Озёрные Люди

Глава 1

Рассказ: Озёрные Люди

Автор: Витослав Ярлион

1. Пролог: во дворе.

Дым от сигареты «Прима» струился в неподвижном, тяжёлом воздухе заднего двора курьерской службы «Быстрый Самсон». Альберт затягивался, прислонившись к шершавой, прогретой солнцем стене гаража, и смотрел, как Федя-механик, отборно ругаясь, выковыривал ржавый гвоздь из спущенного колеса очередного «каблука». Дым был горьким и дешёвым, как и всё в жизни Альберта последние месяцы.

Ровно девяносто три дня назад он взял отцовский «Лексус», чтобы прокатить Лену до озера за городом. Она смеялась, запрокинув голову, ветер путал её волосы: «Давай быстрее, Альби, не тормози! Я хочу летать!» Он давил на газ, плохо чувствуя большую машину, стремясь быть не собой — не вдумчивым, осторожным меланхоликом, — а кем-то другим: дерзким, быстрым, достойным её смеха.

Выехали на просёлок. Из кустов на дорогу выскочила собака. Резкий, панический поворот руля. Скрип тормозов, глухой удар, звон бьющегося стекла и фар. Лена отделалась парой синяков. Вылезла из покорёженной машины, вызвала такси по телефону и уехала, не взглянув на Альберта ни разу. Больше он её не видел.

Отец, бледный от сдерживаемого гнева, сказал тогда, не повышая голоса: «Деньги на ремонт заработаешь сам. Своими руками. И, может быть, тогда поймёшь, чего на самом деле стоит вещь. Произошедшее - твоя ответственность. Разбирайся».

Так Альберт, вчерашний выпускник экономфака с туманными перспективами, стал курьером в потрёпанной синей форме «Быстрого Самсона». Крутил баранку днями напролёт, курил украдкой дешёвые сигареты и считал в уме - сколько месяцев, а скорее лет, понадобится, чтобы накопить на починку машины отца. Но ещё чаще парень размышлял - как же оно всё так получилось.

Сейчас, в этот конкретный летний день, делая очередную затяжку, он думал о том, что не помнит как выглядела собака. И была ли она вообще. Тогда почему он повернул руль? Что он увидел и чего испугался?

---

Двойные двери в офисное крыло были распахнуты настежь, выпуская наружу волну затхлого, кондиционированного воздуха. Внутри, за стеклянной перегородкой, как в аквариуме, работала Лидия Андреевна.

Ей было за сорок, но выглядела она моложе — строгая, точёная брюнетка с молочно-белой кожей, которая казалась фарфоровой под флуоресцентным светом. Она стояла возле своего стола, слегка наклонившись над планшетом, одной рукой поправляя тёмную, гладкую прядь, выбившуюся из безупречного пучка. На ней был строгий серый жакет с юбкой-карандашом, безукоризненно сидящий по фигуре, и чёрные лодочки на высоком каблуке, отбивавшие на линолеуме чёткий, неторопливый ритм.

Она не говорила, она отдавала приказы — короткие, отточенные фразы, которые доносились сквозь открытые двери.

— Маршрут номер семь на ремонт. Самсону Давидычу доложите о задержке клиента «Альфа». На разгрузку в третий ангар — двух грузчиков, сейчас же.

Её голос был ровным, металлическим, лишённым эмоций, но не энергии. Она была не просто секретаршей. Она была нервным узлом, диспетчером, правая рука и, как поговаривали в кулуарах, возможно, нечто большее для Самсона Давидыча. Без неё курьерская служба «Быстрый Самсон» рассыпалась бы за день.

Альберт наблюдал за ней краем глаза, пока Федя ругался с колесом. Она закончила с планшетом, отдала последние распоряжения курьеру у стойки и вдруг, будто почувствовав на себе чужой взгляд, медленно подняла голову. Сняла чёрные очки в тонкой оправе, которыми щурилась на экран, и её взгляд, тёмный и невероятно внимательный, упал прямо на него - Альберта, стоящего в тени у гаражей.

Она не смотрела рассеянно. Она оценивала. Быстрым, сканирующим движением глаз прошлась по его фигуре, потрёпанной форме, по сигарете в руке. В её взгляде не было ни осуждения, ни интереса — лишь холодный, практический расчёт, как у хирурга, выбирающего инструмент. Акула, заметившая в воде новое движение.

