Паук и музыка

Пролог

Белое… черное… белое… снова черное…

Высокий мужчина в очках и элегантном фраке смотрел на клавиши рояля. У него рябило в глазах. Клавиши чередовались в определенном порядке, одни были расположены поверх других.

В душе этого человека боролись противоречивые чувства. Исполнение музыки было совершенно новой для него деятельностью – оно манило изучить теорию, выработать навык, отточить технику и… наконец, проникнуть в этот незнакомый мир. С другой стороны – он всю жизнь был слишком далек от подобных занятий. Не поздно ли ему начинать? Не принесет ли новое увлечение одни разочарования. Наверняка на первых порах посыплются замечания, упреки в неуклюжести, неточностях и… что там еще бывает у начинающих музыкантов… При одной мысли об этом пропадало желание браться за ноты.

Страх и интерес теснились в груди, боролись друг с другом, выбивая из равновесия.

А Люциус Бэйл очень не любил лишаться равновесия.

Глава 1

Люциус Бэйл был дворецким.

Как известно, дворецкий – старший из слуг. В обязанности дворецкого входит наблюдение за хозяйством поместья – руководство персоналом, управление финансами, прислуживание за столом. В крупных домовладениях он отвечает за наем и распределение служащих, организацию приемов и званых обедов, за покупку вин, своевременную поставку продуктов и других необходимых товаров*.

С 1850 года и вот уже пять лет Люциус работал в доме сэра Дугласа, и, несмотря на молодость, ценился хозяином за безупречное выполнение обязанностей – в доме поддерживался порядок, а среди прислуги – дисциплина. Кроме того высокий темноволосый и бледнокожий дворецкий с правильными чертами лица и глазами цвета темного меда служил украшением, поместья наряду с картинами модных художников в гостиной и фарфоровыми статуэтками на обеденном столе.

И жизнь шла своим чередом… ровно до поездки мистера Дугласа в Индию.

К несчастью, Бэйл сопровождал хозяина в этом путешествии.

Кто-то привозит из жарких стран сувениры, кто-то менее везучий – малярию, или другие болезни, о которых не принято распространяться, а Люциус Бэйл умудрился привезти из Индии… проклятье. По возвращении из Индии молодой человек отчетливо почувствовал внутри себя присутствие чего-то чужого. В его сознании словно появился отдельный уголок, где обитало крохотное существо. Оно жило своей жизнью, но откликалось на эмоции человека-хозяина. Вскоре перед мысленным взором Люциуса предстал образ этого ментального паразита – мохнатый паук с небольшими жвалами и четырьмя бусинками любопытных глаз.

Люциус потерял сон и аппетит. Украдкой от господина он ходил в церковь, пил успокоительные порошки, обращался к популярной в то время электротерапии, наконец, попробовал курить опиум. Последняя затея Пауку даже понравилась, чего нельзя сказать о самом Люциусе, который некоторое время страдал потом от тошноты и головокружения.

- Это проклятье… – сообщила старая цыганка, выпуская изо рта кольцо дыма и пожевывая старую трубку. – Проклятье Паука.

Люциус ни за что не обратился бы за столь сомнительной помощью, но он уже перепробовал все известные ему средства борьбы с этой напастью. Сидя теперь в полумраке шатра, наполненном витающим табачным дымом, Бэйл смотрел на неопрятную седовласую женщину в ярком платке и позванивающих монистах.

- Что это именно паук, я знаю, - сказал он. – Как мне от этого избавиться?

Цыганка смерила его сочувствующим взглядом.

- Это древнее искусство Востока. Среди нашего народа на такую магию наложен запрет. Если я начну ворожить, то могу лишиться дара. Мне тяжело даже находиться рядом с тобой. Жаль тебя, ты еще так молод… Но я ничем тебе не помогу.

Бэйл уплатил ей за визит и, подняв воротник пальто, печально вышел под моросящий лондонский дождь.

Паук преподносил все новые сюрпризы. Временами Люциус чувствовал, как мягкое мохнатое существо гуляет внутри его тела. Например, в минуты напряженной суеты, когда Бэйл, стремясь ничего не упустить, готовился к приему гостей, Паук, деловито ворча, сновал по позвоночнику, пуская стайки мурашек по коже хозяина. В моменты радости и удовлетворения дворецкого проделанной работой маленький дух весело прыгал во впадине между ключиц, сбивая дыхание, а на ночь укладывался теплым комочком в груди.

