Память заброшенного города

Глава 1

Неровный, местами выщербленный и давно не ремонтированный асфальт был покрыт лужами, напоминавшими кляксы в измятой школьной тетради. Сложенные из кирпича серые стены домов и магазинов с пустыми полками, просевшим в землю фундаментом и местами потрескавшимися пыльными окнами. Сколько им лет – поди разберись.

Он чуть не споткнулся о валявшийся прямо на дороге велосипед с давно уже спущенными шинами и облупившейся зеленой краской на раме. Мелкой моросью стал накрапывать дождик. Он засунул руки в карманы и зашагал быстрее. Обратно домой. Из заброшенного города. Шел привычной лесной тропой, вдыхая запах прелой осенней листвы и окутавшей деревья сырости. Через полчаса показалась деревня.

Второй год, как он в ней живет. Раньше его дом был в городе. Не заброшенном. Большом. С не прекращавшимся даже ночью гулом машин за окном и яркими неоновыми огнями, зажигавшимися вечерами. А бабушка частенько приезжала в гости. Из вот этой самой деревни. И каждый вечер рассказывала ему, тогда еще совсем маленькому, сказки на ночь. Их содержание он уже не мог пересказать.

Но в обрывках памяти остались разукрашенное причудливыми зимними узорами окно с аккуратно заклеенными рамами, красный ковер над кроватью, бабушкины очки и почему-то ее фартук с какой-то синей вышивкой. И еще ощущение уюта, навеваемого тихим бабушкиным голосом.

Лишенная забот и подлинных печалей детская жизнь продолжалась до того самого вечера, разделившего ее на «до» и «после». Тот вечер, плавно перетекший в ночь, он просидел у окна, уткнувшись носом в запотевшее от его дыхания стекло. И впервые увидел, как зимние сумерки рассеивает марево предваряющей утро мглы – желтой на фоне фонарей и длинной, выкрашенной в красно-белый цвет трубы расположенного на окраине города завода. Исходящий от нее дым растворялся в сизых тучах.

Он не сразу узнал – точнее было бы сказать: осознал, что папы и мамы больше нет, что они уже не повернут ключ дверного замка, что он не услышит больше их смех, мама не позовет завтракать, а папа никогда не поиграет с ним в «танчики». Словно какая-то внутренняя сила в нем самом отказывалась пускать в разум смысл страшного слова «авария».

Для него вообще те дни превратились в сплошной и сдобренный каким-то бредом полусон. Он все время ощущал себя будто бы под водой, в каком-то неестественном мире. Двигался, ел, ложился спать, чтобы вместо сна погрузиться в тупое забытье. Про школу даже не вспоминал. Приходили какие-то люди, знакомые и незнакомые, даже одноклассники забегали, что-то говорили ему, он в ответ только послушно кивал и смотрел на них отсутствующим взглядом. И лишь один раз, словно разрядом тока, только изнутри, его ударило вдруг прозвучавшим из чьих-то незнакомых взрослых уст доселе неслышанное слово «детдом».

После этого он испытал новое состояние – оцепенение. Руки и ноги сделались тяжелыми; он целыми днями, не раздеваясь, не ворочаясь и не включая свет, лежал на кровати, неотрывно глядя в потолок. Приносившая еду соседская тетя – подруга мамы – пыталась его чуть ли не насильно покормить и как-то растормошить. Без толку.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды вместо соседской тетеньки он не увидел бабушку. В пуховом платке и коричневом, с отворотами, старом, но аккуратном пальто. И ему почудилось, что по капле пока, но жизнь возвращается. Бабушка не выглядела отчужденной или какой-то другой, скорее – сосредоточенной. С порога она произнесла: «Собирайся. И поскорее. Нам надо на поезд не опоздать».

Он сам, без ее помощи, запихал скомканные рубашки в подаренный когда-то отцом рюкзак, туда же сунул школьные тетрадки, пенал, теплый свитер. Рядом бабушка аккуратно укладывала в сумку его зимние вещи.

Через час они ехали в теплом плацкартном вагоне, на боковушках. Ехали всю ночь. Положив поудобнее под голову выданную проводником подушку в белой казенной наволочке, он неотрывно смотрел в окно на мелькающие огнями полустанки и тени деревьев. Иногда ему казалось, что он видит сквозь сумрак ночи лица родителей. И он заставлял себя не плакать.

Он едва успел задремать, как бабушка легонько затормошила его за плечо и прошептала на ухо: «Выходим». За окном серело предрассветное марево. Стук замедляющих свой бег колес разбавляли раздававшиеся вразнобой посапывание и храп пассажиров. Он быстро оделся, путаясь в рукавах свитера, и, как ему казалось, слишком долго завязывая шнурки.

Утренней, особенно чувствительной после натопленного вагона зябью подле деревянного, окрашенного коричневой краской станционного здания, сквозь шторки одного-единственного окна тускло проглядывал свет электрической лампы, их встретил старичок с неровно подстриженной бородой, в шапке-ушанке, какой-то засаленной телогрейке и валенках, обутых в калоши. Рядом с ним скучала лошадь, отчего-то показавшаяся понурой. Может, оттого, что вдруг стал накрапывать мелкий дождичек.

