Пастух и революция

Глава 1

Часть первая. Революция

Как-то раз в одном царстве решили свергнуть царя. Однако понятным это стало не сразу – причём, не только для царя с охраной, но и для самих смутьянов.

Началось это вот как.

Однажды три пластилиновых друга заявили о переменах к лучшему, и вышли с этим в свет. Вернее – к единственному фонарному столбу посреди парка.

Волеизъявив на асфальте об электрификации всего парка, молодые люди на своих же лозунгах и заснули. А когда на рассвете двухголовый светоч проснулся, то увидел рядом с собой деревянного человека. Позади него поспешно ковыляла прочь третья голова.

Незнакомец же сидел на корточках и молча изучал надписи.

– Ну, наконец-то! – вдруг проговорил он, поднимаясь на ноги. Его глаза горели. Он помог подняться и оставшимся пластили́нтам, а затем стал говорить. Он говорил о жизни, о высоких идеях, к которым должны стремиться наделённые жизнью, и о ветре перемен, необходимом для реализации таких идей.

Когда деревя́нец от души пожал слушателям руки, их пластилиновые ладони пронзили металлические кругляши.

– Спрячьте, – сказал, будто пролязгал, деревянный человек. – Вы это заслужили.

Тут же распахнулись пластилиновые грудины, и медяки исчезли…

***

В тот же день группа пластили́нтов значительно выросла в размерах. И заняла место на площади перед самим дворцом. Требования её также изменились: электрификация всех парков в царстве – и не меньше!

Прошло несколько дней.

Толпа тре́бовальщиков росла.

Вместе в пластили́нтами на площади теперь горланили безрабо́тники и пустотелые шокола́дцы. Была замечена даже горстка сахари́нтов со стекля́нцами. Но после дождя с градом от первых краснокнижных не осталось и следа, а останки вторых — по наущению деревя́нцев — ушли в пределы самого старого пластили́нта. Старик от такого внимания быстро сменил брюзжание на заговорщицкий вид, а размахивания клюкой – на полную грудину медяков. Он занял почётное место среди демонстрантов, для которого ему выделили кресло-каталку.

Демонстранты же в своих требованиях пошли дальше. И теперь к паркам на транспарантах добавились лесопосадки, чердаки многоэтажек и подвалы на заброшенных стройках. А к электрификации – четырёхдневная рабочая неделя и бесплатное какао.

Между тем, обладатели тайных медяков и обладатели лязгающих голосов продолжали тайно собираться. Лучше всего для таких собраний подходили стихийные палатки среди протестующих – они появлялись перед каждой встречей и сразу после её окончания исчезали.

Однажды после очередной стихийной палатки стали меняться плакаты. Они прибавили в цвете, в размере. Но постепенно утратили рамки. Это стало понятным, когда наряду с требованиями на плакатах появилось место обличению.

Теперь в вину царству вменялось само наличие в нём тёмной стороны. Вместе с таким инкриминированием появлялся призыв к избавлению. Хотя понимания, как избавиться от этой тёмной стороны, ни у кого из протестующих не было. Лишь остро ощущалась необходимость самих перемен. Пока же – в ожидании так нужного всем озарения – обличающие тре́бовальщики пухли на харчах деревя́нцев, матерели и умудрялись при этом проводить затейливые параллели.

К примеру, на одном из транспарантов появилась следующая надпись: «Электрификация наших душ». Что сие означало, никто толком не знал. Но звучало красиво. И загадочно. А потому транспарант прижился…

***

Тем временем из дворца за происходящим внимательно следили. Но не пресекали. То ли хотели протестировать демократию на деле, то ли не считали смутьянов за реальную угрозу, то ли что-то другое.

И хотя на диалог к протестующим никто не выходил, количество камнеголовой охраны перед дворцом увеличилось.

Деревя́нцы же продолжали говорить о ветре перемен. Стихийные палатки продолжали ненадолго появляться. Всё это вместе продолжало поддерживать недовольство демонстрантов на плаву.