Со временем Люциус перестал вздрагивать при каждом движении паразита, в конце концов, привык к нему и позволил жить внутри собственного тела и разума. Очевидно, Паук существовал в некоей реальности, отличной от нашей. Тело человека казалось ему полой оболочкой, лишенной внутренних органов, которая поддерживалась скелетом, словно несущей конструкцией, обтянутой кожей. Во всяком случае, через внутренние органы дух Паука проходил беспрепятственно, просто не замечая их на своем пути.

Однако присутствие внутри маленького духа очень повлияло на единственную сторону жизни Бэйла, которую можно назвать творческой.

Глава 2

Люциус Бэйл любил готовить. Это был единственный доступный ему вид творчества, и на кухне молодой человек отдыхал душой. Книжные полки в его комнатке были заставлены подшивками кулинарных журналов и книгами о кухне разных стран и народов. Если в течение дня выдавалось свободное время, он с удовольствием посвящал его приготовлению одного из блюд. Штатный повар охотно уступал ему место у плиты и смотрел, с какой любовью молодой человек делает то, что для него самого давно превратилось в рутину.

Гости сэра Дугласа неизменно оставались довольны своими визитами и в особенности – поданными к столу кушаньями.

Кулинарные шедевры дворецкого хвалили все… кроме самого хозяина.

Мистер Дуглас был убежденным холостяком лет сорока и, очевидно, нуждался в общении. Однако дворецкий оказался человеком неразговорчивым, не допускающим панибратства и отгораживался от господина набором дежурных фраз. Так как больше в работе Бэйла придраться было не к чему, хозяин мстил слуге критикой блюд, подаваемых к столу, зная об увлечении Люциуса кулинарией. Однако прямого запрета на приготовление еды дворецким Дуглас не давал. И Бэйл иногда позволял себе кулинарные вольности, не ставя господина в известность.

До того, как на него обрушилось проклятье, Люциус не придавал большого значения порицаниям господина, оставался спокойным. Тем более что все приготовленное им Дуглас съедал до последней крошки. Но с появлением Паука все изменилось.

***

Когда дворецкий предавался вдохновению на кухне, пробуя все новые рецепты и совершенствуя уже известные, Паук тоже занимался творчеством, но на свой лад. Параллельно с процессом приготовления пищи, Люциус мог видеть то, что происходило с Пауком.

К примеру, на обед должен быть подан швейцарский суп. Ингредиенты уже на столе – листья шпината, огурец, лук, горох, смесь ароматных трав разложены в специальные мисочки.

У Паука тоже все готово – внутри пустой грудной клетки хозяина между ребрами натянута в виде пентаграммы основа для будущей паутины. Вырабатывающие её железы, тончайшими протоками расположенные на брюшке приготовились к работе.

Люциус надевает фартук, повязывает волосы платком, поправляет очки и берется за нарезку овощей. Огурец наполняет кухню свежестью, а лук пощипывает нос остринкой. Дворецкий смахивает набежавшую слезу, стараясь не испачкать пальцами линзы очков.

Паук захватывает задними лапками жидкий секрет, который выделяется из желез, и растягивает жидкость до нужной длины, получая нить. Он соединяет центральную точку паутины несколькими радиусами, исходящими из углов. Эти центральные нити самые прочные и толстые по структуре. Маленький творец сосредоточенно урчит и придирчиво сверкает глазками, определяя толщину паутины. Люциус растапливает сливочное масло в кастрюле, сглатывая слюну от съестного аромата, и обжаривает овощи, любовно перемешивая. Затем добавляет к овощам соль и перец, несколько раз пробует, сосредоточенно дуя на ложку и смакуя языком. Наконец удовлетворившись результатом, он посыпает овощи мукой и закрывает кастрюлю крышкой.

Паук плетет вспомогательную спираль из совершенно другого вида паутины – эта нить отличается клейкостью. Дух с осторожностью скрепляет нити, поглаживая их передними лапками и проверяя каждое соединение.

