Падает птица…

Глава 1

Оцепенение… Равновесие и покой впаянного в дрейфующий лёд парусника, тонкая полоска штиля между бурным океаном жизни и пропастью небытия…

Прутья. Такие прочные. Ни сомкнуть, ни разлепить скреплённые ими веки…

Тени. Щекочут глаза сквозь слипшиеся ресницы. Серые, размытые силуэты, призраки — они покачиваются, бормочут вполголоса…

…— Температура растёт, но сбивать её не представляется целесообразным: судя по тому, что мы наблюдали до сих пор, должен последовать спад. А вместе с ним пройдёт и спутанность сознания, и потеря чувствительности, и двигательные нарушения…

— Эти подъёмы и спады продолжаются уже вторую неделю! Всё чаще! И всё тяжелее периоды бреда! И полнее паралич! Такое измотает кого угодно!

— Верно, однако проблема не в температуре и не в физических нарушениях — они лишь следствие неких причин, которые мы пытаемся определить…

— До сих пор!

— …А вот медикаментозное купирование приступов определённо негативно отразится на внутренних органах пациента и его иммунной системе.

— Который из некупированных приступов станет последним?! На который раз паралич всё-таки доберётся до сердца?!

— Послушайте, мы вынуждены быть очень… э-э… деликатными, поскольку состояние пациента… Да что там говорить! И состояние оборудования, которым располагает больница, и медикаменты, и персонал — всё далеко не в лучшем… Уф-ф… Однако надежда есть, поверьте…

— Поверить?! Да я только и делаю, что верю, верю, верю! Разве это помогло?!

Гнев и отчаяние последней фразы ощутимо болезненно хлестнули сознание, и порождённая болью энергия заставила веки распахнуться: две фигуры замерли на фоне освещённого извне дверного проёма — будто старинная, выцветшая и утратившая детали, чёрно-белая фотография. Пара настороженно умолкла, почуяв постороннее внимание. Затем одна из фигур подняла руку и тихонько прикрыла дверь. Призраки не любят, когда за ними наблюдают.

Снова послышались приглушённые голоса, но уже совсем неразборчиво: «Бубубу-бубу». — «Абуба-бу…»

Застиранное больничное одеяло вконец отсырело и поправить его было всё равно что сорвать с себя кожу. Димка вздохнул, с трудом отлепил голову от пропотевшей подушки и повернул лицо к окну.

Ночь. Бесплотная, безвидная, немая. Тоже призрак, только заполнивший собою весь мир. Единственное око гиганта — брошенный в небо да так и застрявший посерёдке бледно сияющий камень. Способен ли он видеть хоть что-то, или висит бесполезным пустым бельмом?..

Дождевые капли внезапно ударили в стекло, отдавшись дрожью в теле — та прокатилась колючей волной от загривка до пяток. Собрав силы, Димка плотнее завернулся в показавшееся теперь не таким гадким одеяло. Он не обратил внимания (а может, ему было попросту всё равно), что тонкая трубка, идущая к вене на предплечье, при этом натянулась, подобно готовой лопнуть пуповине. На другом конце пуповины тоже падали капли — чётко, как секундомер, отмеряя истекающее из почти опустошённой ёмкости время.

Дождинки сползали неровно, оставляя за собой кривые, блестящие шрамы. Может, и не дождь это вовсе, а брызнувшие из ока ночи слёзы? Вон, крохотная соринка попала в него… Птица?

Парить в тёмном просторе, взмывать высоко-высоко и пикировать, чтобы воздух упругими струями обтекал тело, разглаживал перья, унимал жар, смывал озноб и боль! Если ты птица, то любую болезнь моментально уносит набегающим потоком ночи. Надо просто стать птицей.

— Я — птица… — примеряя на себя новый облик, едва слышно произнёс Димка.

Совершить такое превращение несложно — надо только поверить. «Поверить?!» — откликнулась память негодующим возгласом призрака за дверью.