Но вода точит камень. И не замечать трансформации становилось всё сложнее.

Недовольство протестующих теперь всё больше походило на негодование. Стихийные палатки уже не исчезали и всё больше походили на укрепления. Только вместо ожидаемого ветра перемен неожиданно случилось… поветрие.

Тут-то камнеголовым приказ и поступил: «Площадь от демонстрантов очистить, так как не положено!»

Только поветрие оказалось с размахом. Самая настоящая эпидемия! Да к тому же коварная. Потому зачистка произошла не по плану.

Другими словами, приказ выполнить не удалось, но площадь в итоге очистили.

И вот как это случилось.

Пришедшую посреди ночи эпидемию никто не ожидал. Об этом говорило деликатное похрапывание перед дворцом.

Но в одночасье ещё недавний ропот толпы перерос в нарастающий рокот. Загудела площадь. Толпа стала бесноваться и швырять в сторону растерянных и полусонных камнеголовых разнообразный мусор.

Укрепления из стихийных палаток очень быстро превратились в баррикады. Последние, будто ненасытные воронки, вобрали в себя не только плитку с площади, но и памятники со всей округи, какие-то оградки, лавочки, были даже велосипеды.

Немалый символизм придавал установленный поверх баррикад фонарный столб – тот самый, с парка, где и зародилось волнение. На этом столбу водружался манекен в женской шляпке с вывернутой вверх пластмассовой рукой. Привязанный к руке зажжённый факел должен был если не символизировать укрощение, то хотя бы намекать на независимость.

Других горящих факелов на площади не было. В целях безопасности.

Зато было много фонариков. Особенно в первом ряду.

Выстроившись полукольцом, первый ряд демонстрантов стал топать ногами и бить себя в грудь, от чего одновременно слышался и глухой стук подошв о выщербленную площадь, и звон медяков в грудинах.

Примерно в середине первого ряда восседал с заговорщицким видом один пластили́нт. Это был тот самый старик. В руке он держал тот самый загадочный транспарант с тремя строчками – то ли заявляющий об электрификации душ, то ли её требующий. Когда старик тоже бил себя в грудь, вместе со звоном медяков раздавался дребезг разбитых градом краснокнижных стекля́нцев. От осознания такой исключительности, а также от непосредственного участия в таком историческом событии, старик не обращал внимания на свои догадки, время от времени пробивающиеся в его затуманенном сознании.

В это время, словно по какому-то сигналу, затопали ногами и забили себя в грудь пластили́нты, безрабо́тники и пустотелые шокола́дцы из других рядов. После исполнения этого ритуала толпа, охваченная поветрием, наконец-то двинулась вперёд.

***

Камнеголовые перед дворцом замерли. Но вот они сделали шаг навстречу толпе, а затем на всякий случай отступили на пару шагов назад. И снова застыли.

Подул ветер.

Толпа возликовала. Деревя́нцы многозначительно улыбались. Пришествие долгожданного ветра перемен теперь ни у кого не вызывало сомнений. От этого у толпы ликующих словно открылось второе дыхание.

Лучи фонариков всё яростнее вонзались в камнеголовых.

Однако второе дыхание открылось и у единственного факела на площади. Разгоревшись от избытка эмоций и кислорода, огонь охватил сначала привязанную к нему руку, а затем через шляпку перекинулся и на весь манекен.

Непредвиденное жертвоприношение вышло фееричным! Со свистом капли горящей пластмассы полетели в сторону дворца!

Первым загорелся транспарант, распростёртый над креслом-каталкой. Под воздействием жара заговорщицкий вид старика сменился на недоумевающий, а затем – и на гримасу ужаса.

На какое-то мгновение в глазах старика блеснуло озарение. Но было уже поздно. Кресло-каталка с растекающимся пластили́нтом завалилось на бок. Лохмотья пылающего транспаранта разнесло по сторонам.