Люциус переходит к финальному аккорду – взбитые желтки, смешанные со сливками, добавляются в кастрюлю через две-три минуты после того, как суп снимается с огня.

Паук добавляет своему творению заключительных штрихов, кое-где ассиметричных, но по-своему оригинальных, украшает дополнительными мелкими спиралями. Люциус пробует блюдо.

- Готово, - небрежно кивает он, срывая аплодисменты остальных слуг. Прислуга привлечена вкусным ароматом и наблюдала за его вдохновенной работой. Тем более что остатки обеда достанутся им за ужином.

«Готово!», - должно быть восклицает Паук на своем языке. Во всяком случае, Люциусу слышится довольное повизгивание. Бэйл окидывает мысленным взором паутину своего питомца. Это скорее декоративное плетение, чем приспособление для ловли добычи. Узор никогда не повторяется, каждая паутина уникальна, как и каждое приготовленное блюдо.

«Молодец», - мысленно хвалит питомца Люциус и поглаживает пальцами ямку между собственных ключиц. Дух прижимается к коже хозяина изнутри, чтобы ощутить прикосновения и мурлычет, словно котенок.

Люциус вдыхает аромат супа, чтобы Паук тоже почувствовал его. Тот довольно жмурит глазки и пощелкивает жвалами, всем видом показывая, что пахнет вкусно.

Дворецкий дает команду накрывать на стол.

Вопрос о том, как хозяин узнает, что блюдо приготовил именно Люциус, а не штатный повар, оставался для Бэйла открытым. Сообщал ли мистеру Дугласу кто-то из слуг или все было понятно по гордо расправленным плечам дворецкого, по его сиявшему взгляду, или (о, ужас!) все-таки по вкусу блюда? Все начиналось с поджатых губ после первой ложки. За этим, как правило, следует тяжелый вздох господина.

Любовавшийся своим творением Паук начинает замечать, что пространство вокруг сгущается и дрожит от тревоги.

- Н-да… Люциус, - разочарованно произносит мистер Дуглас.

Паук дрожит всем телом, наблюдая, как откуда-то сверху начинает наползать черный туман.

- Мне вот интересно, - продолжает господин, все также морщась от второй ложки, - когда тебе в голову пришла навязчивая идея, что у тебя получается готовить еду? Последствия какой-то детской эмоциональной травмы, полагаю?

Туман сгущается, маслянистыми склизкими каплями оседая на белых ребрах и позвонках, пропитывая их горьким ядом разочарования.

- По воле судьбы, эти последствия сыплются именно на меня, - очередная ложка проглочена Дугласом с видимыми усилиями.

Только что человек был на вершинах вдохновения, довольный своим произведением, ожидал похвалы. Ожидал, что его радость передастся через его творение другому человеку. Похвала давала Люциусу силу подниматься ни свет, ни заря каждое утро, подавать хозяину одежду, которую Бэйл сам перед этим чистил и гладил. Он готовил утренние газеты для хозяина – должен был прогладить горячим утюгом каждую страницу, чтобы высушить типографские чернила. И на протяжении всего дня держать в памяти множество разных мелочей, которые должны быть соблюдены, командовать порою строптивыми слугами, ложиться спать далеко за полночь. А перед этим проверять, потушены ли все лампы и заперты ли все окна и двери на первом этаже дома, словом, выполнять свою работу добросовестно. Да и просто силы жить, смотреть на этот мир, видеть смысл в нем и в своем существовании.

Критика же отравляла все сделанное с душой, все пережитые перед этим радостные моменты вдохновения и сам его результат.

«Все плохо… если у меня не получается делать даже то, что я действительно люблю, зачем я вообще существую? Ничтожество… Пустое место…». Люциус чувствовал, что наполняется внутри смрадным ядом, который разъедает все, чего касается.

Паук отряхивается от противных черных капель, приставших к шерстке, но тумана слишком много. От его обилия грудная клетка начинает расширяться. Нити паутины опасно натягиваются. Яд пропитывает их.

- Пересолено… - доносится до замершего с отсутствующим взглядом дворецкого.

Резкий и хлесткий звук заставляет Паука подпрыгнуть. Черный комочек в черном тумане бросается к своей паутине, стремясь определить, какая из нитей оборвалась.