Потом она положила очки в карман жакета, взяла со стола стопку бумаг и пошла. Не в сторону кабинета директора, а прямо к выходу, к нему. Её каблуки отстукивали по плитке твёрдый, безошибочный марш. Федя, заметив её приближение, сплюнул и углубился в починку колеса с удвоенной энергией, делая вид, что его тут нет.

Лидия Андреевна остановилась перед Альбертом, перекрыв ему солнце. От неё пахло кофе, дорогими чернилами и едва уловимыми, горьковатыми духами.

— Альберт, — произнесла она, и его имя в её устах прозвучало как констатация факта, а не обращение. — Перекур закончен. Вас ждут. Срочный заказ. Один, но важный.

Она не ждала ответа, уже разворачиваясь, чтобы идти обратно, уверенная в его немедленном повиновении. Задание было озвучено. Игра началась.

Альберт притушил «Приму» о подошву своего ботинка, спрятал окурок в карман униформы. В груди, под рёбрами, заныло знакомое, тягучее беспокойство. «Срочные» заказы в «Самсоне» никогда не сулили ничего хорошего. Но впервые это беспокойство было окрашено ледяным привкусом того внимательного, расчётливого взгляда. Этот заказ пахнет не просто глушью. Он пахнет тайной, которую хранит за своей безупречной маской эта женщина.

Он пошёл внутрь, навстречу судьбе, которая уже ждала его в виде серой коробки на стойке.

Коробки, которую только что лично проверила и отложила в сторону женщина в сером костюме.

2. Дорога сквозь лес.

Потрёпанный «каблук» с жёлтой стрелой мускулистого Самсона на боку, совсем непохожего на свой реальный пухлый прототип - мягко, по-кошачьи, покачивался на колдобинах убитой грунтовки. Альберт вёл его почти на автомате, полубессознательно. Одна часть сознания следила за дорогой, другая — снова и снова возвращалась к тому повороту, к смеху Лены, который обернулся тишиной.

Навигатор в телефоне — не карта, а лишь писклявый электронный голос, сообщал: «прямо», «через 200 метров налево» — вывел его на узкую дорогу, врезавшуюся в стену леса. Альберт свернул, и мир мгновенно изменился.

Деревья, могучие сосны и ели, сомкнулись над дорогой, словно пытаясь поглотить её. Дневной свет стал зелёным, подернутым дымкой, и резко померк. Воздух в салоне похолодел на несколько градусов, запахло сырой землёй, прелой хвоей и чем-то ещё — сладковатым, химическим, неуловимым.

Он включил фары. Стволы, покрытые седым лишайником, мелькали за окном, неестественно прямые и молчаливые. Тишина снаружи была абсолютной — ни птиц, ни стрекота насекомых. И тогда на границе зрения, среди густых теней под деревьями, что-то шевельнулось. Крупное, низко к земле, не собака и не кабан — движение было плавным, скользящим, почти змеиным, но форма казалась угловатой. Альберт резко перевёл взгляд прямо в ту точку.

Ничего. Только коряга, причудливо изогнутый ствол упавшей берёзы, поросший мхом.

«Нервы, — сурово отчитал он себя мысленно. — Показалось из-за усталости». Но пальцы сами, без его приказа, сильнее впились в шершавую кожу руля.

3. Город-призрак.

Лес кончился так же внезапно, как и начался, — будто ножом срезало. Перед «каблуком», с низкого холма, открылась вся панорама Долгого Кирпича.

Сперва серовато-жёлтые, как сгнившие зубы огромного чудища, пятиэтажки. Их было много. Панельные хрущёвки, утопающие в бурьяне выше человеческого роста. Окна — сплошные чёрные дыры, стекол не было видно вообще. Улицы между ними были пусты, асфальт растрескался в сухую паутину, и из каждой щели лезла яркая, почти ядовито-зелёная трава. Город казался вымершим, покинутым полвека назад.

Но за поясом домов, сразу за последней пятиэтажкой, сияла водная гладь. Огромное, бескрайнее озеро. Оно занимало всё центральное пространство котловины, а сам город, как жалкая, ненужная оправа, теснился по его южному и восточному берегам. Вода была странного цвета — тёмной, густой синевы, почти чёрной в тени, и абсолютно неподвижной, как расплавленный металл. От неё, даже отсюда, с холма, веяло беззвучным холодом и тишиной, более громкой, чем любой шум.

