Печь

Глава 1

Савелий проснулся. Потянул пятками, сипло выдохнул и уставился в потолок. Опять не вышло отследить промежуток между качающей волной лунной дремы и сияющим лучом утреннего солнца на стене. Неуловимая штука. В комнате пахло нагретым июнем, в солнечном луче танцевали серебряные пылинки. В комнату вошла трехцветная кошка, села на теплую полоску света, вытянула заднюю лапу вверх и задумалась. Начинался день. Как говорит Бабаня – проживи день хорошо, Сова, сделай миру подарок. Савелий размышлял, куда пойти. Можно через главную улицу догулять до кузнечного овражка и через мосток над ручьем зайти к дяде Павлу, в причудливую мастерскую под названием МТМ. Название правильное – так машины и звучат. Там тяжелый дух топлива, усталого железа, старые запчасти от сельхозтехники. И вообще много интересного. Это если прямо до конца улицы. А можно свернуть налево и выйти мимо заборов с подпирающими их кустами жгучей крапивы на залив. Там стреноженные кони щиплют траву. Можно залезть на большую иву и смотреть как сквозь могучую крону брызгают солнечные лучи. Или дойти до галешникового брода и смачно щелкать по воде прыгучими плоскими камешками. Савелию пять лет и мир Савелия любит. И с миром полный порядок.

Савелий сел на кровати, пошевелил ногами. Кошка подошла, потерлась горячим бочком о ступню. Он потрогал гладкую спинку, кошка тихо мякнула, заулыбалась и заходила на цыпочках. Савелий неспешно оделся, заправил кровать и пошел на кухню. Выпил стакан молока, закусил сухарем. Можно жить, - подумал Савелий и засмеялся.

Высокая калитка стукнула за спиной, лязгнув накидным засовом. Савелий вышел на дорогу. Село медленно плыло сквозь позднее утро. Было тихо. Будний день – кто в полях, кто на кошарах. Но все равно необычно тихо. Савелий побрел по дороге, шурша пыльными камешками. Он так и не решил, куда пойдет, поэтому просто шел по улице, глазея по сторонам. Миновал широкие переулки, откуда можно было выйти к далеким кошарам со смешными кудрявыми овцами или к зеленому оврагу с семенокомплексом на другой стороне.

Там, под боком оврага, играет по чистым гладким камешкам ручей, опоясывающий гору. Через него страшновато, но очень захватывающе скакать. Отвесные бережки его, с полметра высотой, густо заросли высокой травой и краешка, с которого нужно резко и далеко прыгнуть, не всегда хорошо видно. А перелетев, надо сразу схватиться за такую же травяную гриву, чтобы не соскользнуть ненароком в уже глубокий ручей. Потонешь выше пояса и будешь какое-то время мокрый и хлюпать ботинками, если сразу не вылить воду. Такое бывало. Чуть ниже по течению, за дорожкой, которая вела от деревни к семенокомплексу, ручей разливался в глубокий омуток. Там можно ловить рыбу. А потом пожарить усатых рыбешек на костре и слопать целиком. Прошлым летом ребятня играла у этого омутка, и когда один мальчик плыл вдоль крутой глинистой стены яра, большой кусок осел и утопил его. С тех пор иногда, в самый неожиданный момент, это выстреливало в голове, и Савелий опять, как наяву видел дедушку этого мальчика, медленно идущего к деревне с сидящим на плече мертвым внуком. Голова при этом запрокидывалась как тряпичный мяч то в одну сторону, то в другую. Очень жутко и непонятно.

Можно пойти от ручья в пологую гору. Сначала она пологая, потом становится круче и идти гораздо труднее. Если добраться доверху, попадешь в березовый лес. С деревни он выглядит как темная полоска коротко стриженых волос на голове серо-зеленого великана. Зато открывается великолепный вид на деревню и окрестности. Савелий обожал обозревать свои владения сверху. При этом в груди начинал петь-кружить свежий ветер, трепля замирающее сердце, и выдыхать надо чаще, потому как может надуть тебя шаром, и тогда не заметишь, как полетишь еще выше. По весне ребятня жгла гору, подпаливала сухую прошлогоднюю травку и расходились по склонам длинные черные круги. Еще можно было копать очень вкусные маленькие, сочные луковки. Волшебство, одним словом.