- Это горелый лук?

Еще одна нить! По звуку, кажется, основная. Судорожно перебирая лапками и оскальзываясь в кромешной тьме, дух устремляется на звук.

Замечания сыплются одно за другим. Присутствующие во время обеда слуги прячут ухмылки. Нити паутины лопаются, спирали провисают, соединения расходятся. Паук мечется по своему погибающему творению, жалобно пища. Наконец, вся конструкция обрушивается во тьму, а дух остается висеть на одной уцелевшей нити.

За столом происходит перемена блюд.

- Надеюсь, десертом занимался повар, - подводит итог мистер Дуглас, поправляя белоснежную салфетку у горла.

Сидя на первом грудном позвонке у основания плечевого пояса, Паук не выдерживает – шерстка на нем встает дыбом, он поднимается на лапах и начинает… злобно лаять! Как еще назвать это рычание и тявканье в темноту, в ядовитый туман?

Даже тот факт, что суп съеден хозяином до последней капли в тарелке не утешает Люциуса, который еще долго кипит от гнева, а потом полночи проводит в погребе, пытаясь подбодрить себя хозяйским вином. Это, разумеется, не приносит ему здоровья на следующее утро. А вино приходится разбавлять. «Напыщенный индюк! Смеет называть меня по имени! Сменил бы мне имя на Джеймс или Джон, как принято при поступлении на службу. Но Люциус – это я сам! Он обращается ко мне не как к слуге, а как к личности! И критикует в присутствии других слуг! Сам-то палец о палец не ударит! – кипятится Бэйл на пару с Пауком. – Как только у меня будет достаточно средств, тут же рассчитаюсь и начну свое дело!»

Расчет произошел раньше, чем дворецкий мог ожидать.

Глава 3

После одной из выволочек, устроенной Дугласом, Бэйл, по обыкновению, попытался подлечить нервы в винном погребе. Поздно ночью он отправился проверять, закрыты ли двери и окна поместья. Рассудок его под действием крепкого напитка стал более податливым, и Паук без труда вычеркнул кухню из списка помещений, который предстояло обойти. Дух справедливо рассудил, что Люциус больше не должен приближаться к месту приготовления пищи, ведь это занятие доставляет столько разочарования!

- Это было фамильное серебро, передававшееся в семье Дугласов из поколения в поколение… - жаловался Люциус Базилю Кейнсу старому знакомому по клубу камердинеров, когда они сидели в одном из пабов.

- Тебя не обвинили в соучастии? – Базиль хитро сверкнул глазами из-за круглых черных очков.

- Окно было не заперто, и вор проник тихо. Стекла буфета были разбиты. Если бы я был причастен, то бить их не было бы смысла – ключи у меня. Лишний шум мог выдать вора, но он пошел на это. Дуглас рассудил справедливо, что это просто халатность с моей стороны. Как я мог забыть запереть дверь?! – он прижал кулаки к вискам.

О вмешательстве в эту историю Паука Люциус не догадывался, а маленький дух благоразумно молчал об этом.

- Ладно, с кем не бывает, - Базиль сочувственно похлопал товарища по плечу и допил свой виски с содовой. – Есть у меня одна мысль…

*** Так Люциус оказался дворецким в доме Чарльза Ривьера. Он занимал двухэтажную квартиру на Флит-стрит, прислуга которой состояла из горничной и поварихи в одном лице.

Не то чтобы этот дом представлял собой Авгиевы конюшни, но здесь, безусловно, требовалась властная, педантичная рука. Хотя Бэйлу трудно было совмещать обязанности дворецкого, эконома, камердинера и лакея, должность шеф-повара в этом доме он не был намерен уступать никому! Горничная была решительно изгнана Люциусом из кухни. Кажется, это её ничуть не огорчило.

Чарли, как он велел себя называть, был молодым человеком двадцати пяти лет, стройным, светловолосым, с внимательным спокойным взглядом серо-голубых глаз. По профессии Чарли оказался… пианистом. Он работал в одном довольно респектабельном клубе, обеспечивая музыкой посетителей бара по ночам. На его жалование и чаевые он мог позволить себе держать только двух слуг.

