, о котором я упомянул до этого. Более того, – Павлоградов шагнул ближе к подменышу, вглядываясь уже фактически в упор в оттиск печати, проставленный на бланке, – оттиск на вашем документе отчего то выполнен фиолетовыми чернилами. Конечно, для той же рядовой конторы или сельсовета это вполне себе норма. Но текст циркуляра Второго управления Минприбора от пятьдесят четвёртого года прямо и безоговорочно предписывает использовать на спецобъектах III категории, к которой относится настоящая база, исключительно мастику «М-1» особого, синего цвета. Оттого использование общегражданских штемпельных составов чернил здесь – прямое нарушение режима секретности.

Двойник слушал и молчал. Пламя лампы за спиной Павлоградова будто ожило и громко затрещало.

– И, наконец, последнее, – сказал Павлоградов, когда вокруг воцарилась абсолютная тишина, да такая будто за стенами сторожки сама степь затаила дыхание, ожидая его следующих слов. – Вы только что вошли в служебное помещение без стука и без предъявления пропуска дежурному. Это совершение прямого нарушения пункта восьмого общей инструкции по соблюдению режимности на объектах особой категории.

С этими словами старший ревизор спокойно уселся обратно за стол, он держался подчёркнуто уверенно, неторопливо придвинул к себе чистый бланк, обмакнул перо в чернильницу и начал писать, вслух проговаривая каждое слово как для слуха двойника, так и из-за того, что это требовалось соблюдать при оформлении официального документа: «Акт касательно выявления бракованной единицы в составе персонала. Лицо, представившееся старшим ревизором Комитета народного контроля Павлоградовым Л. П., не подтвердило собственных полномочий надлежащим комплектом требуемых согласно форме и требований документов. Оттиск печати на имеющемся документе не соответствует установленному ведомственному образцу. Порядок прохода лица на особо охраняемый объект нарушен».

В этот момент двойник шевельнулся, будто бы поняв к чему идёт дело, он сделал шаг вперёд, и его пустые бездонные впадины вместо глаз на мгновение словно стали пульсировать, а сам морок будто впал в панику.

– Ты на это не имеешь права, – произнёс он искажённым, будто крошащимся голосом, под интонацией Павлоградова прорезалась другая, нечеловеческая. – Акт уже полностью составлен! Это тебя списали, а не меня! Тебя...

– Классифицируется, – нарочно перебивая его, ответил Павлоградов, даже не поднимая головы от бумаги, – как посторонняя неисправность, подлежащая устранению.

Затем он, не сомневаясь, дописал последнюю строку – «Итог: аннулировано за отсутствием законных оснований» – и потянулся к внутреннему карману пиджака, доставая печать №14.

Двойник рванулся было вперёд, но печать уже опустилась на бланк мастерски отточенным движением руки старшего ревизора – с силой, всем весом ладони, прямо поверх текста, которого двойник как раз дотронулся своими омертвевшими пальцами.

Раздался даже не звук, а скорее протяжный, низкий стон. Пламя лампы неожиданно взметнулось на мгновение чуть ли не до потолка, а потом испугавшись саму себя нырнуло обратно.

Морок, выдававший себя за Павлоградова, беззвучно открыл рот, а фигура начала терять очертания, рассыпаясь в пыль, такую же какой была усыпана вся степь за колючей проволокой базы. Через буквально пару секунд на пороге не было никого, ворвавшийся степной ветер вымел горстку пыли наружу, напоследок громко хлопнув дверью.

Павлоградов ещё некоторое время оставался сидеть за столом. Он посмотрел на гроссбух, лишние строчки исчезли. Часы на столе показывали три семнадцать.

Старший ревизор медленно выдохнул, промокнул вспотевший лоб платком и сделал последнюю запись в журнале дежурства: «03:17. Совершена попытка несанкционированного доступа лицом без соответствующих документов. Попытка аннулирована в соответствии с п. 11.9.4».