Альберт медленно спустился с холма и поехал по улице, которая шла параллельно берегу. Слева тянулись мёртвые фасады домов. Справа — узкая полоса чахлого, низкого кустарника, а за ней — та самая вода. Воздух здесь был другим — плотным, влажным и пропитанным запахом. Запахом сладковатой химической гнили, старой рыбы и влажной штукатурки. Он висел в воздухе, не рассеиваясь, въедаясь в одежду.

Адрес в накладной был прост: «ул. Заводская, 7, склад №3». Навигатор безучастно бубнил: «Через пятьсот метров место назначения будет слева». Альберт свернул вглубь кварталов, приближаясь к промзоне.

Завод «ХимПрогресс» был громадным, мрачным левиафаном из ржавого металла и облупившегося бетона. Одна из труб, гигантская, упала много лет назад, пронзив крышу главного цеха, и так и лежала, словно копьё, воткнутое в тело поверженного чудовища. Вокруг, среди зарослей репейника и крапивы, валялись проржавевшие баллоны, осколки лабораторной посуды, бутылки с мутной, маслянистой жидкостью. Тишина здесь была абсолютной, физически давящей.

Никакого «склада №3», а уж тем более получателя, здесь не было и быть не могло. Альберт заглушил двигатель. Звук захлопнутой двери прокатился гулким, одиноким эхом по пустынным цехам, и тотчас был поглощён всеобщим молчанием.

4. Следы жизни.

«Надо искать, — сказал он себе. — Может, адрес перепутан. Может, кто-то в тех панельках». Решил осмотреть ближайший дом — пятиэтажку, что стояла ближе всех к проходной завода, её торец почти касался ржавого забора.

Подъезд зиял пустотой, дверь давно снесена. Внутри пахло плесенью, пылью и тем самым сладковатым химическим запахом, только здесь он был слабее. Альберт поднялся на второй этаж. Первая же распахнутая дверь квартиры привела его в гостиную, застывшую во времени.

Здесь не было разрухи от мародёров. Мебель стояла на местах: сервант с хрустальными фужерами под слоем пыли, диван, покрытый выцветшим пледом, этажерка с книгами. На столе — тарелка с окаменевшим куском хлеба и кружка с тёмным налётом на дне. Казалось, люди просто встали и ушли посреди ужина.

В детской комнате на кровати лежала плюшевая собака, прикрытая уголком одеяла. На столе у окна — раскрытый учебник по химии, закладка на главе про «кислотно-щелочной баланс». Рядом — тетрадь в клетку, на развороте старательно выведенная шариковой ручкой фраза: «Контрольная завтра. Папа сказал, если сдам на пять, купит новые коньки. Мама против, говорит, на озере тонкий лёд. Но я же осторожно».

Альберт взял тетрадь. Последние записи обрывались за несколько дней до известной ему по учебникам истории даты — аварии на «ХимПрогрессе». Он положил тетрадь на место, чувствул себя грабителем могил. Его взгляд упал на стену над кроватью. Там висела картонная рамка с фотографией: улыбающаяся семья — отец в очках, мать с тёплыми глазами, девочка-подросток с косичками и мальчик помладше, держащий в руках модель кораблика. Все они смотрели в объектив с безмятежным доверием, не зная, что их будущее, их «завтра» уже отравлено, что коньки так и не понадобятся, а лёд на озере так и останется нетронутым.

Альберт вышел из квартиры, спустился на улицу. Солнце клонилось к закату, отчего длинные тени от домов легли на асфальт, будто перегораживая путь назад, делая город ещё более зловещим. Пора было выбираться. Но адрес не найден. Отступать к Лидии Андреевне с невыполненным заказом — означало получить выговор, а то и лишиться заработка, столь нужного для ремонта машины отца.

5. Деревня Вечное.