К людям искусства Люциус относился несколько предвзято, он считал их рассеянными чудаками, которые натыкаются на мебель и все время попадают в нелепые ситуации. Чарльз Ривьера был не из таких. Он прекрасно ориентировался в окружающей действительности и жил по средствам. А также с большой серьезностью относился к музыке, содержал свое рабочее место в чистоте и порядке. Этот молодой человек не бросался высокопарными словами об искусстве, но говорил о своем творчестве с таким царственным спокойствием, что собеседник невольно проникался уважением к нему и его занятию.

Поначалу хозяин и новый дворецкий относились друг к другу настороженно. Люциус изучал правила и распорядок дня этого дома, присматривался к Чарли, выбирал линию своего поведения и манеру речи. Определиться ему помог случай.

Чарли обычно возвращался с работы около четырех утра, дома его неизменно ждал горячий ужин и ароматная ванна. В то утро Чарли задерживался, и Люциуса стало одолевать смутное беспокойство. Паук скулил и сновал вверх-вниз по позвоночнику. Бэйл пытался отмахнуться от него – дела господина не касаются слуги, молодой человек вполне мог задержаться, скажем, у какой-нибудь прелестной дамы. Паук пускал по его телу холодные мурашки, лишал чувствительности пальцы рук и ног, даже сдавливал спазмами гортань, пока Люциус не накинул пальто и не вышел в холодное зимнее утро навстречу хозяину.

Он подоспел как раз во время – Чарли сражался с двумя грабителями на Пудинг-лейн. Один оборванец, крепкий и приземистый, схватил пианиста сзади, другой – долговязый, обшаривал карманы молодого человека. Люциус поспешил на выручку и с удивлением заметил, что хозяин не растерялся. Повиснув в объятиях крепыша, он ударил длинного грабителя обеими ногами, отбросив от себя. Потом взмахнул головой, приложив силача затылком в лицо, и довольно удачно. Злодей застонал, второй такой же удар заставил его разжать руки.

Долговязый начал подниматься, когда подоспевший дворецкий пинком в живот и ударом по голове, заставил его рухнуть без сознания. Едва вывернувшись из рук коренастого бандита, Чарли нанес удар кулаком в солнечное сплетение. Грабитель повалился на снег, глотая ртом воздух. Затем пианист, к очередному удивлению Бэйла, невозмутимо вытащил револьвер и выстрелил в воздух, привлекая внимания полиции. Грабители были задержаны дежурными констеблями.

Люциус проникся к хозяину еще большим уважением за смелость и умение обращаться с оружием. Разговор по дороге домой зашел о преимуществах девятимиллиметрового «Кольт-Патерсон» перед револьвером Лефоше. Бэйл сам не заметил, как разговорился, и опомнился только когда оказался вызванным на соревнование в стрельбе.

С соревнования больше напоминавшего конную прогулку в солнечный зимний день Чарли и Люциус вернулись довольными, усталыми и раскрасневшимися от морозного воздуха и кофе с коньяком. С тех пор отношения между ними можно было назвать скорее приятельскими, хотя каждый не забывал о своей социальной роли и обязанностях. Люциусу нравилось заботиться о хозяине, иногда позволяя себе изображать наставника, поскольку Чарли был действительно моложе его. Тот в свою очередь любил долго беседовать с дворецким, хвалил за внимательность, порядок в доме и… вкусные кушанья.

Последнее особенно радовало Люциуса.

Но вот однажды во время обеда, когда Бэйл, вдохновенно сотворивший этот самый обед, прислуживал хозяину за столом, а Паук гордо расхаживал по только что сплетенному узору, Чарли неожиданно спросил:

- Это суп «Эктон»?

- Да, вы правы. Это густой говяжий суп с сельдереем и брюквой, - ответил Люциус, настораживаясь. Встречный вопрос: «А что не так?» застрял у него в горле.

Паук остановился и тревожно приподнялся на лапках.

Чарли задумчиво помешивал ложкой в тарелке:

- В доме отца тоже подавали его, но тогда был несколько иной привкус…

- Вам не нравится? – позволил себе спросить Люциус, обеспокоенно глядя на господина.

Чарли помедлил с ответом.

- Непривычно, - наконец сказал он, промокнув губы салфеткой, - пожалуй, это мне не по вкусу. Что там на второе?