Стали загораться и другие транспаранты. От них огонь переходил на демонстрантов. Очаги пламени выжигали в толпе тре́бовальщиков раззявленные дыры. Намёки на независимость, зародившиеся на манекене с факелом, теперь захлёбывались в пузырящихся лужах.

Люди закипали и в прямом смысле, и в переносном.

В воздухе витал запах горелых конечностей.

Несостоявшееся укрощение огня окончательно вышло из-под контроля.

Словно не замечая катастрофы, редеющие демонстранты продолжали приближаться к дворцу. Голоса деревя́нцев продолжали стегать толпу, будто плетью. Редкий симбиоз из сильного ветра и загадочного поветрия продолжал наделять бушующих бесстрашием, лишая их инстинкта самосохранения.

Факел позади на баррикадах уже давно сгорел вместе с манекеном, и лишь лёгкий дымок курился под безмолвным символом электрификации. И теперь по площади вышагивали живые факелы – пусть недолго и недалеко, но достаточно для того, чтобы, отстегав лучом света по глазам камнеголовых, передать эстафетный огонь своему одурманенному поветрием соседу.

– Словно барашки на убой, – щурились камнеголовые, направляя на приближающихся брандспойты.

Словно пастыри этих барашкев, с другой стороны толпу подгоняли деревя́нцы.

Над площадью стоял жар от страстей и пожирающего пламени.

***

И вдруг в эту накатывающую вакханалию ударила вода. Сначала из одного брандспойта. А затем – из ещё одного. И ещё.

Зашипела толпа. Окрики её создателей стали похожи на стенания банш.

Три напора простой воды, этой застоявшейся силы – годами внешней безропотности и внутреннего смирения – смели первых одержимых.

Погасли первые факелы. Ослепляющие фонарики разлетелись по сторонам.

Ошпаренную толпу отбрасывало назад. Разбивало на части. Эти части тоже дробились, но иногда в струях воды они соединялись в бесформенные сгустки тел – соединялись, чтобы через время снова распасться.

Хаос набирал обороты. Так подумал один маленький наблюдатель. А ещё он подумал, что в этом хаосе существует и определённый порядок.

Пузырящиеся ручьи из пластилина, шоколада и серомы́шевого вещества отвердевали. Жар терял свою власть.

Когда погас последний факел, языки воды наконец-то втянулись обратно.

Тьма и тишина опустились на площадь.

Но прошло несколько мгновений, и недавнее место буйств наполнилось уходящим ветром. Запах гари стал боле резким. Послышались стоны. Кто-то заплакал. Хриплые голоса в темноте властно приказали кому-то заткнуться.

Вместе с потерей силы в этих голосах теряла власть и сама тьма.

Пришедшие с рассветом сумерки задымились. В ворохе изломанных тел некоторые фигуры походили то на застывших горгулий, а то на упавшие с крыш невзрачные сосульки.

Когда взошло солнце, толпа приняла образ музейной инсталляции, вросшей в площадь. Так подумал один неказистый пластили́нт – из-за небольшого роста, несформировавшихся убеждений и слабой отваги ему пришлось залезть на дерево и оттуда наблюдать за происходящим.

Инсталляция же топорщилась, дымилась и корчилась. И не было в этой агонии ни одного целого существа.

Но корчились не только спасённые от сожжения демонстранты.

***

В гневе извивались змеями и недавние обладатели лязгающих голосов. С хрипами они взывали к поломанной толпе.

Они говорили о высоких идеях, к которым должны стремиться все наделённые жизнью, о ветре перемен, необходимом для реализации таких идей, и о медяках, которые толпа не отработала сполна.

Но ответом им были лишь стоны, предсмертные агонии и пожелания подавиться этими медяками.

Солнце же поднималось всё выше. В его лучах заблестели выпотрошенные останки стекля́нцев.

И заметили это деревя́нцы. И стали они осипшими голосами возвещать об убийстве краснокнижных. И пытались они призвать оставшихся в живых к возмездию.

Только всё было тщетно. Инсталляция по-прежнему топорщилась, дымилась, корчилась и швырялась медяками.

