Отшельник Изумрудного Города

Глава 1. Изумрудный город.

Меня зовут Джон. Я родился в почётной английской семье, но очень скоро нам с семьёй пришлось покинуть семейное имение в дождливом Лондоне и переехать в не менее дождливый Санкт-Петербург. На удивление, в столице нас приняли очень тепло. Я получил права гражданства и среднее образование. С раннего детства я говорил на русском и почти не знал английского, поэтому недопонимания удалось избежать. В 1918 году, когда мне было 16, я пошёл учиться в Петроградские художественно‑учебные мастерские. Но за месяц до получения диплома в моей жизни появились странные мысли.

Осень, Петроград, 1922 год.

С каждым днём я чувствую себя всё хуже и хуже, но до получения диплома осталось совсем немного. Я знал свою проблему — общество. В какой‑то момент я заметил, что общество стало мне мешать. Я чувствовал себя одиноким и с трудом переносил толпу. Инициатором этого чувства стал раскол дружбы: мы стали слишком разными и постоянно конфликтовали друг с другом. Видимо, потеря единственного товарища стала точкой невозврата. Я заметил, что всё реже начинаю говорить и глубоко замыкаюсь в себе. Каждый день возвращался домой и только тогда чувствовал спокойствие и умиротворение, но, смотря в окно, не видел света, лишь серый пейзаж Петрограда. После получения высшего образования я навсегда хотел изолироваться от общества — настолько сильно оно мне мешало.

Ночью я лежал без сна и думал, чем займусь, когда останусь один на один с собой: буду рисовать и слушать музыку. Глядя на свои рисунки, я не преувеличивал их достоинств, а когда кто‑то мне говорил: «Ты гений», — я скромно отвечал: «Я простой парень, такой же, как вы». Я старался ни в чём себя не завышать. Из музыки мне больше нравились английские композиторы, из‑за чего мне часто говорили, что я странный, ведь никому, кроме меня, это не нравилось. Помню, как меня спрашивали: «Ты приехал из Лондона, можешь рассказать, как ты там жил?», — им действительно было интересно, каково это — жить в другой стране. Тогда я ответил одной фразой: «Я не помню родного города». Этой фразы достаточно, чтобы избежать так надоевших мне разговоров. Многие относились ко мне нейтрально: либо просто не общались и считали меня странным, либо общались, но мы не были друзьями. Я начал сомневаться в том, кому можно доверять, а кому нет. Хоть они не делали мне ничего плохого, я видел, как мои «товарищи» задевали остальных, а с некоторыми были особенно жестокими — валили на землю, забивали палками до потери сознания и забирали ценные вещи. Я никогда не делал того, чего от меня не требовали: только стоял в стороне и смотрел на мимопроходящих людей, за что со мной делились «добычей». Не скажу, что это было для меня чересчур; я равнодушно относился ко всем и считал это само собой разумеющимся. Но если меня посетили сомнения и ощущение опасности, возможно, я делаю что-то не так. И вот уже полгода я не брал в руки чужих денег и бумажников. В последний день учёбы настроение было намного лучше, чем в прошлые дни. Наконец этот день настал: мне вручают диплом, и я возвращаюсь домой. Кинув диплом на стол, я зашторил все окна и закрыл дверь — наступила звенящая тишина. Я лёг на кровать. Уже несколько месяцев я жил отдельно от родителей. Порой в доме было настолько тихо, что из него не хотелось выходить. В такие моменты хочется просто лечь на кровать, закрыть глаза и думать о вечном. Мои веки начали опускаться, и я увидел новый мир.

Я поднимаюсь всё выше и выше и стою на вершине горы. Вдали, среди бескрайних пустынь и голубого неба, я вижу свой Изумрудный Город — место, где я смогу изолироваться от всех, место, где меня никто не потревожит, место, где днём сияет ослепительное солнце, а ночью, в лунном небе, горит синяя звезда. Я знаю, что это место создано для меня, что если я войду в него, то в моей жизни будет больше света и радости. Я сел передохнуть на очередном спуске и начал задумываться о том, как буду там жить. После чего поднялся и пошёл навстречу ветру.

Зима, Петроград, 1923 год.