Если не уходить с дорожки по ручью, то на семенокомплексе тоже интересно. Поднявшись наверх, надо забраться по забору и глядеть в верхние окошки длинной белой фермы. Там в полутьме неспешно плавают огромные черные спины колхозных быков. У них кольцо в носу и длинные рога. Очень большие, жуть. Дальше мимо дороги стоят пара черных липких бочек с небольшой лужицей около одной из них. Ребята постарше сказали, что это патока, и она сладкая. Пробовать Савелию не хотелось и он с дрожью думал, кто ж ее пробовал-то. Над лужей кружили мухи. Поодаль были те же длинные белые фермы, там хранилось то зерно, то сено. И дорога уходила уже непонятно куда, в неведомое. Туда Савелий пока не ходил.

Пройдя пол-улицы и так и не сообразив, куда пойти на этот раз, Савелий вдруг увидел полуразрушенный дом. И весело орущих детей. Тогда мир вывернулся сразу и необратимо. И когда впоследствии взрослый Савелий припоминал знаковые моменты, определившие его судьбу, этот случай был первым. То есть, маленьким он опасался больших собак, не любил свиней, боялся пьяных мужиков, которые его совершенно не смешили, но вот это характерное ощущение своего персонального ужаса, жадно всматривающегося в самые твои глубины – такое случилось впервые именно тогда, на пыльной летней улице.

Странно, но этих развалин Савелий доселе будто не и замечал. Хотя проходил совсем маленьким в детсад как раз мимо них, улица-то одна. Трудно не увидеть. И все же. Дом, когда-то добротный, брусовой, стоял на высоком, выше Савелия на три головы, фундаменте. Сам фундамент вырастал из небольшого пригорка. Была ли это специальная насыпь, либо земля вздыбилась под основанием, сказать было сложно, но дом был по уровню заметно выше соседних. Савелий смотрел снизу вверх и цепенел от странности происходящего. Боковая стена вывалилась, крыша провисла тяжелой скособоченной грудой. Из-за покореженных оконных рам смотрел сумрак. Над рухнувшей стеной стояла большая русская печь, поддерживая мощной трубой проседающую крышу. На печь с воплями наседали озверевшие дети. Савелий оцепенело наблюдал.

На беду печи вокруг в бурьяне валялось множество кирпича, каменного лома, который селяне почему-то так и не разобрали под свои хитрые селянские дела. Печь скорбно стояла под градом детской ярости. Орали они непрерывно. Не смеялись, не балагурили, показывая особо ловкий бросок. На Савелия никто не обращал ни малейшего внимания. Самое страшное было то, что печь сдавала позиции, медленно но верно разрушаясь под детским напором. Опять же, будучи взрослым, Савелий прикидывал, смогла ли ватага взрослых сотворить такое, хватило бы сил? А тут старшему едва ли было двенадцать.

Они торопились. Швырнув кусок кирпича, судорожно шарили в поисках следующего. Сквозь крики и кряхтение отчетливо доносилась до Савелия тишина, исходящая от печи. Печь оцепенела точно так же, как и он сам. И каждый удар по старому ее телу Савелий ощущал сам, нутром. Он не мог оставаться, было уже почти физически больно, но и повернуться, уйти не было сил.