«Не угодил…», - расстроился Люциус про себя. Туман огорчения не заставил себя ждать. Паук приготовился к худшему, но в этот раз туман был не угольно черным, а скорее пепельно-серым. Он не разъедал работу и не отравлял ментальное пространство, но внушал отвращение к созданному, будь то суп или паутина. Маленький дух отвернулся от сплетенного узора. Нахохлившись и подобрав под себя ножки, он устроился в уголке, где-то под сердцем Люциуса, и долго горевал, прерывисто вздыхая и ежась, точно от холода.

Этим вечером дворецкий постучал в дверь каморки, где обитала горничная.

- Элен, я был бы глубоко признателен, если бы ужин сегодня приготовили вы.

- Конечно, мистер Бэйл. Что-нибудь случилось?

- Я заболел.

Глава 4

Прошло несколько дней, прежде чем навязчивый вопрос «Что не так с моим супом?» заставил Бэйла вновь открыть кулинарную книгу и перечитать рецепт. Он не забыл ни один ингредиент, соблюдал все пропорции, варил на медленном огне около трех часов, как положено.

Паук вернулся к своей недавней работе, прошелся по нити, проверил соединения. Придирчиво уставился на нее в задумчивости. Серые клочья тумана все еще парили вокруг, мешая сосредоточиться.

Не придя ни к какому выводу, Люциус попытался выкинуть это из головы и взялся мариновать свиную корейку для запекания к обеду.

Внезапно за его спиной прозвучал голос Чарли:

- Да, вот так.

Дворецкий обернулся. Молодой господин стоял в дверях кухни, небрежно прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Бэйл вопросительно приподнял брови и поправил очки.

- Суп «Эктон» пахнет вот так, - Чарли кивнул на приготовленный кусок мяса на кухонном столе.

Люциус окинул взглядом разложенные на столе ингредиенты для маринада. «Розмарин! - осенило Бэйла. – Но его не было в рецепте. Должно быть, рецепты разные!»

Паук увидел, как одна из мелких спиралей паутины засветилась голубым призрачным светом. Он взволнованно подбежал к ней, бережно отцепил и убрал нить, а на её месте выложил новую, закрученную в другую сторону! От этой новой спирали по всей паутине пробежали волны сияния, разгоняя серый туман. Влажно поблескивающая до этого белая паутина теперь переливалась, словно перламутр, расцвечивая своды полой грудной клетки, играя на них, точно солнечный свет на дне кристально-чистого водоема. Это наполняло души человека и Паука восторгом свершившегося творения.

«Разные рецепты… разные мнения… единственно верного варианта быть не может… для каждого он свой».

Люциус медленно склонил голову:

- Спасибо, Чарли.

***

Время шло, и Люциус Бэйл открыл для себя еще одну необычную способность Паука. Маленький дух научился узнавать людей, с которыми чаще всего общался дворецкий. Должно быть, по некоему ментальному излучению от каждого. Эта информация передавалась Люциусу, и теперь дворецкий точно знал, дома ли горничная и хозяин, и даже мог отследить их перемещение из комнаты в комнату, не слыша и не видя их самих. Пока это работало только в пределах квартиры, но Люциус велел Пауку тренироваться, чтобы «расширить кругозор».

Однако эта способность подкинула и новую загадку. Она была связана с репетициями Чарли.

Люциус Бэйл был равнодушен к музыке. Когда в квартире гремели могучие звуки рояля, он воспринимал это как некий звуковой фон и в лучшем случае двигался в такт мелодии, занимаясь домашними делами.

Рояль стоял в отдельной комнате, где была создана нужная акустика. Репетиции проводились ежедневно в строго определенный час. Чарли иногда велел плотно задергивать шторы, создавая в комнате полную темноту. Он приказывал слугам не издавать во время репетиции ни звука и запирался в комнате на ключ. Это окружало предстоящее действо ореолом таинственности, и дворецкий с интересом подсмотрел бы, что там происходит.

