Отверженная

Глава 1

Пальцы с облезшим кое-где черным маникюром дернулись, а из груди вырвался продолжительный стон. Добротно накрашенные и местами склеившиеся ресницы неуверенно дрогнули, после чего веки с нанесенными на них темно-синими тенями с трудом приоткрылись, щурясь от невыносимого ярко-желтого света лампы, висящей под грязным потолком с потрескавшейся штукатуркой.

Весь мир вокруг шел в пляс: вот один источник света становился двумя, после троился, а затем возвращался к прежнему количеству и все повторялось вновь. К горлу подкатил ком, заставив шею склониться набок, позволяя остаткам вчерашнего ужина, если таковым можно назвать небольшую шаурму, купленную у знакомого армянина по срезанной цене, с шумом покинуть изможденный организм. Когда кусочки не до конца переваренного теста и овощей вперемешку с желудочным соком вышли наружу, растекаясь по желтому потертому линолеуму, трясущаяся рука машинально вытерла губы, смазав остатки ярко-красной помады, и тут-же поспешила опереться об пол, в сантиметре от омерзительной жижи, издававшей едва уловимый кисловатый запах.

Рядом лежала, вероятно, совсем недавно съехавшая с груди, небрежно прикрытой коротким серо-голубым платьем, мятая купюра. Крупная. Явно больше всех тех, что в последнее время доводилось видеть покрасневшим, вечно слезящимся бледно-голубым глазам и держать исхудалым рукам с небольшими, еле заметными точками на предплечьях, окруженными пожелтевшей кожей.

Подмяв купюру под себя, ладонь со всей доступной в этот момент силой уперлась в пол, пытаясь сохранить шаткое равновесие. Медленно ноги согнулись, позволяя встать на усеянные синяками колени. Только теперь, сквозь звон в ушах, из-за спины до слуха донеслось еле слышимое вдалеке сопение и, сотрясающий стены в темно-зеленых обоях в цветочек, храп. Обернувшись, взор вперился в боковину дивана, откуда выглядывали концы чьих-то пальцев ног с давно нестриженными, пожелтевшими ногтями. Схватившись за мебель и стараясь избегать любых контактов с немытыми, дурно пахнущими ступнями, тело стало подниматься с пола. Медленно взгляду начала открываться картина заросшего жестким черным волосом живота и груди. Сквозь храп на бородатом, с проседью, лице, расплывалась довольная улыбка, показывающая недостаток минимум трети зубов. Желая поскорее убраться отсюда, несмотря на кружащийся вокруг мир и сомнительную возможность стоять без опоры на старый диван с выглядывающими из дыр желтыми комьями поролона, ноги сами понесли бренное тело к проходу между широким сервантом с бликующими на свету стеклами, и ложем спящего, как вдруг зацепились о нечто, что с грохотом стукнулось о землю, прокатившись вперед, за чем последовало возмущенное мычание. Храп прекратился, но не прошло и секунды, как он продолжился с еще большей силой. Опустив плавающий взор на пол, глазам открылась картина второго спящего субъекта кавказской наружности, у самой головы которого лежала бутылка с остатками прозрачной жидкости на дне.

Увидев перед собой совершенно узкий проем между спящим на полу и его ровесником – старым советским сервантом, затуманенный мозг, не в силах построить наиболее аккуратный маршрут, чтобы не задеть ничего, способного породить такой нежелательный сейчас шум, передал всю волю ногам, которые незаметно для него вмиг оказались за преградой, даже никого не разбудив. Хотя, вероятно, спящие были просто не в состоянии обратить внимание на дребезжащие стекла или на вскрик лежачего, на руку которого можно было запросто наступить. Но, не имея ни малейшего желания вдаваться в анализ недавних действий, мозг отдал команду идти, как вдруг взгляд зацепился за висящие на стене, у дивана, круглые часы, стрелка на циферблате которых говорила о том, что время уже близится к двум. За старым деревянным окном с выбитым стеклом, но умело залатанным прозрачной клеенкой, царила ночь. И только теперь взгляд упал на стоящую в другом конце комнаты железную, больничного типа кровать, на которой из-под вздымающегося цветастого одеяла торчала чья-то густая черная шевелюра. Не останавливаясь на разглядывании спящего, ноги понеслись к пожелтевшей, с облупившейся от времени краской, распахнутой двери, у которой висело небольшое зеркальце. Приблизившись, глаза сквозь жирные разводы на стекле с трудом сумели разглядеть крашеные в блонд волосы, растрепанные и сбившиеся в колтуны за время, проведенное на полу без чувств. Взору открылись и уже ставшие привычными для своей обладательницы темные круги под глазами, которые та усердно маскировала, щедро нанося на них не один слой тонального крема. Уголки истончившихся губ съехали вниз, придавая лицу еще более усталый вид. Нижняя губа у самого ее края была рассечена. Скорее всего, ранка свежая, но крови видно не было. Она не думала, что кто-то из присутствующих в комнате мог сделать это. Хотя она совсем не знала этих людей, да и вообще не помнила ничего, что с ней произошло с момента вчерашнего вечера. Лишь теперь она поправила лямку платья, давно без дела болтающуюся на плече, и, шатаясь, покинула спальню.

Миновав две, не слишком выделявшихся на фоне предыдущей, комнаты, она остановилась в прихожей с разбросанной повсюду обувью. И только здесь она заметила, что на левой ноге была надета черная босоножка на невысоком каблуке, пока вторая ступня оставалась голой. Она и сама не знала почему, но именно это вынудило слезы выкатиться из глаз, оставляя под ними грязные следы от потекшей туши, а сквозь дрожащие губы вырвался жалобный скулеж, после чего она, как можно бесшумнее, открыла дверь на улицу. И нет, в ее душе сейчас не было ни жалости к потерянной обуви, ни страха к предстоящему испытанию пройтись босиком по дороге. Лишь горькая обида и отвращение к тому, чем она стала.

За дверью ей открылся вид на залитый лунным светом двор с разбросанным повсюду хламом. У невысокого же покосившегося забора стоял черный тонированный автомобиль. Было понятно, что место это очень редко становится обитаемым и служило чем-то вроде дачи. Только хозяева приезжали сюда не за тем, чтобы собирать урожай огурчиков и увозить соленья домой, а для того, чтобы, как говорится, “культурно отдохнуть”.

– “Но тебе ли судить их?” – насмешливо поинтересовался внутренний голос, когда она уже открывала скрипучую калитку, выходя на дорогу.

Не осматриваясь и не выбирая пути, она пошла куда глаза глядят. Ведь какая разница, где искать следующую машину? В той стороне? Или в этой? Окна всех домов, кроме того, который она совсем недавно покинула, зияли чернотой. Наверное, их обитатели, как и все нормальные люди, предпочитают спать в два часа ночи. Или же в них просто-напросто уже давно никто не живет: очень маловероятно, что любой, обитаемый даже самой древней и немощной старушонкой дом, мог так выглядеть.

– “Наверное, второй вариант более походит на правду”, – пронеслась безразличная мысль в мозгу, который явно быстрее приходил в норму на прохладном ночном воздухе, нежели в том прелом, провонявшем мочой и безысходностью, месте. – “Хотя, опять же, кто я такая, чтобы делать выводы? У меня и такого дома нет”.

За время ее пути босая нога всем своим естеством чувствовала под собой каждый мелкий камешек, что нещадно впивался в кожу. Открытые плечи обдували ледяные прикосновения ветра, а в голову просачивались горькие картинки из прошлой жизни, которые она вот уже не один год безуспешно старалась забыть.

– А кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – задорно спрашивал детский голос.

– Не скажу, – юный голосок еще такой наивный, не успевший огрубеть после долгих лет курения.

– Ну скажи…

– Не-а. Если скажу – то ничего не получится, – с уверенностью эксперта заявила она. – Бабушка говорит, что счастье любит тишину.

– И ты в это веришь? Бабушка твоя просто старенькая стала. А когда так происходит – у них меняется что-то в голове, и они начинают говорить странные вещи. Я уверена, что с твоей все именно так.

– Лера! Не говори так про мою бабушку! – возразила она, обиженно отвернувшись от подруги.

– Ну извини, ладно? – ей на плечо осторожно легла рука Леры.