Альберт сел в машину, завёл её. Карты у него не было, только навигатор, который теперь молчал, потеряв сигнал. Он смотрел на озеро, на тёмную воду, береговую линию и дальше. Его взгляд поймал тонкую, едва заметную струйку дыма, поднимавшуюся где-то далеко на северном берегу, из-за кромки леса. Не из трубы завода — оттуда не дымили уже тридцать лет. Это был дым костра или печи. Значит, жизнь. Значит, можно спросить дорогу, уточнить адрес.

Он поехал вдоль берега, в поисках проезда к тому месту. Дорога скоро превратилась в узкую грунтовую тропу, едва проходимую для машины. Лес здесь был гуще, темнее. В его глубине снова мелькали тени, слышался шелест, не похожий на ветер. Альберт прибавил газу, «каблук» прыгал по ухабам, но держался.

Наконец лес расступился, открыв убранное поле и небольшую деревню. Домов тридцать. Деревянные, крепкие, некоторые с резными наличниками. Ухоженными дворами. Из трёх труб вился ровный столю дым. Ветра не было. Но несмотря на присутствие людей, странная тишина висела и здесь — ни голосов, ни детского смеха, ни лая собак.

Альберт остановил машину у первого же дома, у калитки с перекинутым через неё вышитым рушником. На крыльцо, скрипя половицами, вышел мужчина. Лет шестидесяти, крепкий, с большой седой бородой и глубоко посаженными, усталыми глазами. Он молча смерил Альберта и его машину взглядом.

— Вам кого? — спросил он без предисловий, и голос его был низким, хрипловатым, как шорох сухой листвы.

— Я… курьер. Доставка, — Альберт показал через открытое окно небольшую, но увесистую картонную коробку. — Ищу адрес. Заводская, семь. Скл… склад номер три. В городе никого.

Мужчина долго молчал, изучая не коробку, а лицо парня, будто ища в его чертах что-то знакомое.

— Слезай-ка. Пройдём, поговорим.

Они вошли в дом. Горница была чистой, даже уютной, но аскетичной — лавки, стол, печь, икона в красном углу без оклада. Пахло сушёными травами, воском и печёным хлебом. Мужчина представился: Никита.

— Садись. Заказ, говоришь? — Никита опустился на лавку, жестом приглашая Альберта. — От кого посылка-то?

— В документах отправитель не указан. Только адрес получателя и пометка «оплачено». Я должен вручить лично или оставить по указанному адресу.

— Вручить некому, — отрезал Никита, тяжко вздохнув. — Там, на Заводской, семь, тридцать лет как никого нет. Ты хоть в курсе, что тут было? Что за место такое — Долгий Кирпич?

Альберт, вспомнив учебники и сводки новостей прошлого века, неуверенно кивнул:

— Авария на химзаводе. В конце восьмидесятых. Выброс чего-то…

— Не «чего-то», — перебил Никита, и в его голосе прозвучала старая, выгоревшая боль. — И не совсем авария. Диверсия, говорят. Кто-то наверху, в Москве, сэкономил на системах безопасности, подписал не те бумаги… А может, и сознательно. Не нам судить. Но облако… оно было не просто ядовитым. Оно было живым, липким, жгучим. Накрыло весь городок, каждую щель. Кто надышался, умер быстро — тем, считай, повезло. А кто выжил в первые часы… — Он замолчал, глядя в помутневшее от времени окно, за которым темнела гладь озера. — У них начался зуд. Страшный, невыносимый, будто под кожей миллионы иголок раскалили докрасна. Никакие мази, таблетки не помогали. Спасал только холод. Ледяная вода нашего озера. Карьер оно, конечно, затопленный, вода там ледяная даже в июле. Вот и потянулись люди к воде. Сначала просто заходили по щиколотку, по колено. Потом сидели в ней часами. Потом… перестали выходить. Кожа менялась, желтела, грубела, будто бы обрастала хитином. Глаза тускнели. Разум путался. Те, кого яд съел больше всего, кто почти потерял человеческий облик, сошёл с ума— те ушли в лес. Стали тварями, что ты, поди, краем глаза видал. Присоединились к зверям. Тем тоже не повезло. Многим. Облако не выбирало, куда упасть... А что касается большинства людей - они там.

Он снова кивнул в сторону окна.

— На дне? — тихо, почти шёпотом, спросил Альберт, и ему стало физически холодно.