***

Единственный целый пластили́нт смотрел на всё это из гущины́ ветвей и с хрустом сжимал кулаки.

Он шмыгнул носом. Пелена застлала ему взор.

И тут он стал вспоминать.

В памяти всплыло утро, когда проснувшись в парке, он впервые увидел деревя́нца. Его друзья ещё спали. Незнакомец по-отечески положил ему руки на плечи и стал говорить. Голос его очаровывал, ласкал слух, этому голосу хотелось верить и внимать. Глаза чужака сияли. Когда сладкоголосые речи закончились, незнакомец протянул невольному слушателю толстую монету. И загорелись глаза. И потянулась рука к заморской монете. И взял он её. Но тут, словно огнём, обожгло его ладонь. Он отбросил монету в сторону и в ужасе попятился.

Вспоминая, как трусливо он оставил друзей наедине с пугающим незнакомцем, единственный целый пластили́нт на площади посмотрел на свою ладонь. Рубец от обжигающей монеты, которую он так и не принял, напоминал наковальню и молот.

Пластили́нт медленно поднял голову. Перед ним извивались щупальца инсталляции, а рядом с ней в бессильной злобе хрипели погонщики. Но вот пластили́нт перевёл взгляд в сторону дворца.

Там тоже кто-то корчился. Это были камнеголо́вые.

Они ползали на четвереньках по пустым шлангам, так напоминающим змеиную кожу, и выглядели слепыми котятами. Заморские фонарики, которыми стегали по ним одурманенные демонстранты, выжгли им глаза. И с первыми лучами солнца к камнеголо́вым вдруг пришла абсолютная слепота.

Будто почувствовав, что на этой площади остался кто-то целый и невредимый, они замерли. Словно по команде, они повернулись к дереву с пластили́нтом и поднялись на ноги.

Коротышка вздрогнул.

Камнеголо́вые, шатаясь, пошли на него.

На самом деле они шли на звуки, доносившиеся от вросшего в площадь бесформенного чудовища. Добравшись до сплетённых в узел несчастных, слепые набросились на них. Они стали рвать их руками, вгрызались в них, топтали ногами. Ошмётки летели по сторонам.

Доставалось и деревя́нцам.

Доставалось и самим камнеголо́вым – от своих же слепых собратьев.

Каким-то отстранённым зрением это отмечал вжавшийся в дерево пласти́линт. Вся неестественная инсталляция с тремя составляющими теперь напоминала ему раковую опухоль, которая кровоточила, кричала и разбрасывалась метастазами по сторонам.

Неожиданно ему показалось, что он узнал своих друзей. Но тут же кулаки камнеголо́вых смяли эти лица.

А солнце поднималось всё выше.

За солнцем ползло серое облако. Оно что-то напоминало, но что именно, пластили́нт не понимал. Когда облако дотронулось до светила, кто-то на площади громко закричал.

Одновременно с этим чуть не закричал от боли и сам пластили́нт. Рубец от заморской монеты запылал огнём – да с такой силой, что палец сам собой вдавился в ладонь потушить отметину.

По площади словно ударили огромной мухобойкой.

Невидимое пламя на ладони погасло. Вместе с ним пропала и пелена, застилавшая рассудок.

Тишина стала пугающей.

Когда пластили́нт посмотрел на то, что натворил, то увидел на площади одну сплошную лепёшку.

Инсталляцию, опухоль и чудовище смяло непреодолимой силой. Раздавило. И хуже всего было то, что он оказался к этому причастен.

В вышине туча, тоже похожая на лепёшку, накатилась на солнце. Сумерки снова сгустились. Но ветер быстро разорвал тучу надвое, высвободив пленницу. И площадь снова залило светом.

В брызнувших лучах среди спрессованной каменной крошки засветилось что-то металлическое. Это была часть лица заморского погонщика, сбросившего свою деревянную личину. Вот застывший глаз зашевелился и вперился в белый флаг – на флагштоке фонарного столба, вбитого гвоздём в лепёшку почти под шляпку, трепыхался лоскуток того самого транспаранта. Там, на этих ошмётках раздавленной смуты, благосклонный огонь оставил по букве от каждого слова: «Э», «Н», «Д».