– Ладно, – с трудом перешагнув через недавнюю обиду, она все-же повернулась лицом к подруге, не переставая дуть покрасневшие щеки.

– Мирись-мирись?

– И больше не дерись… – без особого энтузиазма поддержала она.

– Так ты скажешь, кем будешь, когда вырастешь? – уже более аккуратно и дружелюбно поинтересовалась Лера.

– Ну… ладно… когда-нибудь я стану медсестрой, прямо как моя бабушка.

– Ого! Ну а я буду моделью. Выйду замуж за миллионера и уеду жить далеко за границу, – девочка улыбнулась подруге одними деснами, в которых еще виднелось несколько почерневших молочных зубов. Не удержавшись, обе подружки залились громким детским смехом.

И сейчас ей тоже хотелось смеяться. Свалиться прямо на асфальт и хохотать без остановки, параллельно обливаясь слезами. Смеяться от наивности детских мечтаний, и рыдать от жестокости реального мира, в котором все может пойти под откос в считанные секунды и еще скорее оказаться на самом дне. Так и добрела она до конца этой заброшенной деревеньки, где ее встретил знак с перечеркнутым красной, облезшей от времени, краской, названием, которое стало невозможно разглядеть из-за туч, скрывших за собой луну.

Вдруг за спиной послышалось злобное рычание, от которого оголенные плечи затрясло мелкой дрожью, а голова медленно обернулась, увидев стоящего посреди грунтовой дороги большого, хоть и сильно исхудалого, пса. Нечто среднее между немецкой овчаркой и лесным волком. Чуть позади него стояли еще трое дворняг поменьше, а с обочин дороги, пролезая меж выбитых досок в заборах, сбегались совсем уж мелкие, но бесконечно злобные псины, заливающие улицу мертвой деревни визгливым, давящим на мозги лаем.

Если не брать во внимание совсем уж мелких шавок, которых и ребенок сумел бы с легкостью отпугнуть, пнув разок ногой, то свора насчитывала не менее десятка хищников. Но, несмотря на расстояние примерно в двадцать метров, разделяющих охотника и добычу, она не намеревалась обращаться в бегство. Все равно полубосой от оголодавшей стаи четвероногих "друзей человека" далеко не убежишь. Можно было попробовать метнуться в сторону и перемахнуть приземистые заборчики, служившие скорее средством декора, нежели реальной защитой участка. Но ничего бы не помешало большому псу, вместе со своими приближенными, поступить также, а для нее вдобавок сохранялась перспектива изрезать ногу битым стеклом или другим мусором, который с очень большой вероятностью мог наполнять дворик. Приняв решение, она отказалась от побега, осознав всю бессмысленность этой затеи. Но, несмотря на казавшуюся безысходность, древний инстинкт, подаренный далекими предками, приказывал немедленно сделать хоть что-то. Вспомнив чьи-то наставления о том, что от собаки нельзя убегать, а лучше вместо этого сократить до минимума любые резкие движения, пока хищник сам не потеряет интерес, она попятилась спиной назад, стараясь как можно аккуратнее, без лишнего шума переставлять ватные ноги, как вдруг вожак подал голос, угрожающе вытянув лапы вперед. Громкий лай заглушил собой любые другие звуки ночи, после чего уже вся стая, и большие и малые, заголосили на всю улицу, медленно начиная движение в сторону своей жертвы. Поняв, что отступление сорвано, она застыла на месте в ожидании своей незавидной участи.

Расстояние сокращалось, и когда вожака и его добычу разделяло не более десяти шагов, тот внезапно замер. На загривке поднялась черная шерсть, а из ощерившейся пасти донеслось угрожающее рычание. Только теперь жертва осознала, что уже продолжительное время не слышала звонкого, предвкушающего, разгоряченного охотой лая. Вся свора, притихнув, стояла позади. Лишь изредка до слуха доносился жалобный скулеж. И только сейчас она заметила, что вожак смотрит не на, а куда-то сквозь нее, взрыхляя когтями грунт под лапами. Вдруг грозный лай разрезал тягучую ночную тишину, и пес, вытянувшись вперед, будто сдерживаемый невидимой цепью, принялся злобно расплескивать слюну, вылетающую из зубастой пасти. Но вдруг лай оборвался также резко, как и начался, а вожак, попятившись, пригнулся почти к самой земле, жалобно прижав к голове порванные не в одном бою остроконечные уши, и тихонько заскулил, после чего, вскочив, спешно развернулся и, поджав облезлый хвост, рванул в обратном направлении. Увидев трусливое бегство своего вожака, вся стая вмиг рассыпалась, бросившись кто куда.

Когда испуганный лай, еще долгое время доносившийся отовсюду, наконец стих, она нашла в себе силы заставить одеревеневшие ноги обернуться к тому, что сумело вселить такой животный ужас в целую стаю одичавших голодных собак. Но всё за ее спиной было прежним: тот-же знак с перечеркнутым, неразборчивым названием деревни. По сторонам открывались взору ночные поля. На обочине, чуть поодаль от таблички, виднелось небольшое бетонное кольцо, незамеченное ранее. Рядом лежали сгнившие остатки деревянного колодезного домика, что, вероятно, пробыли здесь уже далеко не первый год.

Повинуясь какому-то неестественному наитию, неуверенной поступью она направилась прямо к колодцу. Слезы текли из глаз, вызывая жжение при попадании на разбитую губу. Из опухшего носа вырос отвратительный пузырь от очередного воспоминания истории своей порочной, грязной, словно половая тряпка, жизни.

Сразу же после окончания одиннадцатого класса она, по наставлению своей лучшей и единственной подруги Лерочки, вместе с ней поступила в медицинский колледж, наконец выбравшись из той Мухосрани, где они прожили всю жизнь, в более-менее крупный город, хотя она со своим аттестатом могла замахиваться на цели и пограндиознее. Сразу же после поступления общение с Лерочкой почти сошло на нет: у той появились новые друзья и новые увлечения, о которых наша героиня еще не знала.

Ее студенческая жизнь началась с катастрофической нехватки денег и, как следствие, невозможности по-человечески поесть. Купить приличную одежду. Приходилось донашивать еще школьные потрепанные шмотки. А о такой роскоши, как новый телефон, и вообще думать не стоило, только нервы себе лишний раз трепать. И это было бы пол-беды: о себе самой она уж как-нибудь да позаботилась бы… вот только дома в полном одиночестве осталась тяжело больная бабушка, которую она не могла просто так бросить, ведь та была единственным ее родным человеком, в результате того, как отец сбежал еще до ее рождения, а за ним, сразу же после родов, не прожив с дочерью и полгода, мать тоже начала все с чистого листа и ушла в поисках лучшей жизни, скинув полугодовалую дочь на свою стареющую матушку, решив, что не справится и, что она еще слишком молода для детей, а этот опыт будет большим грязным пятном в ее биографии.

С тех пор она больше никогда не видела никого из своих родителей. А теперь нужно было искать огромные деньги для того, чтобы покупать дорогостоящие лекарства, эффект которых явно не стоил той цены, что за них требовали. Так просуществовала она чуть меньше года, экономя на всем и трудясь на отнюдь не женских работах, чтобы хватало и себе на хлеб, и на лекарства.

Но однажды все изменилось, когда в один, ничем не отличающийся от других, день, на обеденном перерыве, между парами, к ней подсела Лерочка, которую она уже давно потеряла из поля своего зрения и которая за этот неполный год изменилась до неузнаваемости: открытая одежда, вульгарный макияж и раскрепощенное поведение. Не ходя вокруг да около, она сразу же приступила к делу:

– Да… видок у тебя, конечно, подруга, неважнецкий – сказала она так, будто давно не смотрелась в зеркало. – Видела тебя вчера в кафешке у вокзала. Как ты там драила пол после закрытия. Скажи, тебе самой-то еще не надоело побираться?

– А что я должна делать? – вышло резковато, не совсем так, как она планировала. – Ты ведь и сама знаешь мою ситуацию. Почему ты вообще пришла ко мне с этим? Моя жизнь – мои проблемы, мои решения!

– Да вот… жалко мне тебя стало. Хотела помочь. Деньги хорошие знаю где водятся. Считай за просто так… но… что ж, раз тебе не интересно… – Лерочка уже поднялась, чтобы уйти, как вдруг слабая от постоянных недоеданий рука схватила ее за запястье.

