Павловское проклятие

Глава 1

Я люблю сюда залезать. Никто сюда не ходит. Мама говорит, что это место не хорошее. Бедная моя мама, где ей за мной уследить, она на двух работах работает. Старший брат знает но у него свои проблемы. Не уверен, что отец вообще о нас помнит. Лежит наверное пьяный у себя в гараже в гаражном кооперативе.

Люблю эти развалины старого дворца. Ни пьяного отца, ни Пашки с его бандой. Прохода мне не дают. Жил тут первый хозяин нашего завода, давно ещё при царе. Павлов, наш город его имени. Город вырос вокруг завода.

Посижу здесь до прихода мамы, до темна. Скоро сентябрь, Пашка меня убьет в школе. Вещи у меня от брата, донашиваю, а сам я мелкий, не росту. Дворами до школы добежать и в школе на глаза Пашке не попасться.

Есть охота и темнеет. Пока мама не пришла и не поругала, надо домой. Пойду горожами. По дороге посмотрю где папа, в гараже или дома уже.

Папа у меня был хороший, рукастый. Целый цех с бригадой монтировал, станки установил. Их было 20 человек. Директор, большой человек, их каждого знал по именам. Папа местный, остался. Остальные дальше поехали, другие заводы строить.

Не помню фамилию директора, татарская. Когда я был в первом классе, директор умер. Люди его любили. Директора даже министром хотели сделать но он остался. Людям дома строил, обижать не давал. Отец взял меня на площадь где прощались с директором. Вся площадь была заполнена. Помню, что жена директора сидела в милицейской машине, Волге. По громкоговорителю, сказала всем спасибо, что пришли. Мама сказала, что жена еврейка, я не понял кто это.

Отец перешел на торговую базу, водителем. Конфеты дома появились и колбаса. Но папа пить начал. А потом, по пьяному делу его подставили. Эту историю, я наизусть выучил , папа ее каждый раз повторяет. Машину нашу, от дедушки, москвич, отобрали. Папа теперь грузчик на базе, каждый день пьяный или в гаражах ему наливают, за то что он людям машины чинит.

Квартира трёхкомнатная, вторая и последняя. Первое время мы по людям ходили. Угол снимали у дедушек и бабушек, в старом городе, там дома как в деревне, только огороды маленькие. Мы даже ходили в гости к одной бабушке. Потом жили в общаге, весело было. Детей много, мы бегали, в прятки играли. Потом двух комнатная на первом этаже. Последняя, потому что больше не дадут.

Если отец дома, то нужно быстро в детскую шмыгнуть. Тогда отец меня не заметит. И ругать не будет. Жизни не видели. Кукую жизнь надо видеть, не говорит.

Засыпает отец перед телевизором. Потом мы выходим с братом, чай пьем, телевизор смотрим. Мама растегивает папе рубашку, все пуговицы. Если не расстегнуть то папа может задохнуться, рубашка задушит.

Громкий голос телевизора убавлять нельзя, папа проснётся. После программы времени идут американские фильмы. Интересные. Раньше мы всей семьёй Рабыню Изауру смотрели. Потом Спрут. Рабыня нравилась маме, Спрут папе. Мафия и Комисар Кататия, нам бы такого всю местную мафию посадить. Мне нравятся дисней представляет, Утиные истории, у-у-у. Неделю назад, балет включили вместо приключений мальчика в Казахстане. А потом начальники какие-то, важное говорят. Я специально с огорода сбежал, чтобы кино посмотреть. Дедушка меня потом ругал. А сам начальников смотрит и говорит, что кончились страна.

Не хочу в школу.

Глава 2

В первый класс меня отвел папа. Сказал, что отдает меня в школу в восемь лет, а не в семь, потому что я летний. Теперь иду сразу в пятый класс, четвертого не было, новая программа.

Училки перестали нас мучить Перестройкой. Начали восторженно говорить про свободную Россию. А до этого какая была? Демократы появились, хотя раньше партийные были. Жирик кричит, я за русских я за бедных. Только старый историк, как дедушка сказал, пропала страна.

Мне купили новую школьную форму. Эту форму я ношу четвертый год. В классе ни кто со мной не дружит, хорошо хоть не бьют. Раньше сидел на последней парте и из предмета в предмет ходить не надо было. Теперь стой и жди в коридоре. Спрятаться негде. Пашка везде найдёт. Перед школой стараюсь не пить чтобы в туалет не ходить. Там точно кто-то из пашкиных есть. Курят.