— И в толще воды. Они не умерли. Но и не живут. Они… пребывают. Боль чувствуют. Постоянно. Этот вечный зуд, холод, тоску. Когда с озера туман поднимается — а он поднимается летом почти каждую ночь, — они иногда могут выйти. Бродят по берегу. Ищут… не знаю уж чего. Покоя? Виновных? Своии семьи? — Никита перевёл на Альберта пристальный, пронзительный взгляд. — Мы тут, в Вечном, — не просто деревня. Мы — родня их. Кто-то из наших отцов, матерей, детей там, в воде. Мы пытаемся помогать. Травы особые собираем, обряды старые делаем. Боль на время облегчаем, но вылечить… вылечить нельзя. Они уже часть озера. И они опасны. В тумане — особенно. Не все разум сохранили. Некоторые помнят только боль и гнев.

— И… кто же тогда сделал этот заказ? — Альберт почувствовал, как холодеют кончики пальцев, будто он уже касался той ледяной воды.

— Не знаю. Может, они? Озёрные. Через нас, живых, иногда связываются с миром. Вещи просят. То лекарства редкие (хотя что им лекарства?), то безделушки старые, из прошлой жизни… то просто знак, что о них помнят. Что их боль не забыта. Эту коробку, — Никита указал на посылку, лежащую у Альберта на коленях, — надо на остров отнести. Видишь, на северо-востоке, ближе к тому берегу? Там старая деревянная церквушка на островке стоит. Оставь на ступеньках крыльца. И уезжай. Сразу и быстро. Смотри на воду — туман уже начинает стелиться. К ночи он всё накроет.

6. Звон в тишине.

Альберт молча кивнул. В голове не было мыслей, только чёткий, холодный план: отнести, оставить, бежать. Быстрее, чем он когда-либо бежал.

Он уже повернулся к выходу, взял коробку, как вдруг неловко задел её уголком о дверной косяк. Коробка дрогнула в его руках, и из неё раздался звук. Тонкий, мелодичный, чистый звон. Как у маленькой стеклянной игрушки-колокольчика, или музыкальной шкатулки.

Звук замер в тёплом воздухе горницы. Дед Никита выдохнул. Его суровое, непроницаемое лицо дрогнуло. В глубоко запавших глазах мелькнуло что-то острое, живое — вспышка невыносимой боли и узнавания.

— Дай-ка сюда, — голос его сорвался.

Альберт, ошеломлённый, протянул коробку. Никита не стал её открывать, лишь осторожно, почти с благоговением, потряс её у самого уха. Снова прозвучал тот же хрустальный перезвон.

— Так… — прошептал старик, и его рука с коробкой опустилась. Он смотрел куда-то внутрь себя. — Такие… такие игрушки любила моя младшая. Маринка. Ей было пять. Она… она там. В озере. Мы так и не нашли её… тело. Только сандалик на берегу. — Он поднял на Альберта взгляд, полный внезапного понимания и странной жалости. — Теперь я знаю, для кого посылка. И кто её послал. Отнеси. Отнеси и беги. Не оглядывайся. Для тебя там ничего нет. Только их боль. И она заразительна.

Альберт, ничего не понимая, но пронзённый до глубины души этим внезапным прорывом личной трагедии сквозь толщу легенд, взял коробку обратно. Он кивнул Никите — больше не было слов — и вышел.

7. Остров.

Он поехал по указанной Никитой тропе, которая петляла по берегу и вела к узкому, топкому перешейку, соединявшему берег с небольшим лесистым островком. «Каблук» закопался в грунт у самой воды. Альберт оставил его, взял коробку и по сгнившим деревянным мосткам перебрался на остров.

Церковь была крошечной, древней, из почерневших от времени и влаги брёвен. Крест на покосившемся куполе едва держался. Тишина здесь была совершенной, давящей. Альберт поставил коробку на скрипучие ступеньки крыльца, поправил её, чтобы не упала. Задача выполнена. Можно возвращаться.

Именно тогда он заметил, что мир изменился. Воздух стал густым, влажным, тяжёлым для дыхания. С озера, бесшумно и неумолимо, как прилив, ползла стена тумана. Не прозрачная дымка, а плотные, молочно-белые, ватные клубы. Они накрывали воду, пожирали линию берега, скрывали лес, ползли к островку. Немногие остававшиеся звуки: дыхание, шелест листьев - умерли. Мир погрузился в абсолютную, могильную, ватную тишину.