– Стой, – прозвучал будто из-под земли просящий голос, а в голубых глазах промелькнуло отчаяние. – Расскажи...

С довольным видом Лерочка вернулась на свое место и вкратце объяснила суть ее подработки. Вечером Лерочка привела подругу к их работодателю, который полностью ввел ее в курс дела, сказав, что поиском клиентов занимается он, а все, что требовалось от нее – это доставить клиенту товар: свое тело. Сорок пять процентов от дохода Феликс, как называл себя этот щуплый парень в желтой куртке с капюшоном, в которой тот всегда приходил на встречу, забирал себе. Это омрачало и окутывало тенью сомнения способ такого заработка, но даже та сумма, что оставалась ей, была все еще достаточной не только для того, чтобы и самой начать жить, а не просто выживать, но и откладывать часть заработанного на лекарства. Однако она понимала, что после своего согласия она уже не будет восприниматься как человек – лишь как товар. И куда больнее было от того, что она сама больше никогда не сможет видеть в себе человека.

В конце концов, бедственное положение сделало свое черное дело, и уже следующим вечером состоялась встреча с Феликсом. Никогда в жизни она не забудет тот промозглый дождливый вечер, в который парень в желтой куртке проводил ее к большому черному автомобилю, где их уже ждал какой-то очень важный человек, разместившийся на заднем сиденье, пока водитель смотрел в зеркало, ожидая, когда пассажирка присядет в дорогой кожаный салон. Видя нерешительность своей подопечной, Феликс почти силой затолкал ее в машину, после чего та тронулась с места. Всю дорогу лысеющий, пропитанный резким одеколоном, от которого кружилась голова, мужчина без малейшего стеснения лапал ее, зарываясь носом в волосы и жадно дыша, до боли разминая груди и задирая вверх платье, не обращая внимания на сидящего впереди водителя. Она жалась и пробовала отстраняться, но потом вспоминала: отныне она товар. Товар, за который уже заплачено. И что товар не имеет никаких прав – только обязанности. И теперь на всю ночь, на которую ее купил этот человек, она безоговорочно принадлежит ему и обязана беспрекословно выполнять все его желания.

Они приехали к самому дорогому в городе отелю, в котором всё и случилось. Это был ее первый раз. Прежде она всегда говорила себе, что подарит его тому самому, но сейчас она стерпела и выполнила свои обязательства, как товара. Было не больно. Напротив, этот человек был очень даже аккуратен и бережен, узнав, что он в ее жизни первый. А когда все закончилось, перед своим уходом он бросил на кровать две крупные купюры, которые не должен был ей оставлять. И от этого стало только противнее от себя самой. Но начало ее нового пути было положено, и теперь, независимо от того, нравится ей это или нет – приходилось терпеть.

На терпении отныне и строилась вся ее дальнейшая жизнь. И однажды она захотела прекратить это, порвав все связи с Феликсом. В ответ Феликс отказался выдавать ей сумму, честно заработанную менее часа назад, в грубейшей форме объяснив ей – кто она такая. Она ушла, надеясь покончить с прошлым. Но очень скоро голод и цены на лекарства напомнили ей о еще недавней лучшей жизни. И она вернулась. Но Феликс отказался принимать ее обратно, и даже уговоры ручающейся за подругу Лерочки не заставили его изменить свое решение.

Тогда ей ничего не оставалось, кроме того, чтобы начать работать на себя. Но вместе с Феликсом ушел и поток платежеспособных клиентов, из-за чего она стала предлагать себя любому, кто мог дать ей хотя бы половину от былого дохода. Начав водиться с не самыми видными элементами социума, она очень скоро стала пробовать убежать от кошмарной реальности при помощи различных веществ, на которые со временем и тратила почти все заработанное. За постоянные прогулы и за появление в неадекватном виде, ее выгнали из колледжа, полностью разрушив даже иллюзии о нормальной жизни. Теперь она оказалась в полной зависимости не только от препаратов, но и от своей работы, которую она ненавидела всем своим естеством.

Лерочка, чувствуя некую вину перед подругой, иногда помогала ей, находя клиентов, способных предложить чуть больше, чем основной контингент, которым та себя окружила. Но Лерочка и сама страдала от той же проблемы, что и ее подруга, и начала даже раньше ее. И несмотря на то, что она отчаянно пыталась скрывать это, внешность выдавала ее с головой. Когда Лерочка окончательно потеряла товарный вид и спрос на нее упал почти до нуля, Феликс отказался дальше вести с ней дела. Теперь ей приходилось идти по стопам подруги, у которой в этот же период умерла бабушка. О чем та более никак не скорбела. Лишь о потраченном времени в пустых надеждах оттянуть неизбежное. Сейчас она твердо решила для себя, что не стала бы так пытаться вырвать свою вторую мать из лап смерти, зная, чем обернутся ее благие намерения. Не позволила бы себе пасть так низко, если бы была убеждена в том, что все напрасно. Но отныне путь назад был закрыт. Ежедневная ломка вынуждала ее каждый вечер отправляться на заработки для покупки новой дозы, что не давало ей вырваться из этого порочного круга.

Время шло. Образ жизни накладывал на нее свои отпечатки, и потенциальные клиенты видели это, отказываясь платить повышенную цену за товар, который этой цене не соответствует. Приходилось дешеветь, несмотря на сопротивление остатков давно затоптанной гордости. Не обошла ее и проблема, весьма распространенная в ее профессии: полиция. А точнее, один из представителей стражей порядка, который, явно пользуясь своим служебным положением, давал ей выбор: либо выплачивать штраф космической величины, либо бесплатно оказывать ему свои услуги. И она соглашалась. Раз за разом. В конце концов, когда наглость доблестного милиционера дошла до того, что тот стал ежедневно поджидать на ее излюбленных точках, чтобы вновь предложить свой неширокий выбор, она приняла для себя тяжелое решение: вернуться в родной город.

Вскоре она узнала, что Лерочку нашли в какой-то прокуренной однушке, где та с вечера до обеда следующего дня пролежала под столом в луже собственной рвоты, после очередной гулянки, где она и поймала свой последний передоз, на пороге которого давно стояла.

Смерть подруги нисколько не огорчила нашу героиню, хотя она и понимала, что ее, скорее всего, ждет та же участь. Она вошла в двери этого черного бизнеса еще совсем юной и невинной девочкой, только переступившей порог восемнадцатилетия. А теперь ей уже целых двадцать шесть, и порой она удивлялась тому, почему Бог, или кто-то там еще, продолжает держать ее на этом свете? Почему не подарит ставшее таким желанным забытье?

Те же мысли терзали ее и сейчас, когда она плелась по грунтовке на окраине какого-то заброшенного села после знакомства с тремя крепкими кавказцами в недешевом автомобиле на трассе у города. Она что-то помнила еще с самого вечера. То, как машина остановилась напротив нее, а волосатая рука поманила на заднее сиденье, куда она и присела в компанию к такому же смуглому пареньку. Впереди, вероятно, сидел отец, а рядом его друг. Всё, что она поняла сквозь терзающие барабанные перепонки басы и хриплый смех с передних мест – это то, что у паренька сегодня день рождения и пора бы ему уже по-настоящему стать мужчиной. Тут она принялась поглаживать парня по бедру, ведь ей еще Феликс в свое время говорил, что с клиентами нужно вести себя так, чтобы они на момент их близости забыли о том, кто она есть на самом деле. А дальше всё как в тумане. Она даже не знала, со сколькими из компании ей пришлось… хотя это и не волновало ее. За все эти годы с кем и как она только не пробовала…

Она уже давно прибыла к бетонному кольцу, и стояла, глядя в поблескивающую далеко внизу черную воду.

– Может быть теперь? – задала она вопрос во тьму, после которого перекинулась через край так, что на поверхности осталась лишь нижняя часть туловища, на которой она повисла, и ноги, которыми она намеревалась совершить свой последний толчок. Но вопреки желанию своей обладательницы ноги остановились, а тело поспешило выбраться из колодца. Не в силах больше сдерживать слезы, она в голос зарыдала, осев на землю и уперевшись спиной в холодный камень.