Пока он протяжно зевал и пошатывался спросонья, старичок перекинулся с бабушкой парой каких-то фраз, после чего они втроем разместились в проложенной прелой соломой телеге, которая всю дорогу до деревни скрипела в такт неспешным шагам лошади. Ехали где-то с полчаса по серому полю мимо таких же серых телеграфных столбов.

Сквозь навалившуюся дремоту он услышал старичковское: «Тпру-у-у. Приехали».

Деревня – он в ней до этого не бывал ни разу, хотя этим летом собирались приехать всей семьей – состояла всего-то из пяти домов. Из них обитаемыми оказались два: бабушкин и встречавшего их старичка. Остальные выглядели сиротливо, с покосившимся и давно не чиненным штакетником, серыми сараями, которые едва можно было разглядеть сквозь разросшийся возле них бурьян.

Потрескавшиеся шиферные крыши и полуобрушившиеся из красного кирпича печные трубы довершали невеселую картину.

Бабушкин дом оказался небольшим и уютным. С побеленными стенами внутри и такой же – побеленной – русской печью. В углу, слева от двери, ведущей из холодных сеней в комнату, располагался светло-коричневый немного обшарпанный шкаф со стеклянными дверцами.

А рядом, напротив окна с большим белым подоконником, украшенным разросшимся столетником в керамическом горшке, стоял крытый узорчатой клеенкой обеденный стол с двумя стульями. Подле него он увидел старинную кровать с пружинами, напротив которой находился красный угол: на резной лакированной полочке под белым покрывалом размещалось несколько икон. Под ними словно врос в пол большой, накрытый чем-то, напоминающим ковер, сундук. Телевизора в доме не было. Печь находилась на другой половине комнаты, аккурат напротив стола.

Переступив порог сеней, бабушка первым делом перекрестилась и затеплила небольшую красную лампадку, которую с тех пор он ни разу не видел погасшей. – Ну, раздевайся, только свитер не снимай. Холодно. Будем печку растапливать.

При этих словах бабушка улыбнулась. Впервые с тех пор, как приехала за ним. Дрова были аккуратно сложены перед печкой. Через пять минут за заслонкой уже раздавался треск горящих поленьев, а комната быстро наполнялась теплом и уютом. И через полчаса свитер был уже не нужен.

Начиная с тех осенних дней, жизнь вошла в колею. Уроками, включая английский, занималась с ним бабушка. Дома по утрам его будила мама, а здесь, как-то легко и даже на час раньше, он вставал сам. Хотя не совсем сам. Его пробуждением занимался большой пушистый серый кот, который запрыгивал на печь, забирался под пуховое одеяло и устраивался в ногах. В это время он и просыпался. Слышал, как бабушка возится в сенях, открывает с легким скрипом дверь в комнату и начинает растапливать печь. В его же обязанность входило с вечера сложить перед ней дрова.

Раз в неделю сосед-старичок возил его в город, точнее – поселок городского типа, в единственную там двухэтажную школу, где он сдавал заданную на неделю «домашку» и получал новую порцию заданий, забегал в школьную библиотеку, успев за несколько месяцев перечитать всего Майна Рида, Луи Буссенара и добравшись до Дюма. Читал вечерами. Иногда они вдвоем с бабушкой просматривали старые альбомы со слегка пожелтевшими от времени фотографиями.

А еще после обеда он оправлялся гулять в лес, начинавшийся в полукилометре от деревни, аккурат после давно не паханного поля. Изрезанный оврагами лес не казался дремучим. Ему очень нравилось бродить по лесным тропам, вдыхая прелый запах хвои. Заблудиться, благодаря компасу, он не боялся и возвращался всегда дотемна, чтобы бабушка не волновалась.

И вот однажды осенью, как раз через год его пребывания в деревне, он случайно наткнулся на тропинку, которая и привела его в этот странный город. Жизнь словно остановилась в нем. В одночасье. Так ему казалось. Пробивающаяся сквозь асфальт трава и даже деревья росли на крытых рубероидом карнизах подъездов и тут и там испещренных ржавчиной крышах четырехэтажных домов.

В первый раз он как завороженный остановился на краю леса и все не мог сделать и шагу вперед, тем более что бабушка ни о каком городе ему не рассказывала. Потом решился и долго бродил по пустым улицам. В тот раз он впервые вернулся домой, когда стемнело.

Бабушка отреагировала на его сбивчивый рассказ как-то неопределенно-странно. – Я не была там никогда. Он же за лесом. А мне за лес и без надобности. Станция же с другой стороны. – И что, ба, не слышала о нем никогда? – Слыхала, – ответила бабушка, явно, как ему показалось, тяготясь разговором и смотря куда-то в сторону. – А Иван Семеныч, – так звали старичка, – он, может, что знает? – И он не знает, – произнесла бабушка и после некоторой паузы добавила:

– Ты можешь гулять там, только так поздно больше не возвращайся. В тот вечер он обратил внимание, что она молилась перед иконами дольше обычного.