Она и вправду выглядела, как призрак, — мама: приходила, стараясь не шуметь, неловко усаживалась на краешек кровати и, уверенная, что сыночек спит, вздыхала и всхлипывала, и прерывистое дыхание овевало Димкину кожу неровными волнами, отгоняя жар. Мама тихонько протягивала пальцы к его волосам, таким блёклым, будто за время, проведённое возле больничного окна, те с лихвой напитались осенней предрассветной дымкой, и гладила их легко-легко, совсем неощутимо. «Димка-дымка… Димочка…» — под видом вздохов сбегали иногда от неё слова, и тогда рука испуганной птицей вспархивала к губам в запоздалой попытке остановить нарушителей тишины. Димка же, ничем себя не выдавая, рассматривал сквозь чуть разомкнутые веки бледное, исхудавшее лицо — полупрозрачное, будто отражение в стекле… А когда слёз и слов было уже не сдержать, мама поправляла второпях одеяло и так же неслышно, опасаясь потревожить притворный сон, уходила — рядом оставалось старательно дышать за двоих (совсем, однако, не принося прохлады, зато безупречно выдерживая ритм) допотопное «искусственное лёгкое».

На ежедневных врачебных осмотрах, когда никак было нельзя притвориться спящим, Димка видел старания матери сохранить на лице улыбку, но глаза всё равно выдавали этот неумелый обман. Каждый день выдавали. День за днём.

День вообще очень короток и беспомощен. Настоящая хозяйка мира — ночь. Явившись, она затекает прямо в зрачки — обездвиженные веки не в состоянии преградить ей путь — и ползёт, неотвратимостью своей парализуя волю, наполняя сознание и тело клубящейся мутью, — ищет то, что сияет в самой глубине существа, — и находит, и обвивает тугими кольцами, — и душит, гасит…

Ночь отнимает свет. Доктора если и понимают это, то не могут рассказать простыми словами. Утром, как только отступит ночная тьма, они столпятся возле палаты и в который раз заведут свои непонятные, путанные объяснения. Мама опять расстроится, заплачет… Пусть хотя бы сейчас думает, что он спокойно спит, — и успокоится сама. Пусть отдохнёт. Хотя бы одну ночь. А потом… Потом… Потом свет погаснет окончательно: последние его капли совсем уже истончились, как размазанные по стеклу дождинки. И тогда мама останется одна… Но ведь скоро вернётся папа! Конечно, войне вот-вот придёт конец, и он сразу вернётся! Ну… по крайней мере хочется, чтобы было именно так.

Мама сообщает время от времени, что получила известие от папы: мол, ни минуты свободной, но, как только обстоятельства позволят, вырвется навестить. Глаза у неё при этом — как на врачебных осмотрах. Однако у сына никогда и мысли не возникало уличить мать во лжи, наоборот, он всегда понимал необходимость поддержать игру. А как же иначе, ведь у папы очень важная и очень секретная служба! Отец охраняет небо — это стало известно с месяц назад: к ним домой тогда приходил военный, и в доносившемся обрывками его разговоре с матерью прозвучало: «Ваш муж… он… он теперь в воинстве Небесном». И это была страшная тайна, потому что мама целый день потом не разжимала губ и отворачивала лицо: старалась не выдать доверенного ей.

Небо! Что может быть важнее? И красивее… Ещё с неба многое видно. И там, вероятно, несложно встретить папу… Это, конечно, если быть птицей. Такой же, как та, что мелькает сейчас в разрывах туманной пелены, уносясь во тьму прочь от лунного диска.

Может даже, окажись Димка в вышине, отец позволил бы сыну остаться с ним, и тогда они вместе охраняли бы небеса… Но как же мама?.. А вдруг и маме найдётся место?!

Безумно, безумно хочется, чтобы жизнь самых родных, самых любимых навсегда стала счастливой! Все должны быть счастливы. Все должны жить… Должны! Должны!

Вот если бы стать птицей…

«Поверить…» — едва слышимый на излёте (обессилел вконец, витая по унылой больничной палате), добрался до ушей безнадёжным выдохом мамин голос.

— Я верю! — без капли сомнения прошептал Димка.

Полоска света, застрявшая в щели под дверью, мигнула и погасла, а вместе с ней испустило дух «искусственное лёгкое»… Но в то же мгновение что-то вспыхнуло внутри мальчишеской грудной клетки! Вырвалось и понеслось к небесам!

Уже почти неразличимая во мраке птица как будто споткнулась…

***

…Дождь выбивает дрожь. Осень мечется, злится.

Мальчик глядит в окно — тошно ему в больнице.

«Вот бы отсюда бесплотным, как сон,

Ввысь устремиться, выпорхнуть вон…»

Жаром пытает боль, пот блестит на ресницах.

Камень висит над землёй, мимо несётся птица.

Ветер на воле завоет с тоски.

Мамы дыханье коснётся щеки.

Сонным параличом тьма сквозь зрачки втекает,

К сердцу украдкой ползёт, кольцами обвивает.

Воля не в силах вспыхнуть в ответ,

И угасает внутренний свет.