– За что мне все это?! – давясь слезами, взвыла она. – Я не заслужила всего этого! За что, Господи… ну почему? Почему я такая трусиха? Почему не могу сделать всего один шаг?!

– Если бы я только могла все вернуть… я бы… я бы все отдала… Слышишь, сволочь?! Верни все назад, или дай мне силы совершить, наконец, этот долбанный прыжок! – но лишь ветер, разошедшийся по полю морской волной, был ей ответом.

– Пожалуйста… – уже без сил проговорила она, припав к холодному камню руками, спрятав в них лицо, – я ведь просто хочу прожить нормальную, счастливую жизнь…

Но вскоре, когда звуки собственных рыданий стали тише, до слуха ее донесся едва различимый голосок, мычащим заунывным тоном протягивающий строки какой-то детской песенки. Трудно было понять, кому именно принадлежал этот голос: ни женский, уж слишком хорошо в нем чувствовалась скрипучая хрипотца, но и вряд-ли мужской – больно писклявый. Сама интонация казалась похожей на какую-то шутливо-старушечью. Как у сердобольных бабулек, нянчащих своих внучат.

– Как красиво… – будто загипнотизированная, не замечая всей абсурдности сложившейся обстановки, проговорила она, затаив дыхание.

– Спасибо. Шлюха, – слово, добавленное после небольшой паузы грубым басом, точно обухом огрело по затылку. Но как только цепи мимолетного страха, окутавшего ее, спали, а разум осознал происходящее, она не бросилась тотчас бежать, а, напротив, почти полностью ввалившись в колодец, со всей силы и с какой-то невиданной доселе злобой выкрикнула в черный проем:

– Я не шлюха! – в ответ до ее ушей донеслось насмешливое хихиканье, отражающееся эхом из темноты колодца.

– Кто же ты тогда? Ведь это то же самое, если бы свинья злилась на то, что ее называют свиньей. Вы, шлюхи, все такие забавные? – голос стал заметно выше, и даже каким-то издевательским.

– Послушай, умник, людей зовут по имени! И я не шлюха, а Моника!

Девушка вздрогнула, когда ночную тишину разрезал заливистый истерический смех.

– Мо- как?! – было слышно, что колодезный собеседник сейчас будто вытирал слезы, выступившие от несдерживаемого хохота. – Это слово тебя должно оскорблять больше, чем безобидное “шлюха”. Как вообще можно додуматься до подобного имени, которое сразу бы говорило о том, кто ты есть на самом деле? И какого, позволь спросить, уважения ты ждешь, если для себя самой ты стоишь наравне с грязью у этого колодца?

– Послушай, ты, говна кусок, имей хотя бы банальную совесть, пока я не спустилась прямо к тебе и не расцарапала твою наглую рожу! – на дне, среди отблесков воды сверкнули два огонька то-ли желтого, то-ли зеленого цвета. Вся злость мигом сошла на нет, а затуманенный рассудок, наконец, осознал всю ненормальность и невозможность самого этого разговора и всей ситуации в целом.

– И как же мне тебя называть? – донесся из глубины понизившийся голос, в котором слышались хорошо скрываемые раздражение и злость.

– Ю…Юля, – уже без прежней пылкости, а робко и стыдливо, словно школьница, застуканная с сигаретой в туалете, проговорила она.

В воздухе повисла длительная, вязкая тишина, нарушаемая участившимся биением девичьего сердца.

– Хорошо! – с наигранной живостью ответил голос. – Так чего же ты хочешь, Юля? – некто особенно, по-шутовски, выделил последнее слово.

– Хочу? Я? – с недоумением повторила она, как вдруг в памяти всплыли слова, сказанные ранее, ее мольбы, адресованные кому-то или чему-то, на чей ответ она явно не рассчитывала.

– Кто ты? – сорвались с дрожащих губ простые, но вместе с тем и такие пугающие во всей этой ситуации слова. Из глубины раздались тихие, почти детские смешки, но вдруг прежний надломленный голос вернулся.

– Извини, дорогуша, но этот маленький пункт не учитывается в нашем знакомстве. Да и имен у меня много. Боюсь, и ночи не хватит, чтобы перечислить их все. Поэтому лучше давай перейдем к делу. Ты ведь именно поэтому и не бросилась бежать, только оказавшись здесь. Да-а, – довольно протянул голос. – Ты все еще надеешься, что кто-то сможет исполнить твое маленькое желаньице. Ну так не стесняйся же, давай, загадай его...

Юля наконец осознала, где сейчас находится и что только здесь она сможет изменить свою судьбу, которая в какой-то момент явно пошла не в том направлении. Но теперь все разрушено. Нет ни малейшей надежды на светлое будущее, если начинать его с данного этапа ее жизни.

– Верни все назад. Одиннадцатый класс. Май. Обещаю, я пошлю Лерочку куда подальше! Больше никогда не прикоснусь к наркотикам! Если нужно, я даже плюну на здоровье бабушки, только прошу, позволь мне начать все заново! Я не заслужила того, что со мной случилось! Все это неправильно! Недоразумение! Ошибка!

Ответа не последовало. Вскоре это молчание стало походить на ту самую неловкую паузу, когда оба не находят, что ответить. И хоть своего собеседника она не видела, да и не горела подобным желанием, но за себя могла с уверенностью сказать, что в данный момент она чувствовала именно это.

– Почему ты молчишь? – аккуратно, собрав всю смелость в кулак, задала она вопрос, склонившись над черным зевом колодца.

– Да вот думаю, не забросить ли мне тебя лет на пять вперед, когда наркота заменит тебе завтрак, обед и ужин, а твоя протухшая дырка и бесплатно перестанет интересовать даже самого законченного сорокалетнего девственника… – ошалев от подобной перемены в настроении своего собеседника, она хотела что-то возразить, но сумела подавить вспыхнувшие эмоции, понимая, что сейчас не время.

– А как все начиналось, да? – продолжал голос. – Перед сколькими ты в свои семнадцать хвостом вертела? Чтобы они добивались тебя? Подарочки, кафе, ресторанчики… Хотела хер подлиннее, да кошелек потолще? И как все забавно обернулось… Помнишь того паренька… Влад, вроде бы? Или… Ай, плевать на этого жирного, очкастого нищука со школьного выпускного! Помнишь, как ты на его неуверенное предложение станцевать, жестоко унизила его на глазах у всех, и его престарелой мамаши в том числе. Он вскоре повесился, а у матери, как она сынка в петле-то нашла, сердце и не выдержало. Вот так… Что, ты по-прежнему будешь считать себя невинной овечкой?

– Как ты узнал? – открыв от изумления рот, лишь сумела выдавить из себя она. Но вдруг прежняя ярость обожгла ее изнутри.

– Хочешь, чтобы я плюхнулась на колени и стала ныть о том, как мне жаль? Хрен тебе! Слышишь? Этот Влад был слабаком, и раз он так поступил, значит, действительно был недостоин жизни и вполне заслужил то, что получил в итоге! Истину твердил Дарвин: выживает сильнейший. А Влад, судя по всему, явно таковым не был.

– Забавно это слышать от той, что еще совсем недавно свешивалась в темноту старого колодца, в надежде совершить то же самое, – загадочный собеседник заметно повеселел, словно все это время питался ее эмоциями.

– Во первых, я все же одумалась. Это было просто секундное помутнение. А во вторых, не смей сравнивать мелочные загоны пубертатного закомплексованного жирдяя, которому девка не дала, и мою поломанную жизнь, превратившуюся в сущий ад после всего лишь одного неверного шага.Так что если ты ждешь от меня какого-то раскаяния или чего-то подобного, то…

– И в мыслях не было! Напротив. Мне нравится твоя позиция. Именно! Все эти проблемы мелочных людишек и гроша ломанного не стоят! Так что продолжай…

– В сравнении с моими – уж точно. Пережив то, что довелось мне, невольно начнешь смотреть на проблемы других свысока.

В ночном воздухе повисла вязкая тишина. Даже ветер перестал разводить шумные волны по траве.

– Значит, ты хочешь вернуть все назад? – задумчиво хмыкнуло нечто внизу.