Альберт застыл, не в силах оторвать взгляд. Он был уже не на острове, а на крошечном, хрупком клочке реальности посреди белого, беззвучного Небытия.

И тогда пришли они...

8. Озёрные Люди.

Сначала в плотной пелене тумана зашевелились тени — смутные, бесформенные. Потом стали проступать контуры. Фигуры. Они выходили из воды бесшумно, будто вырастали из самой глади, были её частью. Контуры их были размыты, текли и колебались, как и туман вокруг. Но угадывались плечи, склонённые головы, руки, иногда простёртые вперёд. Кожа — или то, что её заменяло, — светилась тусклым, желтовато-зеленоватым светом, как гнилушка фосфоресцирующего гриба в полной темноте.

Их было много. Десятки. Они медленно бродили по мелководью, некоторые стояли неподвижно, склонив головы на грудь. От них исходил волнами пронизывающий холод и тот самый сладко-гнилостный химический запах, теперь нестерпимо концентрированный. Но хуже всего была Волна — не звук, а ощущение. Глухой, немой, всепроникающей боли, тоски и потерянности. Она достигала Альберта не через уши, а напрямую, через кожу, через нутро, вызывая спазм в желудке, тошнотворную жалость и первобытный ужас.

Одна из фигур отделилась от группы. Она была меньше, стройнее, и в её медленных, плавных движениях угадывался остаток некой… грации. Фигура остановилась по грудь в воде, в ста метрах от острова, и медленно повернулась в его сторону.

Туман на мгновение отступил, словно по команде. Альберт увидел лицо. Вернее, его подобие. Черты были размыты, как на стёртой временем фотографии, но это было лицо молодой женщины. Высокие скулы, тёмные впадины, где должны быть глаза, прямой нос. Желтоватое свечение обрисовывало контур, делая её похожей на призрачный негатив. Она смотрела прямо на него.

И в этом взгляде не было злобы, не было агрессии. Там была невыразимая, вневременная грусть, глубина страдания, по сравнению с которым любая человеческая печаль — детская обида. И… приглашение. Не слово, не жест, а чистая, немая идея, переданная тем же способом, что и боль.

Затем она подняла руку. Длинные, тонкие пальцы, будто слепленные из влажного тумана и света гниения, сделали одно, едва уловимое движение: плавный взмах к себе. Сюда.

Потом она развернулась и медленно, не спеша, пошла назад, в глубь озера, навстречу сгущающемуся туману. Вода сомкнулась над её плечами, скрыла склонённую голову. Последним исчезло желтоватое свечение, растворившись в молочной белизне. На том месте, где она была, ещё долго расходились медленные, тяжёлые круги.

9. Время выбирать.

Альберт стоял как вкопанный, тело парализовало. Лёгкие горели от недостатка кислорода. В ушах звенело от тишины. Потом инстинкт самосохранения, дикий и неумолимый, вырвал его из ступора. Он резко развернулся и, спотыкаясь, почти падая, бросился бежать по шатким мосткам обратно к берегу.

Он влетел в машину, захлопнул дверь с такой силой, что чуть не выбил стёкла . Двигатель, к его невероятному облегчению, завёлся с первого, яростного оборота ключа. Альберт рванул с места, не глядя в зеркала, не думая о маршруте, только бы прочь. Прочь от воды, от тумана, от этих глаз и того жеста.

Только отъехав на пару километров, углубившись в мёртвый квартал панелек, он свернул в первый попавшийся двор, остановил машину за торцом дома и заглушил двигатель. В наступившей тишине громко, молотком, стучало сердце.

Альберт сидел, судорожно сжимая руль, так крепко, будто это был его спасательный круг в море безумия. Перед ним в лобовое стекло упёрся знакомый, заброшенный мир Долгого Кирпича: серая стена дома, заросли репейника, битый кирпич. Но перед внутренним взором — озеро. Туман. Фигуры в ледяной воде. И тот ясный, неумолимый жест. Сюда.