Савелий не помнил, как оказался возле своего теремка. Мощный сруб, ласково называемый им и бабушкой теремком, навис над потерянным Савелием. Тот затащился на веранду, только тут поняв, что не закрыл калитку. Ужас дернул за шею вон с веранды, за пару мгновений доволок до калитки. Захлопнул. Лязгнул засовом. Привалился к теплому дереву забора и уставился перед собой. Происходило что-то странное, мир раскатывался тугим ковром во все стороны от пульсирующего живота. Савелий не понимал того, что с ним происходило, новое чувство никак не желало определиться, встать в строй обычных, привычных для пятилетнего. Солнце ослепительно сияло в небе, день стоял великолепный. Бабаня придет только часа через три-четыре, а Савелий не был уверен, что продержится столько. Накатывало не на шутку. Он напряженно вслушивался, пытаясь услышать вопли тех детей, но было тихо. Глухо билось уже все тело. Савелий отталкивал ногами гравий дорожки и не мог отползти от сгустившегося вокруг мира. Если на горе он задыхался от переполнявшего его сияющего неба, то тут он с ужасом ощущал заливающую его влажную, удушливо сладкую землю. Если ее учуют мухи, те страшные мухи... В глазах помутилось. Что-то огромное, черное неспешно прошло вплотную за калиткой, Савелий чувствовал, как земля под ним проседала со стоном и мучилась. Жужжащая волна дурноты. Прямо напротив спины Савелия оно уперлось и давило на калитку. Савелий заскулил и загреб ногами сильнее. Дедушка с утопцем на плече брел где-то неподалеку, их ничего не отделяло от ужасного, что топталось за спиной Савелия. От этого Савелию стало совсем невмоготу. Он попытался заорать, но воздуха в легких не было. Распахнутыми белыми глазами он глядел на переливающееся молчащее солнце. По калитке ударило. И еще. Савелий приготовился к ужасной смерти.

- Савка, открывай. – медленно, как из трясины начал проступать мир. Савелий ощутил руки, исцарапанные гравием, ветерок лизнул холодом спину, облепленную мокрой от пота рубашкой.

- Савелий, ты дома, я знаю, открывай уже.

Он поднялся на слабых ногах, трясущимися руками откинул засов. У калитки стояла бабка Аксинья. Она внимательно смотрела на него, крупная, с серой шалью на плечах. Из глаз хлынули слезы, Савелий бросился к ней на передник и его затрясло. Аксинья гладила его по слипшимся волосам и тихо успокаивала. Голос у нее был глубокий, с трещинкой, он окутывал как теплая шаль.

- Ты чего, в самом деле? Кто зашугал-то так? Э, солдатик, не реви. - Савелий молча взял ее за руку и потащил во двор. Жуть его еще не отпустила и за калиткой стоять он категорически не хотел. Аксинья неуверенно зашла. Савелий захлопнул калитку и прислушался. Тишина. Произошедшее растворялось в воздухе, как дурной сон. Он вытер лицо рукавом.

- Бабка твоя едет, скоро будет, не переживай, держи леденец.

- Хорошо. Спасибо. – хрипло ответил Савелий, взял конфетку и положил в карман. После всего он ощущал себя целиком деревянным и вялым. Ничего не хотелось. Аксинья стояла рядом и гладила его по голове.

- Ну, все, успокоился? – Савелий решительно кивнул, хотя поди успокойся тут.

- Ладно, я пойду, мне варенье помешать надо. Малиновое варенье, Савелий. – Аксинья жила через четыре дома. Варенье у нее выходило первый сорт. Савелий поглядел на нее внимательно, и уже было хотел спросить, что там стало с той печью, но в последний момент вдруг передумал. Он закрыл за Аксиньей калитку, добрел до веранды и грузно упал на сундук у окна. Думать он не мог, просто лежал на сундуке и смотрел на мальвы у забора. Тихо пришла кошка, запрыгнула к нему на сундук и потерлась о нос. Савелий обнял кошку и улыбнулся. Кошка затарахтела как маленький трактор. Савелий уткнулся в кошкин бок и закрыл глаза.

- Вставай, мужик-лежебок. – Савелий пулей слетел с сундука, обнял Бабаню крепко-крепко и проснулся. Тень от теремка уже накрывала забор. Дело к вечеру. Слегка побаливало бедро. Отлежал конфетой. События дня навалились мрачной грудой, Савелий ухватил Бабаню за руку, усадил на сундук и начал, задыхаясь, бормотать. Бабаня нахмурилась. Ботинки были пыльные, видно, что она только пришла, даже не умылась.

- Так, стоп. Давай по порядку, прямо с самого утра. Успокойся и рассказывай. – Савелий выдохнул, собрался с мыслями и начал заново. Бабаня внимательно слушала, цепко глядя в глаза. Иногда она всматривалась Савелию в район груди, иногда пробегала взглядом по плечам. Потом опять смотрела в глаза и изредка уточняла какие-то странные, не относящиеся к рассказу вещи.