– Да! – она почти выкрикнула это слово, но тут-же опомнилась, – пожалуйста… я обещаю, что достойно проживу эту жизнь…

– Время, увы, вспять повернуть не получится. О таком даже глупо было думать. Но…

– Что? – ответ не последовал, от чего девушка вновь заглянула в поблескивающую черноту. – Что “Но”?!

Вдруг внизу раздался громкий всплеск. Юля отшатнулась от края колодца, а ноги отчаянно взмолили о том, чтобы броситься в бегство. Но она не смела ступить ни шагу назад, понимая, что и бежать-то ей, собственно, некуда. Все последние годы стали походить на дурной сон, проводимый в сплошных скитаниях, оканчивающихся в прокуренных салонах фур дальнобоев. Особенно после того, как она превратила переданную бабушкой в наследство квартиру в самый настоящий притон, где вместе с ней делили кров такие же обездоленные и падшие со всех уголков города. Она и сама не знала большую часть из своих жильцов, но и не возражала, даже когда прямо у нее на глазах происходили самые настоящие непотребства. Она знала, каково им, и не могла винить за всю их убогость, ведь и сама была ненамного лучше их.

Тем временем из колодца стали доноситься мокрые поднимающиеся шлепки. Когда звуки приблизились к самому краю, тучи, плавающие по мрачному небу, услужливо закрыли собой яркий свет луны, погрузив во тьму дорогу, колодец и то, что вылезло из него, с грохотом перевалившись через край и уже, быстро, словно большая змея, ползущая к своей жертве, застывшей на месте каменной статуей, не в силах раскрыть спасительные веки, которые, как и тучи на небе, старались уберечь и без того расшатанную нервную систему от ее окончательного отказа. В нос ударил запах болота и сырой земли.

– Я смогу дать тебе новую жизнь, – голос с каждой секундой становился все менее похожим на человеческий, приобретая какие-то потусторонние черты. – Жизнь, в которой ты никогда не будешь знать сегодняшних проблем и станешь свободна, во всех смыслах этого слова.

– Прошу… – умоляющим голосом проговорила она.

– Что-ж… Я исполню твое желание. Но, разумеется, ты должна была догадаться, что не просто так, а за небольшую, чисто символическую плату…

– М..моя д..душа? – по-прежнему не открывая глаз, пролепетала Юля, как вдруг смрадное дыхание вперемешку с истеричным хохотом ударило ей прямо в лицо.

– Нет, душу оставь себе, – когда дьявольский смех прекратился, ответил ей голос. – Что такое душа? Можно ли ее потрогать? Нарезать? Съесть в конце концов? Во всяком случае, уж точно не твою. Нет… мне нужно кое-что более материальное…

– И… что же это? – едва различимым шепотом спросила она.

– Нечто… очень важное для меня. И то, за чем я приду к тебе годков, скажем так… через десять.

– Десять? – недоверчиво переспросила Юля.

– Именно.

– Я согласна, – без колебаний выпалила она, вот только ее собеседник не слишком торопился продолжать разговор, судя по всему, растягивая удовольствие, в его извращенном смысле.

– И знай: я не потерплю обмана. Поэтому лучше молись своему Богу, – после продолжительной паузы добавило существо, – чтобы то, за чем я к тебе приду, было в порядке, когда этот день настанет.

– Я все сделаю! К..клянусь!

– Чудно… – проурчал довольный, как у сытого удава, голос. – Что-ж, тогда предлагаю… поцелуй, для закрепления нашей маленькой сделки.

– Что?! – будь бы у нее сейчас открыты глаза, она бы непременно распахнула бы их от возмущения. Но веки по-прежнему были так крепко стиснуты, что даже раскрой она их сейчас: перед глазами еще минуту бы стояла темнота и мерцали разноцветные звездочки.

– Делай, как говорю, шлюха! – раздраженно рявкнуло существо, заставив девушку медленно склониться. Не успела она осознать произошедшее, как холодная, мокрая и скользкая рука обхватила ее затылок, потянула вперед, и пара толстых, словно две насосавшиеся крови пиявки, губ впились в ее рот, а внутрь проник длинный и холодный язык. Вдруг из пасти существа вырвалось что-то крупное и скользкое и быстро побежало вниз по пищеводу. Как только это произошло, тварь отпустила ее, и девушку тут-же одолели рвотные рефлексы, а ночное безмолвие нарушили звуки частых плевков.

Существо, подминая траву, поползло обратно к колодцу.

– Десять лет, – донеслось до слуха девушки. – Помни, – после этих слов раздался громкий всплеск, а вокруг воцарилась могильная тишина.

Она, наконец, открыла глаза. Луна вновь освещала окраину неизвестной заброшенной деревушки. Стоящий у колодца силуэт содрогался то-ли от беззвучных рыданий, то-ли от нахлынувшего беспричинного смеха. Но вскоре мир начал стремительно терять все свои темно-синие краски, уступив место сплошной блаженной черноте.

Открыв глаза, ее взору предстал пожелтевший, некогда белоснежно-белый потолок ее квартиры. Она и не догадывалась, каким образом могла попасть сюда, но ударивший ее обоняние отвратительный коктейль из смешанных запахов мочи, перегара, протухшего мяса и еще чего-то кислого и едкого, вмиг отбил желание думать о любых проблемах, кроме тех, что непосредственно сейчас касались ее. И “касались” в самом прямом смысле этого слова. Она лежала в своей постели, придавленная с двух сторон полумертвыми телами. С трудом протиснувшись между ними, она встала на ноги, узрев самый настоящий бомжатник, в который превратилась ее квартира. В который она сама позволила ей превратиться.

На кровати, где она совсем недавно спала, раскинув ноги в сетчатых колготках, лежала красноволосая женщина в короткой джинсовой юбке и леопардовой блузке, вероятно, одна из Юлиных коллег по цеху. По другую сторону на боку спал бомж, закутанный в теплый зимний тулуп. Таким всегда одинаково холодно: что в январские морозы, что в июньский зной. У его головы по одеялу расползся широкий след рвотного пятна. Несмотря на то, что вся эта мерзость сейчас была на ее кровати, Юля облегченно вздохнула от того, что ему хватило ума лечь на бок, а не на спину: отстирать одеяло проще, чем объяснять полиции – откуда в твоей кровати взялся труп бомжа, рядом с которым ты еще и проспала целую ночь. Она окинула взглядом всю комнату, в которой мертвыми телами развалились не менее десятка ее временных жителей: женщины легкого поведения, бомжи, двое лысых мужиков с забитыми тату руками, выглядывающими из-под растянутых полосатых маек. Они сидели у входной двери и были единственными, кто не спал, не считая Юли, и буравили ее своими колючими взглядами. Под окном, за которым уже занимался рассвет, обхватив обеими руками батарею, сидел парень, на вид не старше двадцати. По лбу из-под налипших волос ручьями лился пот, а тело содрогалось от сильнейшего озноба. Покрасневшие глаза с навернувшимися в них слезами безотрывно таращились расширенными зрачками на тусклый свет лампы, болтающейся над центром комнаты. И вдруг необъяснимая злость охватила ее разум на свою “семью”. Да, именно семью. Несмотря на то, что никого из них Юля не знала, эти асоциальные элементы общества всегда были рядом, и одним лишь своим присутствием давали ей такое нужное ощущение того, что она находится не на самом глубоком дне этого мира и что падать еще есть куда. Они были той самой тонкой ниточкой, оберегающей ее шею от веревки. Но сейчас она была готова собственноручно каждого из них сунуть в петлю, только бы не видеть эти обреченные лица.

– А ну вон! – истерично закричала она, подбегая к кровати, расталкивая спящих. – Слышите?! Все вон!

Видя, к чему идет дело, уголовники у двери поспешили незаметно ретироваться.

– Эй, подруга, ты нормальная вообще, да? – щурясь одним не заплывшим глазом, заспанным и прокуренным голосом возмутилась проститутка. Бомж сквозь храп просипел что-то невнятное, но вскоре продолжил свой этиловый сон.

– Все немедленно убирайтесь из моего дома! – заявила она тоном, не терпящим возражений

– Ишь, цаца нашлась, давно была на нашем месте? – огрызнулась гостья, не собираясь вставать с кровати.

– И больше не хочу, поэтому валите по-хорошему, пока я ментов не вызвала! –. последний аргумент возымел нужный эффект, ведь ночная бабочка тотчас заерзала на месте, в поиске своих вещей.