Ночь отнимает свет, и никогда иначе.

Утром вздохнут доктора, мама опять заплачет.

Слёз нынче столько, что с неба текут…

«Небо… Без крыльев туда не берут…»

Мысли, плутая в бреду, снов переходят границу…

«Нету на свете других существ выше, чем птица.

Было бы здорово в небе лететь,

Сверху на спящую Землю смотреть…»

Но удержать высоту — это совсем не просто:

Даже с небес иногда падают звёзды…

***

Невидимая волна накрыла и ушла, вымыв из кабины весь свет. Самолёт замер от неожиданности — во тьме, в тишине. И это мгновение паралича отнюдь не собиралось прекращаться.

Обрывки мыслей никак не хотели выстраиваться в логичную цепочку: что-то разметало их на куски, будто прямое попадание снаряда. Но мысль не имеет смертной плоти, и рассыпанный пазл худо-бедно срастался, попутно дополняясь новыми деталями.

Произошедшее очень напоминало узконаправленный сверхмощный электромагнитный импульс — основанное на этом принципе оружие имелось в арсеналах противника (по крайней мере, так вещали слухи, казавшиеся, впрочем, неубедительной дезинформацией), и вот дело, похоже, дошло до его применения. Да, наверняка это именно он, плотный поток заряженных частиц, спалил в мгновение ока всю электронику, выжег мозг бортового компьютера. И того, который скрывался не в защищённом насколько возможно контейнере, а в обычной черепной коробке, тоже не обошёл стороной — окатил светом и звоном. Однако, в отличие от первого, тот, второй, всё же не потерялся в беспамятстве — помнил, кто он… где…

С трудом узнавались лишённые признаков жизни приборы, неподвижное тело в лётном комбинезоне… Один в один — удручающий вид реанимационной палаты, где отключилась аппаратура жизнеобеспечения, и теперь — только сам, только своими силами и стремлением жить… Жить! Взгляд метнулся к рычагу катапульты. Слово боясь опоздать, сами собой дёрнулись было вслед руки… однако всё же не бросили штурвал. А потом взгляд как магнитом потянуло вверх, к опоясанному стальной перемычкой фонарю кабины… Небо! И взрывом восторга внезапно перебило дух!

Говорят, такое бывает, когда невозможно ничего изменить, а сила, воля, интеллект оказываются никчёмными соломинками в неотвратимом цунами неизбежного. Именно это происходило сейчас: брошены за ненадобностью вожжи, оставлены все утратившие значение связи и нити — обязательства, привязанности, долги… Даже страх, вцепившийся было намертво сотнями острых когтей в позвоночник, не вынес этого импульса тотального освобождения — улетел паучком на паутинке, сорванный набегающим потоком «здесь и сейчас» вместе со всей нажитой за сорок лет существования приютившей его личности клейкой сетью. И — невесомость! Затяжной момент острого восприятия абсолютной свободы!

Потом он — восторженный, свободный и бесстрашный уже не пилот, а просто пассажир впавшего в кому штурмовика — крылатого демона из жуткой сказки, что после первого же боевого вылета прозван был впечатлёнными небывалой доселе убойной мощью журналистами «Повелителем смерти», — увидел город внизу: улицы, подобные тёмным безводным руслам; редкие огни автомобилей разбегаются по подворотням; окна без света — лишь отблески луны на стёклах преследуют реющего над ними призрака очередями вспышек… Где-то за окнами прячутся такие же, каким только что был он сам, запутанные клубки обязательств, ожиданий и сожалений, страхов… надежд и любви… Скоро под завязку снаряжённая смертью неуправляемая машина ворвётся в эти окна и одним махом уничтожит всё.

Другой бы на его месте ужаснулся, пожалел бедолаг. Вот только ни к чему потворствовать эмоциям, которые лишь делают дух слабее и заставляют руки дрожать, когда важны решимость, собранность и точность. Какое, однако, странное противоречие содержится в исполнении долга солдата: защищая, приходится нести разрушение и смерть. Вынужденное принятие этой несообразности в свою очередь порождает настолько же странное чувство — чувство справедливости причинения страданий. Справедливость, вывернутая наизнанку…

Давным-давно, совсем ещё мальчишкой, он с пафосом заявил отцу, что решил стать военным: будет защищать свой народ и страну. Но, оттеснённое гордостью и воображаемой грядущей славой героя-защитника, не увиделось сразу, а проглянуло лишь значительно позже, исподволь, разумение того, что для солдата неотъемлемой частью защиты, его обратной — тёмной? — стороной, является убийство.