- То есть никто тебя не видел до того, как ты на них наткнулся? Хм. И они сами тебя не заметили? А стоял ты рядом? На дороге то есть? Ясно, ясно. Солнце сильно палило? Не заметил, ладно. Ага, дальше. Точно лупили только печь, не дом, да? А назад когда шел? Нет, прямо все вспоминай, показалось что, не показалось... Постарайся вспомнить, Сова. Черный, говоришь, тяжеленный...

Савелий с удивлением обнаружил, что, рассказывая, он помнит не все. Что-то происходило еще, но что – терялось в тумане. Это напугало его, потому что отступившие воспоминания, он это точно знал, были гораздо важнее, и Бабаня выспрашивала его то так, то эдак именно о них.

- Ладно, по дороге прояснится что, айда. – она взяла похолодевшего внука за руку и быстро зашагала к калитке. – Давай, Сова, соберись. Я рядом, не волнуйся.

Савелий вдруг отчетливо понял, что за границей их забора ни деревня, ни сам мир больше прежними не будут. Прохладная недетская тоска легла на плечи. Он вздохнул и шагнул за порог.

Он крепко держался за бабкину руку и настороженно стрелял глазами во все стороны. Они медленно шли вдоль домов, и Бабаня изредка кивала вернувшимся с работы сельчанам. Сова никому не кивал. Перспектива пройти мимо опоганенных руин вдруг окатила его тем же ужасом. Страшная муть поднималась из глубины. Он резко остановился и тяжело задышал, открыв рот. Бабаня покосилась на него, но не дергала, стояла рядом, спокойно осматривая деревню. Иногда казалось, что она что-то напряженно ищет, но пока не находит.

- Надо идти, Сова. Завтра уже все по-другому будет. Нужно сейчас. – Савелий с отчаянием ощутил всю бабкину взрослую безжалостность. Поплелся.

- Ты смотри, смотри. Не прячься. Прятаться последнее дело. Потому что бесполезно. Успокоила я тебя, да, внук-лук? – Она чуть заметно усмехнулась. Савелий вдруг разозлился на все разом, но стало полегче.

- Так-то лучше. Почти пришли, кстати. Идем мимо, не останавливаемся. В упор не смотри, так, поглядывай на нее.

Бабаня и Савелий на ватных ногах неспешно шли мимо мрачных пустых развалин дома. Печь тихо и страшно стояла под тяжелой крышей, изуродованная. Побита она была порядочно и следы ударов четко виднелись по свежим сколам и выбоинам в боках. Внезапно Савелий почуял, будто кто-то очень злой наблюдает за ним. И понял, почему нельзя было вглядываться. В какой то момент он даже быстрые взгляды на печь бросать перестал, слишком страшно. А невидимые глаза остервенело смотрели на него, искали его собственные. Заглянуть в эти, страшные, значило умереть на месте. И все-же этот страх был совсем другим. Тот, кто смотрел на него, почему-то был совсем не из того невыносимого марева, что душило его днем у калитки.

- Все нормально, не пугайся так. Идем потихоньку. – Так они миновали жуткое место и Савелия понемногу отпустило. Мрачные глаза больше не смотрели на него. Правда, назад придется опять проходить мимо. Сразу засосало под ложечкой. Может, попросить Бабаню пройти по заливу? Стыдно. Как маленький.

Они догуляли до конца улицы, где была небольшая площадь с местным Домом Культуры справа и школьным комплексом слева. Несколько двухэтажных зданий за забором из стальных прутьев с небольшой спортивной площадкой посередине. Если обойти деревню по заливу, то сворачивать надо сюда, налево. Бабаня, впрочем, невозмутимо повела внука дальше. Дальше, за Домом Культуры, справа, был тот же пологий овраг с тем же ручьем, что бежал из-за горы мимо большого яра с семенокомплексом, уже довольно широким, но очень мелким, до колена не достает. Через овражек был перекинут стальной мостик. В МТМ, значит, подумал Савелий. А дядя Павел еще не дома, разве?