Меня уже били. Сразу после школьной линейки 1 сентября. Сейчас тоже бьют под лестницей, я маленький, сел и голову закрыл руками. Ууу, сволочи. Атас, кто-то идёт. Убежали.

Достаю из кармана железку. Нашел в развалинах. Старая кованая. Скоба или ручка от двери. Если просунуть руку то хорошо лежит в кулаке. Брат увидел, отобрал, покрутил. Сказал, что эту вещь можно использовать как кастет, чтобы людей бить. Людям больно, тебе нет. Только спрячь, если найдут в спец. школу отправят, а там тебе вообще хана. Бросил в мусорку, подобрал. Поэтому железка лежит в кармане. А так хочется треснуть Пашку, чтобы искры из глаз. Бить нельзя, а успокаивает.

Зато люблю есть в школе. Другие торопятся, я нет. В столовой все на виду, Пашка при училке не борзеет. Поесть можно до отвала. Ато макароны да макароны дома. Хлеба беру больше если останется, кашу доедаю, особенно если сечка или перловка. Другие не едят, им сладкое подавай. До вечера мне хватает. Люблю дежурство по столовой. Столовая закрыта, надо со двора туда заходить. Открывается только когда большая перемена. Повара и мы. Главная повар может дать нам что-нибудь вкусное и кушай сколько хочешь.

Сентябрь дождливый, долго на развалинах не посидишь. А сегодня солнце, тепло. Сижу на своем любимом месте, на город смотрю. В руках железка. Вспомнились как Женуария Дона Леонсио ругает и проклинает. Сама Изаура хорошая. Как комиссар Катания проклинал мафию которые ее дочку украли и убили. Почему-то у меня появилась уверенность, что я тоже так смогу. От этого стало так хорошо.

Ненавижу дежурство по школе. Мы трое сидим в гардеробе. Принимаем и выдаём верхнюю одежду. Бортик может перелезть любой пацан. Пацаны в очереди не стоят, только девочки. Завхоз заставляет нас тяжести насить, мусор подметать. За польтами и куртками ничего не видно. Пашка меня поймал. Ну что малёк. Малков Алеша мая фамилия и имя. Малёк меня называют в школе. Попался, капец тебе! Пашка не спешит. Бежать мне некуда. Двое подручных по бокам.

Лося! кричит Пашка, быстро или больно будет. Нужно обе ладони приложить ко лбу и приготовится к удару. Но не факт, что ударят по ладоням. Под дых самое любимое, а потом только по лбу.

Слова застревают во рту, через силу шепчу, сдохни, сдохни. Пашка слышит и не верит своим ушам. Мою голову левой рукой берет в клещи, а правой бьёт по животу. Повтори! малёк. Больно, сил нет. Как прорвало, сдохнииии! кричу изо всех сил. Тут меня бросают на пол. И втроём бьют ногами. Кто тебе мрази рот разрешал открывать?! Да за эти слова тебе не жить!

Завхоза тётеньку не люблю но тут она меня спасла. Ану шакалы, отстаньте от него! Банда, разбежалась.

Глава 3

На следующий день я учился во вторую смену, а брат в первую. В школе было тихо. Пашки не было. Его подельники смотрели на меня как-то странно, вроде злые, но подойти боятся. Прошли мимо, будто не заметили. Так всю неделю.

После школы мама встретила меня заплаканная. У брата аппендицит, забрала скорая, операция. Мама заняла денег у соседки, купила курицу. Нужно варить бульон, чтобы брату силы восстановить.

Я обрадовался. Не из-за брата, конечно, он свой, жалко. А потому что курица и мяса мне достанется. Пока отец не пришел, я сидел на кухне и грыз куриную ногу. Горячую, ммм. С жирной кожицей. Такой вкусной еды я дома не ел за много лет. Макароны с маслом отдыхают.

Папа пришел пьяный, но сразу ругаться не стал. Спросил про брата, покачал головой и уснул под телевизор. Мы с мамой сидели на кухне, пили чай с курагой, тоже от соседки. Мама сказала, что брату уже лучше, завтра бульон отнесем.