«Это конец», – промелькнуло под искалеченным металлом, и глаз остекленел.

Часть вторая. Пастух

Кто-то может подумать, что история на этом должна и закончиться. Площадь в итоге зачистят. Со смутой покончено. А открывшиеся сверхспособности одного напуганного пластили́нта в разъяснениях не нуждаются.

Только вот с последним утверждением выходила загвоздка. Эта исключительная сила не давала покоя царю.

Но сначала все долго задавались вопросом: что произошло на самом деле?

Для поиска ответа площадь огородили от посторонних и стали исследовать лепёшку. Кто-то видел в ней небесную кару, кто-то – необъяснимое природное явление. Были даже такие, кто эту лепёшку связывал с испытаниями какого-то секретного оружия. Но, то ли оружие было настолько сверхсекретным, что о нём в царстве никто не знал, то ли это предположение выглядело чересчур абсурдным и смелым, только царь этим довольствоваться не стал.

Разгадка же пришла неожиданно.

Один любитель острых ощущений поднялся на воздушном шаре слишком высоко. Шар стал неуправляемым, и его отнесло в сторону дворца. Пролетая над площадью, горе-путешественник увидел странную лепёшку, а на ней – странные линии. Эти линии с высоты напомнили ему отпечатки пальца. Длинный язык любителя острых ощущений лишил в итоге его головы. Но тем самым уже в других головах появилась новая идея. И с этой идеей стали работать.

В царстве начался поиск великанов.

Лепёшку с отпечатком пальца на всякий случай срезали и заперли в пределах дворца.

В этих же пределах правитель теперь ежедневно задавался вопросом: что делать с верзилой, когда его отыщут? Вероятнее всего, шептал прагматический ум, его следовало бы умертвить. Но живущий в царе мечтатель лелеял мысль о взятии богатыря на службу.

Шли дни. Мысли сталкивались друг с другом. Великан же упорно не находился.

Между тем, проработка новой версии расширила границы, и теперь стали брать отпечатки у каждого жителя царства. Под предлогом переписи населения.

Когда же государю донесли, что отыскали владельца отпечатка, его это обескуражило.

Вместо великана ему представили пластилинового заморыша! Плюгавенький пастух, пасший баранов на окраине царства, совсем не вязался с лепёшкой! Разве что совпадали отпечатки пальца.

Решив, что это ошибка, царь всё-таки потребовал пастуха к себе во дворец.

Каково же было удивление царя, когда пастух отказался! Это казалось настолько немыслимым, что хозяин дворца захотел раздавить этого пластили́нта, как букашку! Но, то ли возобладал здравый смысл, то ли перевесило любопытство, владыка решил поступить иначе.

Он отправился к пастуху лично. Вместе со свитой, конечно. Ну, и с отрядом камнеголо́вых.

И вот пышная процессия пришла к пункту назначения. К горе, разделяющей царство от моря. У подножия этой горы и стояла маленькая хижина пастуха.

На склоне горы недалеко от хижины мирно паслась отара овец.

Из тени неказистого деревца, прихрамывая, вышел кургузый пастушонок с палкой в руке. Помогая себе палкой, пастушонок спустился к подножию горы и остановился.

Царь недоумённо посмотрел на своих придворных.

Коротыша гневно окликнули и потребовали подойти. Тот помотал головой.

После небольшого замешательства в сторону коротыша двинулся паланкин с царём.

И вот паланкин опустился.

Царь сошёл на землю. Оставив позади свою свиту, он подошёл к пастуху и возвысился над ним каменной глыбой.

Раздавить.

Стереть!

Уничтожить!!

Бросить в огонь праведный!!! А потом – забыть.

Но вместо обличающих речей спросил царь непокорного пастуха:

– Ты?