– Сама же завтра и позовешь обратно. А я чисто из вредности не соглашусь вернуться сюда, – застегивая молнию на высоких сапогах, пробормотала женщина.

– Это мы еще увидим. Давай, пошевеливайся!

– Овца, – уже находясь за порогом квартиры, бросила через плечо проститутка, громко хлопнув дверью.

Не меньше часа Юля потратила на то, чтобы выпроводить полумертвые тела из своего жилья, попутно минуя горы пустых бутылок, ампул и использованных шприцев. Большинство смирно приняли свой вердикт на выселение из их временного пристанища, но некоторые были решительно против того, чтобы уходить, так что несколько раз чуть не пришлось пускать в ход кулаки. Последним стал парень-наркоман. Было непонятно, как он вообще отнесся ко всему этому. Он не был в состоянии не то чтобы идти, но даже просто держаться на ногах. Так что ей пришлось тащить его, подхватив под руки, и молиться, только бы он не скопытился прямо здесь. Но, к счастью для Юли, все прошло удачно, а что будет с торчком за пределами ее квартиры – уже не ее проблемы.

Вдруг на нее накатило осознание, что с того самого момента, как она очнулась – ее не мучила жуткая боль в мышцах и костях, требуя очередную дозу, как это происходило каждое утро все последние годы. Не было ни намека на судороги, тошноту или рвоту, словно кто-то очистил ее, мановением ладони излечив от страшной зависимости. Она вытянула вперед руки и обнаружила, что на них не осталось и следов недавней падшей жизни: ни синяков, ни свежих отметин, ни старых шрамов. Чисто. Будто весь тот продолжительный кошмар все это время происходил не в ее жизни. Но обстановка в квартире напоминала о том, что подобные чудеса не случаются на пустом месте. И вдруг память пронзили мелькающие обрывки из сегодняшнего сна. А сна ли? И какой будет цена за это чудо?

Недавнее ликование внезапно сменилось горькими слезами, повалившими из глаз. Она поспешила прикрыть их руками и, оперевшись спиной о дверь, стала медленно оседать на пол. Ей хотелось просто придвинуть колени к себе, прильнуть к ним лицом, как она часто делала, и хоть ненадолго спрятаться от всего этого безумного мира. Но что-то не позволило ей воплотить задуманное в жизнь. Она открыла покрасневшие глаза, после чего лицо ее исказилось гримасой ужаса. Ее взору предстал огромный живот женщины минимум на седьмом месяце беременности. Болезненный спазм стиснул желудок, заставив ноги вскочить и понестись в туалет. Когда она склонилась над жерлом унитаза, ее немедленно одолела несдерживаемая обильная рвота, покидающая организм, сопровождающаяся отвратными звуками вперемешку с рыданиями и безумным смехом, абсолютно неуместным в этой ситуации.

Когда внезапный порыв прекратился – она смыла мерзкую массу, вырвавшуюся из ее рта, и только развернулась к выходу, как ее согнуло пополам от сильнейшей боли. Она попыталась дотянуться до дверной ручки, но спазм повторился, заставив ее исторгнуть оглушительный вопль, отражающийся от кафельных плиток небольшого помещения. Ощутив, как под ногами натекла лужица крови, она принялась усердно барахтаться в ней с тщетными попытками подняться, но каждый раз терзающая боль сбивала ее с ног. А когда она почувствовала, как что-то медленно выходит из нее, сил уже не осталось ни на что, кроме как надсадно кричать, сотрясаясь от собственных рыданий. Но вскоре все закончилось, а тесное помещение заполнил громкий младенческий крик. Скуля от своей беспомощности, Юля все-же решилась посмотреть вниз, где между ее ног, в крови барахталось отвратительное существо, напоминающее человеческого младенца, только почти вдвое меньше. Вся кожа была темно-серой, покрытая тонким слоем мерзкой слизи. Когда крик стихал, на шее раскрывались три пары жабр, чтобы вновь разразиться оглушающим воплем, сопровождаемым шлепаньем по полу перепончатых рук и маленького сомовьего хвоста. Вдруг уродец повернул свое деформированное лицо в сторону матери, и из крошечного носа вырос пузырь из слизи, который, раздувшись до большего размера, чем сам нос, с чавканьем лопнул. Лицо младенца исказилось, будто он съел целый лимон, губы задрожали, и из груди вновь полился мерзкий крик.

– Нет! – Юля обеими руками обхватила горло существа и надавила так, что пальцы прошли под жабры. Вопль в тот же миг оборвался.

– Замолчи! Замолчи! Пожалуйста, замолчи! – повторяла она, не ослабляя хватки, при этом отводя лицо в сторону, не в силах смотреть на чудовищного младенца.

– Замолчи… Только замолчи… – и он молчал. Может минуту, а может и целых две. Он молчал, а перепончатые ручки больше не бились по окровавленному полу в конвульсиях, а крошечное скользкое тельце больше не дергалось, мотая из стороны в сторону хвостом. Когда способность хоть как-то мыслить частично вернулась к ней, кровь на полу уже загустела, а пальцы до сих пор оставались загнанными под жабры чего-то гротескного, необъяснимого, не созданного для жизни в нормальном, человеческом мире. У нее не было к этому никаких естественных чувств, разве что как к какому-то извлеченному из нее паразиту вроде аскариды или чего-то подобного. Не глядя на окоченевшее тельце, она брезгливо схватила его за хвост и понесла к унитазу. Все также, не отрывая взора от потолка, она опустила трупик в воду и принялась отчаянно, голыми руками заталкивать его вглубь, хвостом вперед. Наконец послышался заветный булькающий звук. Вздох облегчения вырвался из груди, и она на всякий случай еще раз нажала на кнопку смыва.

Теперь всё осталось позади. Да, за ее спиной до сих пор стояла большая лужа крови, а стены и дверь оставались измазанными темно-красными разводами. Но это ничего. Хуже, чем подобная дикость, которую ей довелось сегодня пережить, больше точно не будет. Кровь отмоется, квартира уберется, а там и новую, лучшую жизнь начать можно. Тем более, что до сих пор ей ни разу не хотелось ни покурить, ни уколоться. А значит, у нее, наконец, появился второй шанс. Шанс, которого она так долго ждала и которого теперь ни за что не упустит.

Десять лет спустя

– Как доберешься – набери мне, чтобы я не волновалась, – проворковала она, заботливо затягивая галстук на мускулистой шее.

– Юль, ты же меня знаешь, – как можно беспечнее ответил он, наконец, справившись со злосчастными пуговицами на запястьях белой рубашки.

– Именно поэтому и напоминаю. Ведь за своими делами ты постоянно забываешь о такой, казалось бы, мелочи.

– Сегодня не забуду, – он отстранился от нее и развел руки в стороны. – Как я выгляжу?

– Как всегда – супер, – без доли лукавства ответила она.

– Ладно, я побежал, – он приблизился и спешно коснулся губами предусмотрительно подставленной щеки. – Не скучай тут без меня.

Юля осталась одна, как это часто и стало происходить в последнее время. Такой расклад ее устраивал. Макс хоть и был понимающим мужчиной, но даже ему она не могла открыть все мрачные тайны своего темного прошлого. И речь здесь не о совсем уж диких этапах ее биографии, а просто о том, кем она была и чем зарабатывала на свой хлеб и не только. Вообще вся та грязь не касалась ее сейчас. То была провинциальная девчушка с большими планами на жизнь, павшая жертвой своих амбиций. А она – роковая столичная женщина, всю жизнь преследуемая удачей, где бы она не находилась. Еще в самом начале своего пути она два раза умудрилась выиграла в лотерею, второй из которых оказался достаточно крупным для того, чтобы продать свою, а точнее бабушкину, квартирку, и самой махнуть в столицу для покорения новых вершин.