И он учился этому с тех пор, как поступил в Лётную школу ВВС, а затем и в Военную академию — защищать и убивать. И многие годы после, на подвеске вооружения боевых машин неся «демократические ценности» в разные точки планеты. Нет, он вовсе не психопат, он и в мыслях не имел выкашивать всё и вся под корень. Однако необходимо понимать, что на войне не бывает причастных и непричастных. Война — всё равно что стихия: если уж сверзилась эта лавина, то крушит всех без разбора.

Так говорил ему отец, тоже военный лётчик — «немилосердный ангел» одного из локальных вооружённых конфликтов Юго-Восточной Европы, так внушали ему многочисленные наставники, то же и он, достигнув, в конце концов, звания майора, проповедовал молодым. Вот только никто не готовил к тому, что, как не наловчись балансировать на гребне вала огня и крови, рано или поздно один чёрт не удержишься, свернёшь себе шею, сгинешь в неуправляемой мощи!

Мечты, азарт, слепые убеждения… Где сейчас эти детонаторы юношеских поступков? Где сейчас едва подоспевшие к зрелости обратные клапаны доводов, оправданий и смирения? Исчезли все — напрочь, безвозвратно, унесённые странной освободительной волной. А с ними ушли в небытие и присяга, и верность долгу…

Не с чем спорить, да и некому. Тогда в чём смысл продолжать гонку на крыльях смерти? Да зачем он вообще ввязался в эту бойню на чужой и совершенно безразличной ему земле?! Какие такие непреодолимые убеждения и долги заставили убивать тех, до кого ему и дела нет?! Что за мотивы?! Память возвращалась неохотно, с болью…

Казалось, все действительно значимые мотивы, вкупе с обязанностями и долгами (да едва ли и не сама жизнь!), исчезли ещё несколько лет назад — в разрушенном катастрофой торговом центре, где майор находился в тот момент вместе с женой и сыном: прямо через витрину въехал грузовик и что-то вдобавок взорвалось — огонь с грохотом вынес остатки стёкол, рассеяв на десятки метров облако убийственной шрапнели…

Удалось ли в конце концов доказать причастность к произошедшему террористов, майор не знал до сих пор: поначалу любое упоминание о подробностях инцидента пробуждало в груди такую боль, что отключались зрение и слух, а потому со временем он научился избегать не только травмирующей информации, но даже воспоминаний о том дне. Но сейчас вся его изощрённая оборона оказалась сметена.

А ведь они могли быть в тот момент в кино или у другого конца улицы, если бы вышли на несколько минут раньше или позже, — если бы жена, против обычного, не определилась так быстро с нарядом для прогулки или все они более придирчиво выбирали безделушки в сувенирной лавке… Или грузовик не смог бы на людной улице набрать должную скорость…

Случайность, подлое стечение чёртовых обстоятельств! Этот бесспорный факт, однако, никак не смягчал той боли, которая засела не извлечённым осколком в сердце и которой со временем накопилось столько, что её уже, наверное, чувствовал каждый встречный. Должен, обязан был почувствовать! Вместе с бритвенно острыми фрагментами памяти, которые кромсали и терзали душу без остановки, майор прятал от собственного рассудка и это желание заставить окружающих разделить его страдания… но так хотелось освободиться, выплеснуть сжигавший изнутри огонь!

Огонь и кровь! Они до сих пор снились ему в кошмарах: накрывали с головой, заливались в самую глотку! А проснувшись от невозможности ни вскрикнуть, ни вздохнуть, ему хотелось тут же выблевать из себя прямо на слепой и глухой к его потере мир эту убийственную смесь! И спалить его дотла, подобно дракону — истинному Повелителю смерти!!!

Но ведь всё действительно могло сложиться совершенно иначе: взрыв прогремел бы где-то совсем далеко — и ничего, кроме удивления и тени испуга в ребячьих глазах, — да и та, лёгкая и мимолётная, сразу бы рассеялась без следа. И майор бы не превратился в того, кем в итоге стал, и не видел бы этих сжигающих заживо снов…

Всего какая-то пара минут. Или даже одно мгновение. Вспыхнувший восторгом парнишка вырвался из рук, увидев нарядную витрину, а за ней — чего только нет!.. Не-е-ет!!!