После этого он закрыл журнал, задул одну из двух ламп и впервые за всё дежурство позволил себе откинуться на спинку стула, прикрыть уставшие веки и просто посидеть неподвижно, слушая, как за окном шумит степной ветер.

До рассвета оставалось около двух часов.

Часть четвёртая.

Рассвет пришёл в степь довольно рано. Небо на востоке побледнело, потом тут же налилось словно летним мёдом, и уже буквально через полчаса выжженная земля за ограждением базы снова стала обычной – плоской, рыжей, абсолютно безобидной. Ветер окончательно стих, будто он исчерпал за ночь все возможные силы и ресурсы.

Павлоградов не спал ни минуты. Он сидел за столом до тех пор, пока свет за окном не стал ровным и утренним, а потом поднялся, умылся из рукомойника ледяной водой, тщательно повязал галстук перед мутным зеркалом и снова стал похож на человека, а не на того, кто провёл ночь в единоборстве с чем-то, чему не было названия ни в одном ведомственном приказе.

К семи утра со стороны совхоза послышался гул мотора. Тот же грузовик, тот же водитель – молодой, загорелый парень в выцветшей кепке, – подъехал к воротам, чтобы забрать оставшееся имущество согласно графику расформирования базы.

– Ну как ночевалось, Леонид Петрович? – спросил он, спрыгивая из кабины и с любопытством оглядывая ревизора – бледного, с тёмными кругами под глазами, но безупречно застёгнутого на все пуговицы. – Места-то тут, говорят, дурные. Сторожа больше двух ночей не выдерживали, всё бегом бежали.

Павлоградов защёлкнул портфель и посмотрел на него ровным, будто ничего не произошло, взглядом.

– Места обычные, – сказал он. – А вот учёт был запущен безобразно. Пришлось провозиться всю ночь без отдыха и сна, чтобы навести тут хоть какой-то порядок в документах.

Водитель громко хмыкнул, не очень-то поверив в слова чиновника, но спорить с ним не решился.

Павлоградов не спеша прошёл вдоль складов в последний раз, повторно проверяв навесные замки. У склада «А» он чуть задержался, сургучная печать была цела, оттиск не тронут. Заглядывать внутрь повторно он не стал. Формально вопросы были закрыты в рамках составленных документов, а закрытый вопрос дополнительной проверки, как правило, не требовал. Это было первым правилом любой ревизии, которое Павлоградов усвоил ещё в самом начале своего карьерного пути.

Он вернулся в сторожку, чтобы собрать свои вещи, причем амбарную книгу и брошюру он уложил в портфель отдельно, обернув газетой как документы особой категории хранения.

На последней странице акта приёма-передачи он вывел итоговую строку, собственноручно подписал её и в последний раз здесь на базе оттиснул документ печатью №14.

Перед тем как убрать амбарную книгу в портфель, он ещё раз пролистал её до записи 1968 года с оборванной строкой «Исправленному верить», из-за которой всё и началось. Теперь, спустя пережитую одну ночь на объекте, эта запись читалась в его глазах совершенно иначе. Павлоградов почти что видел, как его предшественник сидел за этим же столом, при свете этой же лампы, и в какой-то момент, вымотанный происходящей чертовщиной, позволил себе одну-единственную вольность: закрыл книгу, не доведя ревизию до конца. А та потусторонняя сущность, что обитала здесь, судя по всему, не нуждалась в большем. Ей вполне достаточно было даже одной-единственной незаполненной графы, одного действия не по форме.

Уже уходя, он также бросил взгляд на административный домик, на выцветшую вывеску над крыльцом, на колючую проволоку, за которой распростёрлась казахская степь.

– Ну, вроде как порядок восстановлен, – бодро сказал он вслух, затем сел в кабину рядом с водителем и захлопнул дверцу.

Грузовик тронулся прочь, база №9 осталась позади, постепенно удаляясь всё дальше и дальше – тихая, опечатанная уже навсегда в соответствии с инструкцией.

До следующей ревизии.