На следующей неделе Пашка так и не появился. Говорили, что он заболел. Меня никто не трогал. Никто! Я ходил по коридорам, спокойно ел в столовой и даже в туалет сходил без страха. Мне это нравилось. Очень.

Сижу на своих развалинах, солнышко греет, в кармане железка лежит. И на душе так хорошо, тепло и спокойно. Впервые за несколько лет. И в голову пришла мысль, глупая, наверное. А что если это я так могу? Не просто крикнуть «сдохни», а по-настоящему. Проклинать. Как Женуария или комиссар Катания. Я же пожелал Пашке сдохнуть, а он взял и пропал.

На следующей неделе классная руководительница заставила меня мыть доску после уроков. А сама ушла, сказала ждать. Я ждал полчаса, злой, голодный. Стою у мокрой доски и думаю: «Чтоб ты заболела». Мысленно, про себя. На следующий день ее не было. Ангина.

Потом трудовик заставил всю пару носить тяжелые железные заготовки из подвала. Я маленький, еле таскаю. А он орет: «Давай, Малёк, шевелись!». Я весь вспотел, руки дрожат. В сердцах прошептал: «Чтоб тебе запить». Он ушел после уроков, а через день нам сказали, что он в запое. Не выйдет.

Я сначала гордился. Во, что могу. Всех, кто обижает, могу наказать. Ходил и чувствовал себя главным. Но потом маму лишили премии. Она один день прогуляла, когда брата в больницу возила. Начальник строгий попался. А папу на базе сильно побили. Мужики какие-то, он им машину не так починил. Пришел весь синий, губу разбил.

И у меня в животе стало плохо. Это же я. Это мои проклятия. Они возвращаются. Бьют не по тем, кого я назвал, а по моим. По маме, по папе, по брату. Получается, это я во всем виноват. Я сам их и обижаю, хуже любого Пашки.

Спрятал я свою железку под кирпич в развалинах. Чтобы руки не чесались. Чтобы язык не поворачивался говорить плохое. Сижу теперь на своем месте и молчу. Просто смотрю на город. И мне снова страшно.

Сидим вечером, папа как обычно, храпит перед телевизором. Мама вяжет, а я жду, когда американские фильмы начнутся. Но вместо Утиных историй опять эти новости, все кругом серьезные.

Вот показывают Горбача. Он из самолета спускается, лицо у него серое, усталое. Диктор говорит про какой-то Форос, где он был заперт. «Изменники, – бормочет папа сквозь сон, – всю страну…» И снова захрапел.

А потом – бац! – и показывают нашего Ельцина. Он на танке стоит, высокий такой, в толпе. Рукой размахивает и речь толкает. Голос у него громовой, властный. Я его раньше только по анекдотам знал.

Мама перестала вязать, смотрит, не отрываясь. Я вижу, как у нее губы поджаты. Потом она встала, щелкнула выключателем – телевизор захрипел и потух.

– Хватит на сегодня, – строго сказала она. – Иди уроки учи.

Но я еще немного посидел в темноте, перед мерцающим экраном. Что-то большое и важное происходило там, за окном, в этом большом мире, о котором так восторженно говорят училки. А у нас папа пьяный, брат в больнице, а я вот научился проклинать так, что самому потом страшно. И Ельцин на танке, и Горбач в Форосе – все это казалось какой-то далекой шумной сказкой, до которой нет никакого дела. Главное, чтобы маму с работы не уволили, чтобы брат поправился, и чтобы мое проклятие больше ни на кого не свалилось. Особенно на своих.

Глава 4

Через месяц Пашка вернулся. Говорили, инфекция какая-то была. Со мной он теперь все дела через других делает. Сам не бьет, стоит в сторонке, ухмыляется. А на меня половина школы охотится. Пашка у них король, а я — его развлечение. Разозлить его не вышло, так теперь все стараются.

Подножку поставят, когда я в столовую иду с подносом. Плюнут в спину в раздевалке. Подзатыльник дадут, проходя мимо. Мелочно, противно. А убежать не всегда получается, они как шакалы, стаей.

Я держусь. Терплю. Слова обидные глотаю, кулаки сжимаю. Рука сама тянется в карман, где раньше железка лежала, а там пусто. Я ее туда, под кирпич, спрятал. Боюсь до нее дотронуться. Потому что если сорвусь, если опять начну проклинать этих шакалов… А вдруг опять по моим попадет? Маму лишат премии? Отца убьют в пьяной драке? Не могу я так. Лучше уж терпеть.