Уже после, месяцев через шесть, когда выветрился из ноздрей смрад горелого пластика и бетонной пыли, майора стала мучить мысль — и мучила ещё долгое время — будто сделал что-то не так, недодал чего-то маленькому человечку — самому важному из всех, кто только был у него в жизни: внимания, заботы, любви… Совсем малыш, тот ещё не думал, кем хочет стать, но всегда с восхищением таращил глазёнки на одетого в парадную форму отца!

Вспомнилось вдруг, как однажды на прогулке в парке сын увидел котёнка (пыльного, тощего, с сухой травой и колючками в рыжей шёрстке, но отчаянно весёлого!) и заигрался с ним, позабыв обо всём, — явно нашёл себе лучшего друга! Как счастливы были они оба! Да и не только они.

Зная отношение отца к животным в доме, а тем более к бродячим их соплеменникам, сын не просил, только посматривал на него с затаённой надеждой. Глядя на радостных приятелей, майор уже готов был отступить от принципов и позволить им не расставаться, однако… Он не мог себе ответить тогда, почему так и не сделал этого… Нет, нет, не так! Он постарался не извлекать на свет божий хорошо известную ему правду! Однако сейчас… Вот сейчас-то самое время отбросить все покровы, шоры и тормоза, открыть все замки и дать, наконец, амнистию тайнам!

…Тщетно стараясь не шуметь, я поднимаюсь по рассохшимся ступенькам на крыльцо и отпираю замок своим ключом. Дверь неожиданно распахивается сама… Отец! Суровый, военной закалки, он всегда не особо старается показывать чувства. Я робею, глядя на его угрюмое лицо. Тем более, что имеется причина.

Не в силах и слова произнести, я мнусь на пороге, а из-за пазухи моей клетчатой рубашки таращится на мир вокруг удивлённая щенячья мордаха. Мне лет семь, и мохнатому найдёнышу, в соответствие с его собачьим сроком жизни, примерно столько же. Я, однако, уже вполне способен осознать ответственность за доверившуюся мне жизнь и потому волнуюсь значительно сильнее, чем щенок: «Как отреагирует отец?» Внимательный взгляд (что это? лукавая искра в глазах?), усмешка, и отец кивает: «Ну давайте, заходите!..»

Тщательно изжёванные любимые отцовские ботинки. (Другая семейная обувь, однако, тоже не оставлена без внимания: испытана и на прочность, и на вкус.) Исколотые швейной иглой мамины руки: порванных брюк и рубах стало гораздо больше. И всё же мы все здорово привязались к лопоухому бедокуру!..

Вот мы с щенком играем во дворе, и я при этом невероятно озабочен важнейшей проблемой: никак не могу подобрать найдёнышу подходящее имя! А нам ведь жить вместе много лет! Я поднимаю своего подопечного сиротку поближе к лицу (хотя какой он теперь сиротка – полноправный член семьи!): «Ну-ка, погляди в глаза! Как тебя зовут, симпатяга?» Мокрый собачий нос утыкается в мой. Ошалевший от счастья малыш изо всех сил мотает хвостиком и повизгивает в предвкушении новой игры. Какой, однако, весельчак! Да к тому же пятнистый, как арлекин! Ага, вот, кажется, почти нашёл!.. Во двор въезжает грузовик, щенок вырывается из рук и с задорным лаем летит к переднему колесу…

Я сижу в платяном шкафу, забившись поглубже в угол и накрыв голову руками. Я не хочу помнить… Не хочу любить… «Больше никого и никогда…»

И вот так — чтобы «никого и никогда» — он продолжил своё существование. Он учился, потом служил. Ещё курсантом женился — неудачно и ненадолго. Через много лет снова женился и скоро стал растить сына. Последнее — уже забыв свои детские клятвы. А потом — торговый центр…

Его тогда всего лишь контузило. Жена, хоть и получила тяжёлые ранения, однако тоже осталась в живых, но будто прокляла себя за это — что выжила она, а не ребёнок. Прокляла, видно, не только себя… Да, несомненно, это проклятие заставило его, правильного, сильного и верного долгу бравого майора Королевских ВВС Томаса Риммара, «Томаса-рифмача», бросить искалеченную супругу, престижную должность штабного офицера и понесло на войну, — и окунуло там с головой в кровавую пучину, вынудив нахлебаться сполна самому и заставив хлебнуть от его рук других. Кого? Да вот их, например, что притихли сейчас внизу, прислушиваясь к небу, в домах, школах, больницах… торговых центрах… «Повелитель смерти»! Так называют чуму!