Они перешли мост и пошли к диковинному строению мастерской. Дальше шли участки со старыми тракторами, замученными тяжелой сельской работой, сеялками, косилками и парой здоровенных остовов зерноуборочных комбайнов, зеленым и медно-красным. Савелий периодически на них залазил. Бабаня постучала в темную тяжелую дверь в широких воротах. По щелочке был виден неяркий теплый свет. Потом с натугой открыла, и они вошли внутрь.

Дядя Павел, высокий и худой, сидел в облезлом кресле, закинув ноги на длинный, мощный стальной короб, служивший верстаком. К коробу были привинчены массивные тиски. По углам и стенам висели всевозможные железные запчасти, на деревянных полочках кучами лежала всякая замасленная мелочь. С полки у кресла свисала тусклая лампочка. Прожектор дядя Павел уже вырубил, видимо, уже собирался домой.

- Здоров, Семеныч. Вот гуляем, бродим, дай заглянем, думаю. Хорошо тут у тебя.

- Здравствуй, Анна Никифоровна, как там заправка сегодня? – Павел убрал ноги с верстака, встал, поставил на маленькую электрическую плитку черный закопченный чайник. Достал с полки три стакана, посмотрел на Бабаню, потом на стаканы с сомнением. – Я щас. – И пошел к умывальнику над черным же замасленным ведром.

Бабаня устроилась в кресле, потянулась, взяла с полки старый журнал, полистала.

- Павел, Савелий бы тебе мож с железом пособил бы.

Дядя Павел, встряхивая чистые стаканы, подмигнул Савелию, достал ногой откуда-то железную табуретку, садись, мол.

- Так он и так частенько приходит, ковыряемся тут, карбюратор намедни... – потом он резко посерьезнел, - а, понял. Савелий, там вон в банке гвозди, это со снесенного забора, сегодня повыдирал, будь другом, выпрями. Молоток знаешь где. По солнцу бы такое, Никифоровна, ну да ладно.

- По солнцу бы, да. Кто ж знал, приехала, а тут вон оно что, сам посмотри.

Дядя Павел быстро глянул на Савелия и покачал головой.

- Ну да, есть немного, ну ничего, еще не закатилось, нам хватит. – И насыпал в маленький заварник чаю.

Савелий взял банку с ворохом кривых гвоздей, побрел к наковальне, зажег лампочку над ней и начал стучать по гвоздям. Сразу ссадил палец. Разозлился. Успокоился. Потом пошло.

- А по заправке все то же. Нафига они такой бензин везут, ну еще на той неделе сказала Андреичу – разбавленный, отмалчивается, сычара. Ну их, жуликов, как Васька-то?

- Да ничего, вроде, семестр закончил. Почти без долгов даже. Вот должен приехать на неделе. Пойдем хариуса ловить. – Он налил чаю в три стакана, достал маленькую коробочку с сахаром. – Загружай.

- Хорошо, в гости заглядывайте. Как мать?

- Да артрит мучает, не жалуется, понятное дело, на огород каждый день бежит, но видно же. Уже сам говорю – оставь ты, сам сделаю. Нет, нельзя без дела мне, говорит.

- Так она ж у тебя всегда такая. Зайду завтра, погляжу.

- Ага, глянь, пожалуйста. Я по такому могу и проглядеть.

- Аксинье еще надо бы спасибо сказать, Сову сегодня подхватила. А я чую, что-то не то, вроде, ну так он и сам справляться может. А как дома его увидела – туши свет. Можно было и оставить, перемолол бы своими ресурсами, но как-то странно оно на него подействовало. Тем более если сама не увидела, клуша. У тебя тут надежнее, короче. Кромка все-таки, дело серьезное.

Тогда Савелий услышал это слово в первый раз. Вообще он решительно не понимал, о чем там взрослые, да и гвозди были хитрые, так что сильно вслушиваться было некогда. Он одолел все гвозди, осмотрел результат и довольно пошел к верстаку. Показал дяде Павлу баночку, тот утвердительно хмыкнул и посадил Савелия на верстак.

- Ой, я свет не выключил!

- Да сиди уже, я сам потом. Пей вон, остывает.