В городе, в центре, открылось новое кафе. Мороженое. Первое кооперативное. Все только об этом и говорили. Бабки у подъезда шептались, что цены — грабеж, а народу — тьма. Папа мой, когда про это кафе услышал, тоже оживился. Он ведь теперь кооператор, в гаражном кооперативе с мужиками водку гонит, самую поганую, а они ее продают. Говорит, теперь все кооператоры, скоро все тут перекупят. А сам от своей работы воняет сивухой, и мама с ним из-за этого ругается.

Я в это кафе начал заходить после школы. Не покупать, денег нет. Просто постою в очереди, подышу этими запахами — сладкими, сливками. Пока дойду до кассы, скажу «спасибо, я просто посмотреть» и выйду. Кассирша уже на меня косо смотрит, но не гонят.

Один раз там была девочка. Лет так десять, наверное, как я. В розовом платье, с бантами. С ней вся семья — папа, мама и маленький братик на руках. Все у них красивые, чистые, в дорогой одежде, пахнет от них чем-то чужим, хорошим. Они смеялись, выбирали, им три порции в вазочках положили и еще торт на тарелку.

А когда они выходили, я за ними высмотрел. Они сели в новую машину, девятку, белую, блестящую. Двери закрылись, и они уехали.

И тут меня зло взяло. Такое злое, черное, что аж в глазах потемнело. Почему им все? И мороженое, и торт, и машина, и они все вместе, смеются? А у нас что? Пьяный отец-кооператор, который сивухой торгует, вечно уставшая мама, брат в больнице, и я, которого вся школа бьет? Почему одним — все, а другим — одни беды?

Мысль пронзила, острая и ясная: вот их сейчас надо проклясть. Чтобы их машина сломалась, чтобы у них торт был невкусный, чтобы они тоже плакали!

Я выскочил из кафе и побежал. Не домой, а на свои развалины. Сердце колотится, в ушах звон. Добежал, залез, откинул тот самый кирпич. Моя железка лежала там, где и оставил, холодная, тяжелая. Я сжал ее в кулаке, и она легла так удобно, будто никогда не расставалась с рукой.

Сейчас, думаю. Сейчас я их всех заставю. Пусть им будет так же плохо, как мне.

Но вместо злости на их счастливые лица, перед глазами встало другое. Лицо мамы, когда она узнала про премию. И синее лицо отца после побоев.

И я не могу. Рука дрожит, а слова не идут. Не могу я больше. Проклятие мое — оно как бумеранг, оно возвращается и бьет по моим же.

Сижу я на холодных камнях, сжимаю свою дурацкую железку и реву. Тихо, чтобы никто не услышал. От злости и от бессилия.

Глава 5

А в стране творилось что-то непонятное. По телеку одно на другом. Прибалтика стала независимой, как будто сосед по парте взял и пересел на другой конец класса. Потом Ельцин, мой старый знакомый с танка, запретил коммунистов. А потом все заговорили про ССГ и Беловежскую пущу. Я сначала подумал — про зверей каких-то, в лесу. Оказалось, про начальников.

И вот, перед Новым годом, показывают по телевизору Кремль. Спускают красный флаг с серпом и молотом. И говорят — Советского Союза больше нет. Теперь есть СНГ. Горбач уходит, говорит речь, а у него лицо такое, будто он сам не понимает, что произошло.

Папа в этот день не пил. Сидел и смотрел, не отрываясь. Потом встал, вырубил телевизор и сказал: «Ну всё. Теперь полная жопа». И пошел спать.

Зимой было очень холодно. Снега намело по пояс, и на свои развалины я не ходил. Сидел дома, как в клетке, и смотрел в окно. Без своего места силы я снова начал чувствовать себя Мальком.

А я в это время чувствовал себя королём школы. Не просто так, не зря. Я ведь их всех, кто меня бил и обижал, тихо, про себя, проклял. Не по одному, а скопом, для верности. И понеслось.

У одного, главного подручного Пашки, велосипед новый украли. Другой, который всегда подзатыльники раздавал, сломал руку, поскользнулся на льду. Третьего родители в другую школу перевели. И даже Пашка, мой заклятый враг, как-то сразу сдулся. Ходит мрачный, на меня только косо смотрит. А я ему мысленно: «Смотри, смотри. Еще косее будут».