Да нет же, нет! Война — это не жестокость! Просто по-другому нельзя! Не получается по-другому!.. Перед глазами возник образ дымящегося провала на месте витрины торгового центра: там и тогда, разделив участь здания, сгорела, рассыпалась прахом и была навеки похоронена в бесформенной груде обломков его счастливая жизнь… А ведь у того, кто устроил это, будь то преступное намерение или просто случай (у террориста, пьяного водителя… Бога, в конце концов!), тоже, наверное, «не получилось по-другому»…

Майор вдруг будто вдохнул кипяток — и тот жаром растёкся в груди, ошпарил мозг! Однако сознание при этом обрело невероятную чёткость! Предельно ясно стало, что нет никакого проклятия, нет вины, нет долга — есть лишь причинённая ему боль, которую он хочет заставить почувствовать всех, до кого только сможет дотянуться — пулями, ракетами, бомбами, руками… Но вот оно, небо! Разве, несмотря на всю безграничность, найдётся в нём место тому, что хоть намёком требует кровавого воздаяния?! Отнюдь! Всё, что здесь есть — только высота и простор! И снова восторг свободного полёта — точно первый раз за штурвалом! — переполнил готовую взорваться от избыточного давления чувств телесную оболочку майора!

Мир вокруг между тем вращался (или просто всё сильнее кружилась голова?) и это неуловимое поначалу движение гипнотизировало, захватывало внимание, вызывая едва контролируемый рефлекс ухватиться за что-нибудь, удержаться в возникающем торнадо воспоминаний, эмоций, нахлынувшей ясности! Ломота в пальцах, сдавивших штурвал, стала, в конце концов, невыносимой. Или безумная боль исходила вовсе не из сведённых пальцев?.. А ведь так легко прекратить это всё: переживание невосполнимой утраты, чувство вины, угрызения совести и… свободу — достаточно рвануть рычаг катапульты, вылететь через отброшенный фонарь кабины, повиснуть на стропах под спасительным куполом парашюта!.. Или не делать ничего. Просто глядеть в удаляющееся небо, пока встреча с землёй не поставит точку. Снова сбежать…

«Высота… Постараться удержать высоту!» — очнулся майор.

Это всё, что он мог сделать сейчас для них — тех, у кого нет перед ним никакой вины. Да и не было никогда.

«Сколько у меня осталось времени? Секунд сорок?» — лихорадочно соображал он, пытаясь оживить боевую машину. Тщетно.

Всего сорок секунд на жизнь… И невообразимая тоска по истраченным впустую годам плеснула кислотой в душу майора! Будь возможность начать жизненный путь заново, он бы распорядился полученным даром совсем иначе! Как? Уж точно не кинулся бы, подобно киношному супергерою с травмированной психикой, без оглядки спасать мир, в то же время круша всё, что подвернётся на пути! Может, он стал бы писать стихи, а может… Не может. Остатки веры в чудеса давно истлели под обломками торгового центра. Но сейчас так захотелось — просто взять и поверить! А ещё захотелось — не по-геройски, а чисто по-человечески — не дать погибнуть невинным! Хотя бы одному! Нет, теперь он не сбежит!

Тиканье воображаемого секундомера наваждением звучало в ушах — размеренное, будто шаги по лестнице, куда-то вверх, всё выше и выше. Сорок — или сколько там уже? — шагов до Небес… А мир уже превратился в воронку, которая со всё возрастающей силой принялась вытягивать что-то из самого нутра майора…

Вдруг мигнули индикаторы, дрогнули стрелки — штурмовик, хотя и не воскрес в полной мере, однако будто наполнился собственной волей: качнулся, принимая под крыло ветер, и неуверенно попытался скорректировать своё положение в пространстве. Казалось, впервые сиганувший из гнезда птенец привыкал к своим крыльям, в ужасе и восторге овладевая азами полёта… Это шанс! Всё получится — надо только слегка помочь ему опытной рукой!..

***

…Мглой обтекает ночь крылья стремительной птицы.

Яростно бьётся в груди хищное сердце убийцы:

«От острого глаза не скроется враг!..»

Вот только сильнее сгущается мрак.

Тьме нерушимо верна, долг свой приняв беззаветно,

Птица обречена вечно не видеть света:

Тьма не выносит подобных чудес…

Вдруг — будто ангел свалился с Небес!

Вспышкой поражена, веки не разжимает,

Птица твердит: «Ерунда! Ангелов не бывает!»

Тот же — трепещет свечой в сквозняке,

К птице прижавшись в смертельном пике…

Сорок лет, сорок дней, сорок строк и сорок слов помолиться —

Бог считает до сорока, чтобы не ошибиться.