И он понял. Там, в этой ледяной, тёмной вечности, была Боль. Боль настолько огромная, всепоглощающая, что она делала все его проблемы — разбитый «Лексус», гнев отца, тоску по Лене, по несложившейся карьере, по несостоявшемуся «я» — смешными, мелкими, ничтожными пылинками. Там был конец всем поискам. Там был ответ, которого он так жаждал, — страшный, последний, но ответ. Признание того, что боль — единственная настоящая константа. И он, со своей маленькой, человеческой тоской мог найти точку опоры в ужасающей бездне. Среди холодного небытия...

В зеркале заднего вида была дорога. Грунтовка, ведущая через тот самый лес к трассе, к городу, к долгу за отцовскую машину, к сигаретам за гаражами, к бесконечному и бессмысленному выяснению: кто он, где его место и зачем всё это.

А напротив, в просвете между двумя пятиэтажками, виднелась тёмная, свинцовая полоска озера. И над ней уже стелился, поднимаясь к небу, плотный вечерний туман.

Всё и ничего...

Альберт шумно выдохнул. Пар от его дыхания затуманил стекло, скрыв на мгновение и дорогу назад, и тот тёмный просвет, ведущий вперёд.

Рука сама, будто помимо его воли, потянулась к ключу в замке зажигания.

10. Эпилог: ещё один год.

В офисе «Быстрого Самсона».

Лидия Андреевна сидела за своим столом в пустом кабинете. Перед ней лежала потёртая фотография. На ней — яркое лето, деревянный пирс, и две девочки. Старшая, лет десяти, с уже тогда серьёзным, внимательным взглядом и аккуратными косами (она сама, Лида), обнимает за плечи младшую, белокурую, смеющуюся во весь рот девчушку в платьице в горошек. Та сжимает в руке цветастую игрушку-колокольчик.

На обороте аккуратным, уже выцветшим почерком: «Лида и Марина Соколовы. 10 и 5 лет. Долгий Кирпич, июль 1988».

Палец Лидии Андреевны медленно, почти невесомо, коснулся лица смеющейся девочки. Тридцать один год. Тридцать один год этой фотографии, и почти столько же — с того момента, когда смех сменился тишиной.

Лиде было десять, когда мир кончился. Сейчас сорок один. Целая жизнь, прожитая в одиночку...

Она открыла нижний ящик стола. Там, под папками и отчётами, лежала небольшая, тёмная металлическая фляжка без каких-либо этикеток. Подарок от отца, Никиты, в её первый приезд в Вечное после катастрофы, спустя много лет.

Самогон на целебных травах с горьковатым привкусом полыни и тмина — тот самый, что гнали в их семье ещё в восьмидесятые. «От тоски», — сказал он тогда, не глядя ей в глаза. Она использовала его только раз в год.

Налила в стакан. Пахло горечью того, что нельзя вернуть. Но и отпустить тоже нельзя.

Она не подняла стакан. Просто крепко сжала его в руке и тихо сказала:

— С днём рождения, сестрёнка.

Выпила. Горький вкус и обжигающий путь жидкости внутри были похожи на дорогу в Долгий Кирпич — знакомый, странный и единственно верный.

Всё правильно. Она не хочет забывать. Даже, если это причиняет нестерпимую боль. Кто-то должен помнить и поддерживать связь. Женщина расстегнула пуговицу блузки. Связи, пути, дороги - это её работа. И в этом она лучшая.

---

Лидии Андреевне не нужен был отдельный склад для таких вещей. Небольшие посылки легко терялись среди сотен других отправлений «Быстрого Самсона». Женщина прекрасно знала маршруты, водителей, графики. Она была тем самым незаменимым человеком, который мог направить нужную коробку в нужный «каблук» в нужный день. Самсон Давидыч видел цифры, объёмы, прибыль. Он не видел одной-единственной коробки раз в несколько месяцев - жителям озера или деревни Вечное. Для начальника это была статистическая погрешность. Для Лиды — единственная причина, по которой она всё ещё находилась в этом городе, в этом офисе, в этой роли.

Фотографию она убрала в стол, поправила очки. Секунда — и её лицо снова стало безупречной маской Лидии Андреевны. Внезапно она замерла, прислушавшись. Конечно, это была игра воображения. Но на краю слышимости ей почудился тот самый, тонкий хрустальный звон от детской игрушки. Она закрыла глаза. И впервые за долгие месяцы, её губы дрогнули и сложились в подобие мягкой тёплой улыбки.

Ответ пришёл.