Они посидели какое-то время еще, поговорили о будних делах, пока Савелия уже не начало клонить ко сну. Тогда дядя Павел поставил его на плотный земляной пол, потрепал по голове и повел наружу. Там он проводил их до мостка и крепко пожал руки Бабане и Савелию.

- Не лихачь, Савелий. Ну и заглядывай.

- Договорились. Бывай, дядя Павел, спасибо тебе. – солидно, как взрослый, ответил Савелий.

Там, в краю старого рабочего железа, Савелий и думать забыл о неприятном дне. Однако путь к дому все сильнее напоминал о себе, особенно при подходе к несчастной печи. Теперь страха почти не было, но все сильнее охватывала странная тихая печаль.

- Идем так же, сильно не пялься. Ну, знаешь сам, что уж я тут.

Сумерки уже сгустились, в темных провалах разрушенного дома уже почти ничего нельзя было разглядеть. Однако сама печь была видна вполне отчетливо. Все та же, раненая и тихая. Когда они шли мимо, Савелию вдруг померещился звук. Тихий. Он вздрогнул, потому что такого он никогда не слышал. Не то вой, не то плач. Что могло такое издавать, он не понимал, и не человек, и не зверь. А главное – в этом мимолетном звуке отчетливо читалось такое страшное отчаяние, такая безнадега, что сотрясло его, пятилетнего, от макушки до пят и приморозило к дороге. Он напряженно вслушивался, но ничего уже не слышал. Однако потом обнаружил, что стоят они с Бабаней напротив печи, и смотрят прямо на нее. И на них смотрят тоже. А еще Савелий вдруг понял, что в первый их проход мимо вовсе не злое ловило его взгляд, пугая его до кондрашки, а именно это, отчаявшееся и сокрушенное. Брошенное и поруганное.

Бабаня осторожно отпустила руку Савелия и медленно пошла мимо кустов бурьяна и крапивы к печи. Поднялась по насыпи мусора и лома и прислонилась рукой к печи. Савелий пошел следом, забрался рядом, но трогать печь побоялся. Он отчетливо ощущал живое рядом, не человеческое живое, а какое-то другое. И этому другому было очень плохо и одиноко. Оно терпело большую муку. Он поглядел на бабку, и ему показалось, что она плачет. Она шептала что-то непонятное, еле слышно, шептала тем же самым голосом, каким успокаивала его самого, мелкого, когда его пугали собаки. Или когда он бредил в тяжелой простуде, горячий как печка. Бабаня гладила и утешала, стоя над ним, и любая дрянь отступала, пятилась обратно в бездонные норы. Савелий прислонился к печи обеими руками и тихо заплакал, потому что ничем не мог помочь потустороннему горю, ведь до этого момента утешали и спасали только его самого, и сейчас он пронзительно остро чувствовал свое неумение защитить и утешить. Только стоять рядом и принимать нездешний ледяной ветер, принять хоть часть его на себя, чтобы не так одиноко было тому, у которого кроме этого ветра ничего и не осталось среди руин.

Домой они пришли уже совсем затемно. Ночь была теплая. Бабаня пошла в дом, зажгла свет на кухне и зашуршала, собирая на стол. А Савелий еще долго стоял во дворе и пережитого было слишком много, чтобы уместилось в маленьком человеке. Он стоял и смотрел на теремок. Кто-то незримый почти неуловимо погладил его по щеке. Савелий думал было пугаться, но это было бы совсем перебор на сегодня. Он улыбнулся и пошел в дом. Они поужинали, потом Бабаня внимательно осмотрела Савелия, довольно улыбнулась.

- Ничего себе у тебя денек был, а, внук-лук? Все, дуй спать. Да, Сова, еще кое-что – ты эту неделю до Аксиньи не ходи, хорошо? Ну все, давай, доброй ночи.

Савелий почистил зубы, ушел в свою комнатку. Там быстро разделся и нырнул под плед. И, уже засыпая, вдруг вспомнил, что про Аксинью-то он Бабане ни слова не рассказал. Да и ладно. И уснул.

Анна Никифоровна прибралась на кухне, погасила свет и вышла на веранду и долго курила на сундуке, погруженная в собственные мысли.