Сорок ударов сердца пройдёт —

Птицы и ангела кончен полёт.

В сорок секунд — жизнь: галопом по краю бездны!

Сердце, не торопись, вскачь лететь неуместно!..

Искрой внезапною дух озарён:

«Только кто жертвует будет спасён!»

Но свет, безысходность, надежда и тьма так сплавились в жаре паденья,

Что невозможно теперь предсказать, чем обернётся спасенье…

***

Тени… Колышутся беспокойно, путаются в ресницах… Призраки в белых халатах… Голоса… Интонации режут слух, как будто скопированы из другого языка…

…— Наш стационар просто не располагает необходимыми специалистами. Сами понимаете: обстрелы, бомбардировки… Мы постоянно под угрозой очередной атаки. Да, фронт не так уж близко, и подобное случается не каждый день, однако риск очевиден. В таких условиях далеко не каждый решится…

— Если бы мы узнали о болезни раньше, давно бы уехали…

— Сейчас транспортировка только ухудшит состояние мальчика, оно и так на грани критического. В любом случае, пока он подключён к аппарату искусственной вентиляции лёгких…

— Который ничего не гарантирует.

— Да, ночной перебой в электроснабжении едва не стоил вашему сыну жизни… Вообще, это, конечно, чудо, что мы его откачали. Дима был практически мёртв сорок секунд.

— И как долго ещё будет жив?!

— Надежда Тимофеевна, поймите, не наша вина, что время упущено: те, кто был способен помочь…

— Сбежали!

— Вы не правы.

— Простите, простите, доктор… Так что же всё-таки делать? Только не надо опять о надежде и вере!

— Ну… если повезёт, и мальчик выйдет из комы без серьёзных нарушений в работе мозга… Организм молодой, и, возможно…

— Всего лишь «возможно»?!

— Кому суждено жить — будет жить. Кому суждено иное…

— Вы же врач! Как вы можете так рассуждать?!

Тень врача молча развела руками.

— Выходит, ничего, кроме надежды… — беспомощно произнесла вторая тень и ссутулилась, будто оплывшая свеча.

— Надежда… — ветром пронеслось по палате.

Говорившие у двери обернулись. Пожилой, представительный мужчина глядел удивлённо; словно окаменела довольно молодая, но отчего-то утратившая положенную ей в силу возраста свежесть женщина: серое лицо, безумные глаза в красных воспалённых веках… Тонкая, хрупкая — точь-в-точь ветка ивы зимой. Это… кто? Как кружится голова…

— Надежда… — опять сами собой прошептали губы…

Они снова разговаривали, эти два призрака, обрётшие теперь плоть. Неугомонные… Вернее, говорил только доктор, а женщина глядела полными слёз глазами и прижимала пальцы к губам, словно пыталась исключить саму возможность неосторожно вырвавшимся словом, дыханием даже, перебить его.

…— Температура снизилась до нормы, рефлексы постепенно восстанавливаются. Это удивительно, принимая во внимание долговременное и, казалось, необратимое ухудшение состояния. Мы воспользуемся этим и сейчас же начнём курс усиленной терапии. На фоне самопроизвольной ремиссии велика вероятность положительного результата. Организм парнишки ослаблен, конечно, но… будто кто-то вложил в него силы! И, знаете… на этот раз действительно появилась вполне реальная… Господи, я даже сам не верю, что говорю это… Уф-ф… Ваш сын будет жить! Да, теперь несомненно!

Женщина выдохнула и уронила лицо в ладони. «Жить… Жить…» — раз за разом прорывали плотину сомкнутых пальцев то ли слова, то ли всхлипы.

Будто свалянное из колючей ваты тело реагировало на команды сознания нехотя. Любое движение электрическим током отдавалось в мышцах. Неразработанный, лишённый смазки механизм. Надо просто заново смазать его и отладить. Помочь тренировками, наполнить волей…

— Димка-дымка… Димочка… — смеялась и плакала оттаявшая «ветка ивы».

— Знаете, он какое-то время бормотал сквозь сон… — не решившись коснуться подрагивающего плеча своей визави, произнёс доктор. — Может быть, это важно для вас…

— Что? — женщина тут же подняла взгляд.

— Стихи как будто. Что-то про город внизу и… Э-э… Падает… Падает… А! «С неба кричит луна: „Падает птица!“»

Женщина покачала головой и снова всхлипнула в прикрывшую рот ладонь.