– Я, – кивнул пастух и виновато опустил голову.

Окинул его взглядом недоверчиво государь и лишь ухмыльнулся криво. А затем кивнул в сторону пустого паланкина.

Посмотрел пастух на царёвы носилки, вздохнул и еле слышно попросил отойти носильщиков в сторону.

Отошли носильщики.

Вдавил тогда пастух что есть силы палец в ладонь, и смяло паланкин царский.

Вдавил коротыш палец ещё раз – и его с царём отделил от остальных глубокий ров.

И тогда поверил ему владыка.

Остановив бросившуюся к нему охрану, спросил государь тихим голосом:

– Но… как такое возможно?!

И заговорил пастушонок.

А царь его стал слушать.

И кружилась голова царя от разного: от фимиама пряных трав и от едва различимого запаха тёплых мшистых камней, от аромата винограда из долины и от благоухания мирно пасшейся отары на склоне большой горы; а ещё она кружилась от сокрушающей силы, закованной в непотребные для неё руки.

Посмотрел царь на заскорузлые руки, обхватившие посох, послушал речи несмелые. И осенило царя. Привела-то его на край царства не дерзость пастуха, а благоразумие того!

Вот стоит он сейчас рядом с владыкой, огородившись ото всех – стоит, трясётся осиновым листком и кается, как перед Всевышним.

«Чувствует вину свою, – думал царь. – Значит, можно лепить из него куклу послушную»!

Но когда закончил кургузый, неказистый и плюгавый пастушонок свою речь, то посмотрел он царю прямо в глаза и попросил разрешения остаться. А спустя мгновение – стушевался и потупил взор.

Усмехнулся царь. Ничего не ответил.

Лишь вдохнул полной грудью пьянящий воздух и, напевая незатейливый мотив, ушёл восвояси.

Молча двинулась за ним процессия.

Государь шёл, не оглядываясь. За спиной оставался растерянный пастух с отарой довольных овец, новообразовавшийся ров с раздавленным паланкином и придавленный его царскими сапогами степной ковыль. А впереди ждал своего хозяина дворец с царскими покоями, смиренные подданные, народ, не привыкший роптать, и тяжелые думы монарха.

Позади же государя, словно под тяжестью чужих дум, рухнул на камень пастух.

Он прикрыл глаза. Ветер едва шелестел травой. Где-то рядом с ним протрещала цикада и заблеяло несколько овец. Тело его пронизало таким теплом, что хотелось кричать от счастья на весь мир. Но вместо этого он тихо спросил:

– Способен ли я… сделать этот мир лучше?

Но тут же он пожал плечами и усмехнулся.

«Лучше? Мир наполнен страстями, словно незапертый сосуд – того и смотри, расплескается».

Пастух не замечал, как его мысли мешались с шелестом примятого царскими подошвами ковыля.

«Искушения терзают наши души. И неважно, из камня ты или из дерева, шоколадный ли, пластилиновый. Всё одно ты смятеньям подверженный!»

Ветер кружился и взметал вверх.

«Возомнишь себя провидением, и забудешь о том, что ведомый ты. И погаснет в душе свет твой внутренний. И сломается перст невзаправдашний. Потеряешься в мире буйном ты. Потеряешься – сгинешь навсегда!»

С этими мыслями исказилось вдруг лицо пастуха. Распахнул он испуганно глаза и схватился руками за голову.

А где-то за холмами шёл по земле государь. Он оставлял в траве следы своих царских каблуков и при этом шептал:

– Я – ваш пастух. Оттого и тропы для вас творю я!

Усмехнулся владыка. Посмотрел на облака, опоясавшие гору, и спросил:

«Почему всё вышло именно так? Что породило такую дикую силу? Сострадание? Ненависть? Или всё вместе взятое?!»

Но молчало небо. Лишь несколько стрижей росчерками перечеркнуло горизонт.

И тогда творец земных троп задал такой вопрос, ответ на который он рассчитывал получить непременно – даже если это произойдёт не в сию же минуту:

«А разве достоин своего содержимого такой… никчемный сосуд?!»