Не каждый день, но частенько он бродил по улицам заброшенного города. Странно, но его совсем не тянуло заглянуть в подъезды и квартиры давно необитаемых домов, зайти в пустой магазин. Не то чтобы он боялся или не было любопытно, просто понимал – это лишнее. Нельзя и все.

Погуляв так неделю-другую, он вдруг стал замечать нечто необычное: слышать детский смех и даже голоса. Он все не мог понять: то ли почудилось, то ли наяву.

Сначала подумал: галлюцинации начались. Но что-то подсказывало – не они, нет. И еще, странное дело: все эти посторонние звуки не пугали. Даже напротив.

Он вдруг, на долю секунды, мог услышать гул проезжавших мимо машин, ощутить запах лета и расположенного поблизости кафетерия. Мог вдохнуть вместо аромата тихой осени запах горячего асфальта, как это обычно бывало, когда он гонял дома – в той, прошлой уже жизни – на велике.

Поначалу он не знал рассказывать ли об этом бабушке: вдруг она запретит бродить по заброшенному городу и вообще решит, что он на почве пережитого тронулся умом. Но все-таки рассказал.

Бабушка только почему-то улыбнулась, погладила его по голове и, неожиданно для него, перевела разговор на другую тему.

И он продолжал свои прогулки. На смену осени пришла зима. Снежная. В первую же декабрьскую поездку, уже на санях, в поселок они с Иваном Семенычем завернули в расположенный неподалеку от школы магазин спортивных товаров и купили ему лыжи. Он быстро проложил лыжню в укутанный снегом город.

Смех, голоса на заснеженных улицах звучали все чаще. Они не были враждебны, и вскоре он понял, что слышимое им – обрывки памяти города. Перед самым Новым годом он на миг, буквально на миг, увидел огромную, расцвеченную огнями елку на городской площади, множество людей, где-то в стороне – каток и услышал музыку.

Он испытал в глубине души ощущение праздника. Новогоднего. В той, прошлой, жизни самого для него уютного. А еще он вдруг увидел родителей. Где-то в толпе. На долю секунды. Молодых. Живых. Улыбающихся.

Он не закричал. Не побежал к ним. Просто понял: бабушка была права, когда говорила, что они живы. Он и до этого вместе с ней каждый вечер молился об их упокоении. Но отныне стал это делать с несомненной верой.

Почему-то о том случае он рассказал бабушке только весной – аккурат на Светлое Христово Воскресение. До этого он никогда не отмечал его. Родители не были особо религиозны. А здесь Иван Семеныч повез их с бабушкой на ночную Пасхальную службу в единственную поселковую церковь. «Старинную», – как он ему сказал, многозначительно подняв палец вверх. Поначалу в храме было полно народа, но ближе к утру осталось совсем немного.

Ему все казалось, что мама с папой здесь, рядом с ним. Он дернул бабушку за рукав и прошептал ей об этом на ухо. «Так и есть», – ответила она ему.

А утром, уже доедая испеченный бабушкой в печке невероятно вкусный небольшой пасхальный кулич с изюмом, он вдруг рассказал ей о виденном в заброшенном городе в преддверии Нового года. Тогда она ничего не ответила. Но вечером достала с полки альбом с фотографиями.

Странно – раньше бабушка ему его не показывала, хотя просмотр старых фотографий представлял собой едва ли не любимое их дело, и они, случалось, за неделю пересматривали одни и те же альбомы по нескольку раз. А этот вот он увидел впервые.

И с первых вклеенных в серые страницы снимков он узнал улицы заброшенного города. Только на фотографиях они были самыми обыкновенными, оживленными и заполненными людьми и машинами. А на последней странице он увидел большую елку посреди городской площади и средь толпы гуляющего народа узнал родителей, ровно на том же месте и с тем же выражением счастливых лиц.

В тот вечер он узнал от бабушки, что город расположен за сотню верст от их деревни, совсем в другой области. Он и сейчас никакой не заброшенный. В нем его родители и познакомились.

А на следующий день светлой пасхальной седмицы, гуляя в лесу, он не нашел никакой тропинки и совсем не расстроился.

Лес наполнял птичий гомон, сквозь кроны деревьев пробивались лучи теплого весеннего солнца, было слышно, как стучит дятел. Однажды он увидел внимательно смотревшего на него и не спешившего убегать серого зайца. Несколько раз он останавливался, дабы понаблюдать за резвыми белками, и даже повстречал громко и смешно хрюкающую семейку кабанов.

Словом, вокруг царила Жизнь. Подлинная. Настоящая. Дарованная каждому. В тот день он снова пробродил дотемна, а когда уже бежал домой, улыбавшаяся бабушка встретила его, вместе с серым пушистым котом, у ворот со словами: «Я самовар поставила и творожную пасху приготовила. Пойдем чай пить».