Здесь-то она позже и встретила Макса – перспективного молодого человека, который в свои тридцать три уже был владельцем небольшой сети ресторанов. Ни через месяц, ни через год, ни даже через семь лет брака он так и не узнает, кем была его “та самая” всего пару лет назад, до их встречи. Детей они не стали заводить по Юлиной инициативе. Макс вначале удивился подобному решению, но в целом спокойно принял его. В последующем, даже когда ее жизнь совсем уж наладилась, она не стала сидеть сложа руки и открыла благотворительные фонды помощи наркозависимым и женщинам, пострадавшим от занятия проституцией. Макс рьяно поддерживал ее во всех начинаниях, хотя и не понимал причин для подобных порывов у своей супруги. Но Юля была благодарна ему за то, что он не навязывался с расспросами, и за финансовую помощь, оказываемую им. Хотя в этих делах для него были важнее собственные интересы и очки репутации, которые приносила ему подобная деятельность.

Юля еще какое-то время стояла у окна их с Максом квартиры, за которым по серому небу плавали хмурые тучи. Провожая взглядом казавшийся крошечным с такой высоты силуэт, исчезнувший в салоне черного автомобиля, она сотню раз успела укорить себя за то, что не смогла всучить мужу зонт.

Когда машина скрылась за ближайшим поворотом, Юля отправилась на кухню, по пути нажав на пульте случайную кнопку, после чего тихую квартиру заполнил голос диктора какой-то документалки, на которую женщина не взглянула и краем глаза. Взяв со стола блюдце с яблоками, она принялась усердно отмывать их от невидимой грязи, обдавая струей ледяной воды.

– “Черная мамба”, – послышался голос диктора из спальни. – “Ни одно из самых опасных животных Африки не вызывает такого ужаса, при его упоминании. Вторая по размерам, после королевской кобры, обладает одним из самых смертоносных ядов в мире. Дозы, вводимой при одном укусе, запросто хватит для того, чтобы отправить пятнадцать взрослых мужчин на тот свет…” – Юля неосознанно усилила напор воды из крана, с каждой секундой все усерднее растирая фрукт.

Внезапно яблоко выскользнуло из рук и упало прямо в раковину.

– “У мамбы отличное зрение, которое помогает следить за жертвой, пока змея подкрадывается и готовится к броску”, – голос на время замолчал, оставив лишь льющийся из динамиков телевизора звук напряженной музыки.

Юля медленно поднесла руку к, наполовину скрытому водой, спелому наливному яблоку. По загадке для нее самой, ладонь будто противилась, и, как приговоренный идет на эшафот, она осторожно двигалась к фрукту. Вдруг непонятно откуда в ноздри ударил гнилостный и затхлый запах чего-то знакомого. Чего-то вроде болота или зацветшей реки. Не представлялось возможным определить, откуда шла вонь, но она с подозрением покосилась на слив раковины, который яблоко, будто приманка, закрыло собой. Секунду помедлив, ладонь резко обхватила фрукт и, попутно силясь унять непонятно откуда взявшийся мандраж, подняла его над водой, спешно бросив в блюдце к уже вымытым. Только она взяла их, чтобы перенести на стол, как вдруг кухню озарил яркий всполох молнии, за которым последовал оглушительный раскат грома, сотрясший стены квартиры. Блюдце выпрыгнуло из дрогнувших рук, с дребезжащим звуком упав на пол, а яблоки разметались по кухне, заставив Юлю вовсе не по-женски выругаться.

– А ты к тому, что тупая еще и криворукая шлюха, – звонкий насмешливый голосок прозвенел будто отовсюду, от чего по плечам и спине забегали толпы ледяных мурашек.

– Я не шлюха! – как и в прошлый раз хотела запротестовать она, но сегодня эта попытка вышла довольно жалкой и прозвучала скорее как оправдание.

– Как скажешь, – отразилось от стен беззлобное эхо. – В конце-концов, шлюха ты или нет – по счетам все-же заплатить придется.

– Пошел ты! Я нихрена тебе не должна! Всего, что у меня есть, я добилась сама!

– В отличии от вас, людей, я всегда исполняю свою часть сделки. Ты же нарушила ее в самый первый день. Я хотел закончить все уже тогда, но не стал… и знаешь, я рад, что подождал. Тогда тебе было нечего терять. Зато теперь… я с большим удовольствием заберу у тебя все, что когда-то дал.

Раскиданные по полу яблоки взмыли вверх и повисли там, словно снежинки в зимнем фильме, поставленном на паузу. Сама не зная зачем, но она насчитала все семь фруктов, с каждого из которых стекали, барабаня по полу, капельки воды. Казалось бы, за прошедшее время они должны были давно уже высохнуть, но вода все не кончалась, словно бы вся влага покидала несчастные яблоки не только снаружи, но и изнутри. А проклятое “кап-кап” все не стихало, давя на слух не хуже отбойного молотка.

Вдруг яблоко, находившееся к ней чуть ближе всех остальных, слегка повело назад, после чего, сорвавшись с места, оно, точно камешек, выпущенный из рогатки, устремилось вперед. Юля, все еще не веря в происходящее, даже не успела прикрыть лицо руками, и яблоко со всей силы влетело ей прямо в нижнюю губу. Удар оказался что надо, точно хук опытного боксера, от которого женщина вмиг была свалена на землю. Вдруг все оставшиеся фрукты, будто тетивы лучников по приказу средневекового командира, оттянулись назад. Видя, к чему идет дело, она сжалась в комок, закрыв голову руками. Некто залился своим мерзким смехом, а болезненные удары один за другим посыпались на нее так, что она на секунду ощутила себя тем самым неудачником, которого хулиганы-старшеклассники избивали ногами за школой после уроков. От подобного сравнения она еще сильнее сжалась, припав щекой к небольшой лужице крови, натекшей из рассеченной губы.

Когда последний фрукт с шумом откатился от нее, она затравленно выглянула из своего импровизированного укрытия. На кухне было тихо. Даже голос, все это время наполнявший помещение, наконец, умолк, хотя она и знала, что, вероятно, ненадолго. Встав и оглядев ушибленные руки и ноги, на которых в скором времени должны будут появиться большие синяки, она пошла к ближайшей двери, в спальню. Только ладонь потянулась к ручке, как за спиной послышался противный металлический скрежет. Она резко обернулась и узрела, как из подставки для столовых приборов вверх взмывают вилки и ножи, образовывая смертельный рой, готовый ужалить в любой момент. Когда кухонная утварь, во всем составе повисшая в воздухе, вдруг подалась назад, Юля за долю секунды метнулась к двери и, не теряя ни мгновения, рванула ручку на себя, укрываясь спасительным деревом, точно щитом. Едва она успела провернуть свой маневр, как ее укрытие сотряслось от множества одновременных ударов. Три длинных кухонных ножа прошли навылет, остановленные лишь рукоятками, уперевшимися в древесину с той стороны.

Кто-то в наступившей тишине недовольно хмыкнул, а она, тяжело выдохнув, развернулась к дверному проему, собираясь покинуть столь опасную кухню, но не успела она сделать и шагу, как дверь, еще совсем недавно спасшая ее, с размаху огрела ее прямо в висок. С шумом рухнув на пол, она забилась, словно в припадке. Сквозь жуткий звон в ушах до нее доносился надрывный, злорадный хохот. С трудом ей все-же удалось сориентироваться в пространстве. Она приложила руку к голове, а убрав, обнаружила, что ладонь была вся испачкана кровью. Кое-как поднявшись в согнутое положение, она взялась за ручку двери, ведущей в спальню, и пару раз дернула ее. Заперто. Она оглянулась. На другом конце кухни все еще оставался единственный открытый путь – в прихожую.

Согнутая пополам, вся в крови, избитая и униженная, она со всей доступной на данный момент скоростью ковыляла к своему, хоть и весьма смутному, но шансу на спасение, стараясь не отвлекаться на нестерпимый жуткий смех твари, которую все это, похоже, очень забавляло. Не обращала она внимания и на боль, разлившуюся по всему ее телу. Еще никогда ей не хотелось так жить, как это было сейчас. А этот ублюдок знал, когда нужно прийти. Он даже не дал ей во всю насладиться жизнью, только ощутить ее вкус. Вкус жизни, которой она никогда прежде не знала. А теперь, когда она собралась распробовать ее, он пришел все у нее отнять. Ну уж нет! Только не сейчас! Если понадобиться, она будет зубами и ногтями хвататься даже за малейший шанс на спасение!

– Да! Беги, сучка! Беги! – словно из-под толщи воды орал ей вслед надломившийся голос.