Засияло солнце пуще прежнего. Не выдержал царь света небесного. И отвёл глаза себе под ноги.

Так и не получил владыка земной ответы на свои вопросы.

Так и не смог ответить на них же сам пастух.

***

В ту же ночь каждому из них приснился одинаковый сон.

Будто остался пастырь со своим стадом, как и просил – отрезанным от всего мира.

Но сила, которой одному хотелось лишиться, не давала покоя другому.

В первую же ночь подобрались камнеголо́вые к хижине пастуха и забросали её огнём.

Когда хижина сгорела дотла, верноподданные отправились обратно. С чувством выполненного долга. И с осознанием спасённого отечества.

Пробирались они тропками горными и не знали о чуде позади них.

В это время поднимался из пепла осуждённый на смерть пастух. Поднялся он на ноги и в свете луны заблестел.

Посреди пепелища стоял коротышка из металла. Он с удивлением стал себя осматривать. Огонь уничтожил лишь его пластилиновую личину, вместе с тем открыв свету настоящую сущность.

И стал вспоминать металлический пастух. Информация в памяти выплёскивалась родниковыми толчками и собиралась в бурный поток, будто огонь каким-то чудом уничтожил запруду забвения.

От воспоминаний сжимались до хруста обожжённые кулаки.

Издавна его предки жили за морем в бесплодных землях. Поколения хирели, и не было просвета. Все поползновения расширить границы первой же преградой сходили на нет. Море ослабляло металлических людей, покрывая их тела при путешествии коррозией. А враждебные царства с прибывшими на лодчонках ржавыми соседями делиться ничем не хотели. Лишь смеялись над ними и прогоняли обратно. И то, если тем повезло проржаветь настолько, что их нельзя было переделать на мотыги или копья.

Так и жили металлические люди на своих худых островах: без особых амбиций, без сильного потомства и почти без надежды на перемены.

Но перемены всё-таки случились.

Когда попытки поселиться в чужих землях прекратились, и море перестало оказывать пагубное воздействие, тела металлических людей стали закаляться. Палящее солнце теперь годами придавало металлу небывалую твёрдость. По мере же того, как крепла их плоть и повышалась стойкость к коррозии, возрождались и былые амбиции. Только теперь к желаниям поселиться в чужих землях добавилась маленькая деталь: стремление стать там полноправными хозяевами.

Царство за семью морями, окружённое цепочкой неприступных гор, казалось не самым подходящим для этой цели. Благодаря же бескрайним просторам и богатым землям оно стало самым желанным.

Но сначала металлические люди испытывали свои хитрости на маленьких царствах.

Лодчонки пришлось поменять на пустотелые брёвна, внутри которых и путешествовали теперь завоеватели. Выбираясь незаметно на чужие берега, они приступали за работу. Звонкой монетой они подкупали там народ, сея в его ум недовольство; заставляя же верить серую массу в несправедливое правление, они устраивали там революции.

Большим успехом пользовалась у металлических людей способность перевоплощаться. И в том они достигли больших умений. Это позволяло втираться даже в самые узкие круги.

Апофеозом же приобретённых умений стало аккумулирование сверхсилы с последующим высвобождением. В нужном месте, и в нужное время. Разрушительная сила могла стереть с лица земли всё, что создал человек – даже города! Правда, обладали такими сверхвозможностями лишь единицы. И то, как гласила старая легенда, бревно с последним таким сверхчеловеком разбилось во время шторма о скалы. Говорили ещё, что в другом бревне плыл и его сын, которому также могли передаться сверхспособности. Но доказательств тому не было. А надежды, что сын выжил – тем более.

Вся эта информация выплеснулась в одно мгновение в голове металлического пастуха. И на многие вопросы он смог при этом ответить. При каких обстоятельствах он стал хромоногим? О каком внутреннем свете шла речь на том самом транспаранте? Каким образом такая чудовищная сила оказалась в его руках? И что самое главное – как ему теперь придётся поступить?!