Однажды он попытался это сделать мысленно с помощью ментальной силы Паука. Из-за закрытых дверей полилась музыка, начинаясь с нот вкрадчивых, будто первые капли дождя, превращаясь в бурный поток и затапливая все пространство квартиры. Бэйл дал Пауку задание разыскать Чарли и проявить его образ как можно точнее. Но к его удивлению, Паук ответил, что Чарли в квартире нет. А музыка, полная таинственного смысла, продолжала звучать. Бэйл спрашивал духа снова и снова, но молодой господин возник в поле мысленного зрения лишь тогда, когда смолк последний аккорд.

Так продолжалось около месяца. Люциус бесшумно ходил под дверью во время репетиции, пытался заглянуть в замочную скважину и даже (какая глупость!) стоял на улице под окном этой комнаты. Но, как и следовало ожидать, Чарли не сбегал через окно, а рояль не оставался играть сам собою по воле неведомой магии.

«Куда он исчезает? Что за сила переносит его дух в неведомые пространства? На что способна эта его музыка?». Такие вопросы упорно преследовали Люциуса, который после собственного проклятья уже не удивлялся ничему.

Любопытство распаляло его все больше. Теперь редкие часы свободного времени он проводил не в клубе по интересам, а в читальном зале Библиотеки Британского музея, собирая информацию о знаменитых композиторах. Однако это никак не прояснило дела. Бэйлу стало понятно, что приблизиться к этому таинственному миру можно только занявшись музыкой самому.

Придя к такому выводу, он ощутил… страх. Поначалу Бэйл принял это за страх вторгаться в дело, которое он совсем не понимал.

Но Паук не дал хозяину возможности обмануть самого себя – он услужливо подкинул ему воспоминание о горьких ночах разочарования в винном погребе Дугласа.

«Я боюсь критики! – осознал Люциус. – Да, именно критики! Ведь она последует в процессе обучения. Это неизбежно. Я ненавижу критику! Она причиняет боль… Как я, однако, зависим от чужого мнения! Как уязвим! Как не уверен в себе…»

Поток самобичевания, грозящий снова навлечь серый туман и выбить из колеи, остановил опять же Паук. Он напомнил Люциусу о прекрасной, сияющей перламутровой паутине, о чувствах вдохновения, когда грудную клетку распирает, но не от черного тумана, а от чего-то теплого, такого тяжелого, что кружится голова, но ты в этот момент совершенно счастлив. Напомнил о полете фантазии и удовлетворении результатом – о самых прекрасных чувствах в их с Люциусом жизни!

«Интересно, что сказал бы Чарли, если бы услышал, как я играю на рояле… Интересно, смогу ли я тоже проникнуть туда, куда уходит он, растворяясь в музыке? Интересно, как он себя чувствует и что видит при этом? Интересно попробовать…»

Страх понемногу вытеснялся интересом к новой деятельности, которая таит столько тонкостей и загадок. Но сомнения были еще сильны.

***

И вот молодой мужчина в смятении смотрит на клавиши рояля.

Белое… черное… белое… снова черное…

- Люциус?

Дворецкий вздрогнул, обернулся и отступил от инструмента.

- Чарли… вы уже вернулись… Я прошу прощения…

Пианист смерил его внимательным взглядом, что-то обдумывая. Потом, очевидно приняв решение, он прошел мимо дворецкого и сел на длинный пуфик перед роялем, заменявший ему дома банкетку. И жестом пригласил Бэйла сесть рядом. Чувствуя, как холодеют пальцы рук, тот занял предложенное место.

Чарли улыбнулся немного устало, и раскрыл нотную тетрадь.

- Смотри, Люциус. Это не страшно…

Конец.

Эпилог

- Люциус, ты, не посоветовавшись со мной, завел в доме кота? – пианист испытующе воззрился на слугу.

Дворецкий недоуменно сверкнул стеклами очков:

- Чарли, я никогда бы так не поступил. Вас беспокоят какие-то посторонние звуки или… э… запахи?

- Нет, ничего… Забудь, - молодой человек немного смутился и отвернулся.

Он не стал признаваться Бэйлу, поскольку сам не был уверен в своих ощущениях. Но вот уже некоторое время ему казалось, что, укладываясь в постель, он слышал в темной комнате довольное урчание. Он чувствовал, как чьи-то лапки пробегают по одеялу, а потом теплый, мягкий комочек величиною с кошку устраивается у него под боком, чтобы охранять его сон до утра.