Потом я вспомнил про папиных собутыльников. И тех, с базы, что его подставили когда-то, и этих из гаража, что сивухой торгуют. Мысленно и их всех отправил в нокаут. Пусть знают.

И училок заодно. Ту, что по русскому вечно ставит двойки за почерк, и историчку, что на меня шикает. Чтоб и у них жизнь малиной не казалась.

И тут началось самое интересное. Папины собутыльники куда-то пропали. А папа будто очухался. Перестал пить, по крайней мере, каждый день. Говорит, с этими кооперативами замучились, самогон — не бизнес. Устроился в частный гараж автослесарем. Руки у него золотые, ему клиенты очередь стоят.

На Новый год папа принес шампанское. Говорит, с старой работы достал, по блату. И пил только его, немного, и веселый такой был. Шутил, с мамой танцевал. Мама даже плакала немного, но от счастья, я понял. «Веселый новый год!» — кричали мы, чокаясь стаканами с компотом. И правда был веселым.

А в новом году появился новый дядя, Чубайс. Очкастый. Говорит, всем дадут чеки, ваучеры, и на них можно будет получить аж десять тысяч рублей. Мама аж всплеснула руками — это же полгода её зарплаты! А папа только хмыкнул: «Обменяем на мыло, как немцы после войны».

А Новый год нам Задорнов поздравлял, смешной такой, про «ну тупыыые» рассказывал. Смешно, но как-то не очень, когда за окном всё рушится.

Только в апреле, когда снег наконец растаял и земля подсохла, я снова смог добраться до своих развалин. И понял странную вещь. Руины стали моей батарейкой. Стоило мне прикоснуться к холодным камням, как по мне разливалась сила — спокойная и уверенная. Я заряжался здесь, как аккумулятор от розетки.

А я сижу на своих развалинах, смотрю на просыпающийся город и думаю. Это же всё я. Моя сила. Я могу всё изменить. Я наказал плохих и сделал хорошо своим. Я больше не Малёк. Я волшебник. Я король.

И от этой мысли было так хорошо и страшно одновременно. Будто я нашёл в кармане не железку, а настоящую гранату. И теперь решаю, дергать за чеку или нет.

Глава 6

До летних каникул оставался всего месяц. Я упивался своей тайной властью. В школе ко мне боялись даже подойти, не то что тронуть. А дома… дома творилась настоящая сказка.

Папа купил машину. «Москвич», старый, рыжий, но свой! Он теперь возился с ним все вечера, а не с бутылкой. Маму, наконец, перевели из уборщиц в кладовщицы. Она больше не мыла полы, и руки у нее перестали болеть. Брат, оправившись после больницы, вдруг взялся за ум и стал отличником. Даже я сам подтянулся по учебе, и мама купила мне новые джинсы, а не заставила донашивать братнины обноски.

В один из таких дней я пришел на развалины подзарядиться силой. Сидел на своем камне, грелся на солнце и строил планы. Летом, может, папа нас на этой машине куда-нибудь возьмет. На речку. Или просто за город.

Как вдруг услышал шаги по битому кирпечу! Сердце упало в ботинки. Неужели Пашка меня выследил? Здесь, на моей территории! Он меня тут убьёт, и меня никто не узнает. Я шмыгнул за груду камней, в свою старую щель, и затих, дыша через раз.

Но вместо грубого пашкиного голоса я услышал тихий плач. Точно девочка плачет.

Любопытство побороло страх. Я потихоньку вылез из укрытия и специально начал шуметь — ногой по кирпичам провел, кашлянул, — чтобы она не испугалась. Потом подошел.

И обомлел. Это была она! Та самая девочка из кооперативного кафе мороженого. Даже платье на ней было то же самое, розовое с бантами, только теперь оно стало застиранным, блеклым и некрасивым.

Она подняла на меня заплаканные глаза и всхлипнула.

—Ты зачем здесь? — спросил я.

—Мама сказала, что сюда никто не ходит. Я хотела спрятаться ото всех, — прошептала она. — Папа запил, братик мой постоянно болеет, а меня все подружки теперь унижают и бьют.