Он посмотрел на неприступные горы.

Там, за этими горами именно сейчас происходили масштабные события: к берегу прибивали тысячи брёвен. Внутри этих брёвен плыли его собратья.

Знание об этом казалось таким очевидным, что пастух в том совсем не сомневался. Самих же металлических людей о предстоящем событии возвестили их оракулы. И в том тоже не могло быть ошибки.

Горы же с приходящим рассветом всё больше наливались золотом.

Где-то проблеяли овцы, и зашелестел придавленный земным владыкой ковыль.

«Ну, что ж, – спросил сам себя пастух, – больше оттягивать нет смысла?»

Он слегка кивнул.

Затем расправил плечи.

И, наконец, вдавил большой палец в рубец на ладони.

***

Царь потом долго вспоминал этот момент.

Проснувшись в ужасе, он закричал, как сумасшедший. Ему казалось, что он находится внутри большой лепёшки, в которую превратился дворец со всем своим содержимым.

Но вот он смог пошевелить сначала рукой, а затем – ногой. И это означало, что пастух смял что-то другое.

Следующим ударом стало понимание истинной цели пастуха.

Конечно же, это были горы. Неприступные горы, вот уже не одно столетие охранявшие царство со стороны моря. По велению обыкновенного пастуха, недоросля и хромоножки царство вдруг лишилось такой защиты!

Осознание того, что именно сейчас металлическое войско движется в сторону дворца, ввело царя в настоящий ступор. Он не мог не то, что отдать приказ разведать обстановку. Он почти не мог дышать!

Однако, состояние каталепсии не помешало царю думать. Его мысли крутились волчком, и одновременно с этим приходило понимание.

«Какая ирония судьбы, – думал царь. – А ведь небо распознало никчемный сосуд не в пастухе. А во мне! Оттого и ответ на вопрос о справедливости лишит содержимого именно меня!»

Царь засмеялся. Горечь неутешительных озарений стала выводить его из ступора.

«Но как же всё-таки коварен пастух! До чего изощрён, терпелив и падок до чужого богатства! Так ли уж и справедливо небо, если отдаёт венок победителя… металлическим двурушникам?»

И до того обидно стало царю, до того горькой показалась ему такая несправедливость, что вскочил он с царского ложа и закричал что есть мочи:

– Беда-а-а-а! Собрать войско для защиты царства!

Пока наспех сколачивалось войско, пришла весточка от разведчиков.

Полученные сведения снова обескуражили земного владыку. Ведь если верить им, то никакая вражеская армия не движется к дворцу – это во-первых.

Во-вторых, на горы, охраняющие царство, также никто не посягал – как подпирали небо, так и продолжают подпирать.

Ну, а в-третьих, – и это больше всего поразило царя, – там, где была хижина пастуха, теперь лишь большая вмятина…

***

На этом в нашей истории пора бы поставить и точку.

Да и какое отношение к ней имеет электрификация, резко набравшая обороты?

Или как можно связать с этой историей новое увлечение царя: создание секретных перчаток? А то, что папиллярные узоры там повторяют рисунок лепёшки, что это меняет?!

Наконец, что до этого правдивого рассказа новой легенде, прижившейся в царстве? Будто живёт теперь в горах отара призрачных овец, будто пасёт их маленький призрачный пастух, и будто у этого пастушонка нет кисти руки…

Говорят ещё, что иногда в лунную ночь сползает с этого безрукого пастушонка его личина. Тогда спускается он к двум вмятинам у подножия горы, присаживается на холодный мшистый камень. И плачет. Настоящими слезами.

Ну, а настоящие сказочники утверждают уж совсем невероятное. Будто каждое полнолуние хорошо спрятанная в горах пастушья рука начинает светиться. И тот, кто увидит этот отливающий металлом свет, и подберёт эту руку, может стать обладателем сокрушительной силы.

Что тут скажешь? Такие они – эти легенды! А верить в них или нет – тут ведь дело личное!