Мальчик отвернулся к окну, нашёл место, где прошлой ночью рос подсвеченный невидимым за домами пламенем столб дыма, и глаза защипало, будто вознёсшийся прах рухнувшей птицы неведомыми путями добрался сейчас до них. Он смотрел не моргая, пока в силах был терпеть, а когда мир окончательно исчез, размытый до однородного фона, уткнулся лицом в подушку — чтобы никто не увидел и даже не заподозрил…

***

…Мальчик спит у окна. Тонет во тьме больница.

В небо несётся душа. Внизу догорает птица.

Достигшая последней буквы строка была решительно приколота к месту точкой, и ненужный больше карандаш откатился в сторону. Рыжий котёнок, внимательно и серьёзно следивший за выкрутасами грифеля по бумаге, тут же подхватил новообретённую игрушку, отфутболил со стола на пол и сам свалился туда же. Взгляд окинул пару тетрадных страниц переписанного начисто стихотворного текста — не читая, а так, как архитектор смотрит на спроектированное им с нуля и теперь уже полностью завершённое здание: все вокруг видят его облик, некоторые способны разобраться в его структуре и технологических аспектах, но только он, создатель, — единственный, кто понимает истинный смысл сотворённого.

«Ну пусть смотрят, раскладывают по кирпичику, ругают за несовершенство пропорций и стиля, пусть. То, что доступно их пониманию, — это лишь кожа, мясо и кости… и, может быть, слёзы. Душа остаётся видимой только тому, кто вложил её в тело, кто заставил её эти слёзы источать».

Карандашные строки. Сети для ловли смысла… Клетка для показа скучающим зевакам того, что не сравнить и с обнажённым сердцем?

«Да на самом деле и не нужно этого никому видеть. То, что требовало своего рождения, и так родилось — без участия повитух и досужих свидетелей. Пусть же тайна появления на свет скромного первенца так и останется тайной».

Детская рука закрыла тетрадь. (Такая маленькая, слабая… Как странно зрелому сорокалетнему мужчине видеть себя ребёнком!) Пальцы замерли на обложке, отдыхая: мелкая моторика всё ещё требует значительных усилий. Ерунда. Привести в порядок мышцы, развить координацию — не сложнее, чем освоить управление штурмовиком, а уж упорства и воли опытному боевому лётчику не занимать. Гораздо сложнее заново научиться любви… Но разве искупление должно быть лёгким?

Мальчишечьи брови нахмурились… и расправились, дрогнули краешки губ: «Димка-дымка…» — вспомнил майор женщину в слезах от нежданного счастья. Да, теперь его долг состоит в ином. И как принятие этого долга лежит перед ним написанная неровным детским почерком исповедь — удивительный и искренний пролог долгого пути, своего рода обещание. (Поначалу майора сбивало с толку уверенное владение до сих пор не знакомым ему языком, и он даже заикался, пытаясь уловить момент превращения мыслей в звуки чужой речи, однако, взявшись за воплощение своего проекта на бумаге, он уже не задумывался об этом чуде, а просто излагал смысл — слова появлялись сами.)

Что ж, первый шаг сделан, начальный этап завершён… Завершён? Кое-чего всё-таки не хватало. Майор поднял карандаш, и в правом нижнем углу листа начал выводить с заглавной буквы: «Ди…», — и зажмурился: прежнее, погибшее в огне имя напомнило о себе вспышкой фантомной боли, да и новое ещё не прижилось — саднило от касаний, будто имплантированный орган. Когда же он перевёл дух и открыл глаза, то вздрогнул: сросшееся, подобно сиамским близнецам, двуликое «ДиДим» стояло на месте подписи — тело обошлось без посредников, видно, не способное забыть то, что принадлежало ему с самого появления на свет.

«Дидим… — майор напряг память. — Кажется, по-гречески это „двойник“… Что ж, истину не вымарать, не исправить».

В итоге оставил как есть: кто он, действительно, такой, чтобы грешить против истины?

Однако напряжённый труд теперь был окончен, и то, что металось в груди, терзало и исходило криком, наконец, обрело покой, словно птица, которая вырвалась-таки на свободу. И стало легче дышать.

Майор набрал полные лёгкие воздуха, подержал его в себе, наслаждаясь внутренним штилем, и выпустил не спеша. Рыжий котёнок как ни в чём не бывало снова сидел перед ним на столе, задрав мордочку смотрел в глаза и улыбался.

«Теперь можно жить…»

Михаил Вячеславович Иванов

(Стихи автора)

Октябрь 2025 г.

e-mail: anti-mir@bk.ru