У меня внутри всё перевернулось. Я слушал и не верил своим ушам. Я же уже забыл про эту семью! Забыл, как тогда, в приступе злости, мысленно их проклял, стоя у их белой «девятки». И всё, что я слышал теперь, было моей работой. Выходило, мы с семьей жили и радовались за их счет. За счет их слез.

Мне стало так гадко, будто я съел что-то тухлое.

—Как тебя зовут? — тихо спросил я.

—Лиза, — ответила она, вытирая щеки ладонью.

Я стоял перед ней, король развалин, всемогущий колдун, и чувствовал себя последней мразью. Моя батарейка вдруг стала разряжаться с дикой скоростью, оставляя внутри только лед и пустоту.

—Пойдем, — сказал я и повел ее в самое темное место развалин — в полузасыпанный подвал, куда даже я боялся лазить. Там, в углу, зияла дыра тайного колодца. Говорили, он бездонный.

Я вытащил из кармана свою железку. Взвесил ее на руке, прощаясь. Она была теплой от моего тела. А потом разжал пальцы и бросил в черноту. Обычно оттуда был слышен отдаленный всплеск, но в этот раз — полная, оглушительная тишина. Будто колодец проглотил мое проклятие и не подавился.

— Что ты выбросил? — тихо спросила Лиза. —Железку, — сказал я. — Руки режет. Мешает.

Мы выбрались из подвала на свет. Я отвел ее к своему любимому камню, плоскому и теплому от солнца. —Давай я покажу тебе свой любимый камень.

На камне мы сидели до самого вечера, пока тени не стали длинными. Лиза рассказала мне свою историю. И эта история была… точь-в-точь как моя. Только с другой стороны. Ее папа, кооператор, прогорел, начал пить. Их бросили те, с кем они раньше дружили. А ее, бывшую принцессу, теперь травили в новой, обычной школе, как когда-то травили меня.

Я слушал и понимал, что нет никаких счастливых и несчастливых. Есть просто люди, которым бывает одинаково больно. И мое королевство из мести и страха было не нужно никому. Особенно — мне самому.

Глава 7

После того как я выбросил железку, все пошло наперекосяк. Пашка и его банда опять стали ко мне приставать. Словно чувствовали, что моя защита исчезла. Первый раз я от них убежал и спрятался в котельной, сердце колотилось, как сумасшедшее.

А во второй раз они меня прижали возле столовой, за углом. Выхода не было. Сзади стена, передо мной — Пашка с рожой злобной, а по бокам его подручные. Я представил, что в кулаке у меня снова лежит моя железка-кастет, та самая, холодная и надежная. Набрался смелости, сжал воображаемый металл и со всей дури, с ненавистью, которую копил годами, ударил Пашку прямо в нос.

Он оторопел, завыл тонко, по-бабьи, хватая себя за лицо. Из носа хлынула кровь. Я почти обрадовался. Но тут же его банда набросилась на меня и запинала ногами. Лежал я на полу, поджимал голову и думал: ну вот и все. Вернулось все на круги своя.

А потом я стал дружить с Лизой. Мы вместе ходили на руины. Я поддерживал ее, успокаивал, рассказывал, что и у нас дома было так же хреново, а теперь полегчало. И ведь правда — потихоньку папа Лизы перестал пить, а ее братик перестал болеть. Будто я, выбросив свою злость в тот колодец, забрал обратно все свои проклятия.

С Пашкой я дрался еще несколько раз. Теперь уже не прятался. Доставалось мне сильно, но и он уходил в синяках. Я уже не был тем перепуганным Мальком, который только и умел, что подставлять ладони. Я давал сдачи. И банда потихоньку отстала — им не нужен был тот, кто кусается.

А потом настало лето. Родители отправили меня в деревню к бабушке с дедушкой. Целые дни я пропадал на речке с удочкой, помогал по огороду, колол дрова. Руки стали сильными, спина — широкой. Я вырос за это лето так, что почти догнал старшего брата.

И однажды, стоя по колено в прохладной воде и глядя на поплавок, я вдруг понял, что та темная сущность, которая жила во мне и шептала злые слова, — она вышла. Ушла вместе с потом и речной водой, осталась в деревенской пыли на дорогах. Я был просто мальчишкой, который ест бабушкины пироги, боится сторожкого гуся и мечтает поймать большую рыбу. И на душе было светло и спокойно.