– “Черные мамбы – активные охотники, предпочитающие выслеживать и преследовать добычу, а не сидеть в засаде…” – доносилось из спальни усилившееся звучание.

Она беспрепятственно покинула кухню. Но как только это произошло, и она очутилась в начале длинного коридора – все двери одна за другой стали закрываться, в том числе и та, что была у нее за спиной, отрезав тем самым путь к отступлению. Открытой оставалась лишь узкая дверца туалета с заманчиво горящим внутри теплым светом, но и она уже угрожающе дрожала, готовая захлопнуться в любой момент. Ни секунды не размышляя, она как можно быстрее направилась туда. На протяжении всего ее пути со стен слетали рамки с фотографиями, разбивающиеся о ее спину и плечи, загоняя осколки в податливую плоть. Декоративные растения хватали ее длинными стеблями за ноги, обдирая кожу колючками и шипами, путались в волосах, вырывая целые клоки.

Она спешила, не видя перед собой никаких препятствий – только заветную дверь, грозившуюся вот-вот закрыться. Вот до спасения остается каких-то два шага. Затем один… из дальней части прихожей в нее летит обувь. Ее высокий замшевый сапог на всей скорости прицельно загоняет длинный каблук под коленную чашечку, а затем и спортивный кроссовок Макса влетает ей прямо в живот. Другая на ее месте непременно сдалась бы еще в начале этого пути. Но не она. Несмотря на дикое желание, засевшее где-то в подкорке, просто свалиться на пол и сдаться, плюнув даже на то, что с ней будет потом, она продолжала свой тернистый путь к спасению, терпя все испытания, что на нее обрушивал зловещий некто. Уж в чем, а в этом у нее был опыт. Именно благодаря терпению и железной воле, она сейчас, едва стоя на ногах, и ввалилась в свое последнее убежище. Только оказавшись в этом тесном помещении, изувеченная женщина, загнанная в угол, с силой захлопнула дверь и заперла ее на щеколду.

– “Охота сорвалась, возможно теперь эта мамба не скоро увидит следующую добычу.” – послышался слегка разочарованный голос диктора.

Находясь в относительной безопасности, она не смогла отказать себе в удовольствии уколоть своего мучителя.

– Что, съел?! Урод… – но ответом ей послужила тишина, воцарившаяся в квартире c хлопком двери.

Съехав на пол, она позволила, наконец, вздоху облегчения вырваться из груди. Теперь остается только ждать. Вечером Макс вернется с работы и… и наверняка найдет выход из ее положения. Он всегда находит выход из любой ситуации и этот раз не станет исключением. Главное сейчас – держаться.

Вдруг в унитазе что-то громко забулькало. Она приподнялась с пола, но не обнаружила ничего необычного. Обернувшись к двери, она осторожно отодвинула щеколду, как вдруг позади послышался звук сливающейся воды. Она посмотрела через плечо и увидела, как из унитаза выползают тонкие болотно-зеленые щупальца.

– Мамочка! – проскрежетал, отражаясь от стен туалета, голос ребенка с явными умственными отклонениями, оборвавшийся холодящим кожу дебильным смехом.

Завопив, Юля изо всех сил принялась дергать ручку, несмотря на то, что там, снаружи, могло скрываться нечто в разы ужаснее. Но все ее попытки отпереть злосчастную дверь оказались тщетны. Даже несколько крепких ударов плечом не спасли ситуацию, будто что-то массивное навалилось на нее с той стороны. Она обернулась, увидев разросшийся рой из щупалец, словно состоящий из нескольких десятков тех самых черных мамб. В то же время за ободок унитаза с мокрым шлепком ухватилась чья-то серая перепончатая рука. Она успела увидеть это прежде, чем лампа, озаряющая все своим тусклым светом, лопнула, оставив за собой лишь раскаленную докрасна нить у потолка. Через секунду безумные смешки и отчаянный женский крик слились воедино, затопив тесное помещение жуткими звуками адской симфонии, которые очень скоро сошли на нет. Только это произошло, как воцарившуюся в квартире мертвую тишину внезапно нарушила стандартная мелодия звонка, сопровождаемая вибрацией оставленного на кухонном столе телефона.

Эпилог

– Милая, я вернулся! – объявил о своем присутствии оживленный голос Макса.

Сбросив с ног ботинки и влетев в домашние тапочки, он пошел по коридору прихожей. С мокрых волос стекала вода, а влажная рубашка липла к телу.

– Ты что прибралась? Вот так сюрприз! – в квартире действительно царил образцовый порядок, словно перед праздником.

– Знаешь, надо было мне тебя послушать, – заходя в туалет, обратился он к стенам пустой квартиры. – На улице льет как из ведра.

В кабинке было темно, даже после того, как Макс пару раз надавил на кнопку выключателя. Пожав плечами, он оставил дверь открытой, впуская немного света из прихожей. Только он собрался сделать привычные дела, как вдруг заметил клок длинных, крашенных в блонд волос, свисавших с ободка унитаза. Во мраке было сложно разобрать, но Максу показалось, что прядь у самого основания пропитана чем-то бурым или темно-бордовым.

Поморщившись, он, будто забыв, зачем вообще заходил сюда, поспешил выйти. Он направился в спальню, озаряемую мертвенно-бледным светом телевизора, снял рубашку и присел на кровать, задумчиво глядя сквозь экран.

Вдруг ему на плечи легло что-то мокрое и холодное. Он дернулся, резко обернувшись. Но сзади на него, улыбаясь, смотрела Юля.

– А, это ты, – расслабившись, сказал Максим, – я не слышал, как ты вошла, – вдруг его взгляд нахмурился, когда он обратил внимание на стекающую со светлых волос воду и на мокрый халат, в который та была укутана. – Где ты вообще была?

– В душе, – спокойно, не убирая улыбки с лица, ответила она, обходя кровать и присаживаясь рядом, устремляя взгляд в синий экран телевизора.

– Странно… войдя, я не слышал, чтобы душ работал, – задумчиво, не отводя от супруги глаз, пробормотал он, – хотя… наверно, это просто дождь заглушил все звуки…

Макс внимательно всматривался в ее, по-прежнему бессмысленно улыбающееся в телевизор, лицо. Только сейчас он заметил слишком уж бледный цвет кожи своей жены.

– Я звонил тебе, как и обещал – вновь попытался завести разговор Макс, – ты была занята, да?

Вдруг взгляд ее, казалось, уставился в никуда, а нижняя челюсть съехала набок, как при инсульте. Еще чуть-чуть и можно было представить, что с нее вот-вот свиснет длинная нить слюны.

– Мамоч…– ее какой-то странный, на секунду надломившийся голос потонул в гулком раскате грома.

– Что? – непонимающе спросил Макс, неуверенно притронувшись к ее холодному плечу, от чего та резко повернула голову в его сторону, чуть не скрутив себе шею.

– Я думал, ты сирота, – он торопливо убрал от нее руки, после чего отстранился чуть ли не к самому концу кровати.

– Ах, да… – на лице ее расползлась миловидная улыбка. – Не обращай внимания. Все в порядке. Просто иногда находит что-то…

– Тяжело, наверное, терять родных? – участливо поинтересовался мужчина.

– Ты и представить себе не можешь насколько, Максим, – после этих слов комнату озарил яркий всполох молнии.

Максу показалось, что за ту долю секунды глаза его любимой блеснули каким-то то-ли желтым, то-ли зеленым светом. Но как только комната вновь погрузилась во мрак, на него по-прежнему смотрели привычные голубые глаза, пусть и слегка бледнее, чем обычно. Он придвинулся к ней, взял пульт и ткнул на кнопку, включив случайный канал, на котором рассказывали что-то о природе, развеивая любые мрачные мысли. Юля тоже устремила свой пустой взгляд на экран. Макс обнял ее мокрое, даже немного скользкое, тело и прижал к себе. На короткое мгновение ему показалось, что в нос прокрался какой-то странный запах. Он вновь посмотрел на нее, но она по-прежнему с легкой улыбкой наблюдала за происходящим на экране. Решив отбросить все дурные мысли в сторону, он откинулся на кровати и последовал примеру супруги.

За накрывшей его волной облегчения, Макс даже не почувствовал, как с мокрых блондинистых волос на него упало несколько холодных капель, от которых шел едва уловимый запах речной тины…