Прошло много времени с тех пор, как я отгородился от общества. Состояние было просто прекрасное: я сидел дома, включал расслабляющую музыку и рисовал. Иногда я открывал окно, чтобы рисовать с вдохновением от пейзажа. С того времени я почти ни с кем не общался, лишь изредка отправлял письма родственникам, которые жили в Петрограде. Выходить на улицу мне хотелось в последнюю очередь. С помощью такого образа жизни я даже в каком‑то смысле смог обрести известность: нарисованные моей рукой картины отправлялись на выставки в Петрограде. Там я присутствовал как автор и получал весьма круглые суммы. У меня не было отвращения к выставкам, потому что они были редким явлением, и контактировать с обществом приходилось не так часто. После выставок я возвращался домой и со смехом читал газеты об этом. Вот, например: «На одной из последних выставок картина английского художника Джона Уилда «Изумрудный город» была продана за несколько тысяч рублей. Люди очень хотели увидеть художника вживую, но когда он появился, все резко удивились: он был скромным и спокойным. А некоторые дамы вспоминали его как красивого юношу. Многие люди ушли с выставки довольными, хоть и не услышали ни слова от автора картины: молодой художник за короткий срок достиг признания со стороны народа». «Красивый юноша», — усмехнулся я. Приятно было слышать эти слова на выставке.

Весна,Ленинград, 1924 год.

Дела шли хорошо, но в последнее время состояние моего здоровья ухудшилось. В один из дней, сидя за холстом, я услышал странный голос. Распахнув шторы на окне, я посмотрел на улицу и подумал, что мне просто показалось. Спустя пару дней я услышал голос возле двери: «Джон, Джон, посмотри!» Я открыл дверь, но на пороге никого не было. А на следующий день произошло событие, которое перевернуло мою жизнь. Ночью я вновь услышал голос: «Джон, Джон… Я твой друг… Посмотри!» Я вскочил с кровати, обливаясь холодным потом. Я осмотрелся — в темноте никого не было. — Здесь кто‑то есть? — спросил я вслух. — Есть, — услышал в ответ. — Кто ты? — Я уже сказал — твой лучший друг. — У меня нет друзей. Это просто сон. — Я так не думаю, — резко началась головная боль. Я схватился за виски и упал на кровать. На утро я вспомнил о страшном сне и внутреннем голосе. Это оставило во мне тревожное ощущение. Разговоры с Голосом продолжались в течение месяца. В один из дней я лежал на кровати и слушал музыку, но вдруг он снова заговорил: — Пытаешься отвлечься? — сказал он мне. В какой‑то момент я начал улыбаться и тихо посмеиваться. Затем вскочил с кровати и начал смеяться на весь дом, после чего сел на стул, и улыбка сменилась мрачным лицом. — Тебя же просто не существует! Зачем ты приходишь? Что тебе нужно? — мой голос изменился до неузнаваемости. — Тебе нужна компания. Я это понимаю, поэтому и прихожу, — отвечал он мне. — Лучше уйди по‑хорошему. Мне не нужна компания, — пытался противиться я. — Ты ничего не сможешь сделать. Ты — это я, а я — это ты.

Я открыл прикроватную тумбочку, в которой лежал пистолет. Я хранил его для стрельбы в тире. Только мне стоило почувствовать его в руке, как внутренний голос начал затихать. — А что скажешь насчёт этого? — ответил я, прижав пистолет к виску. — Ты понимаешь, что ты сейчас хочешь сделать?! — ответил мне Голос. — Ты хоть понимаешь, какую ошибку ты собираешься совершить?! — Уйди по‑хорошему, пока ещё не поздно, — ответил я ему спокойным голосом.

Я услышал звон в ушах, и Голос ушёл. Я в тот же миг спрятал пистолет обратно в тумбочку. У меня не было планов, связанных с этим пистолетом, на ближайшее время.

Июль,Ленинград, 1924 год.

Это было самое ужасное время в моей жизни. Продажи картин упали ниже некуда, музыка не помогала, даже вечерние прогулки не приносили удовольствия. Поздними вечерами я выходил на улицу и возвращался тёмной ночью. Холст с зарисовками уже как два дня стоял возле моей кровати: я не мог завершить картину. Что со мной происходит? Почему я начал держать пистолет в руке чаще, чем кисть? Я — художник. Моё призвание — рисовать, а не гнить в компании вымышленного друга, чтоб его! Но только мне стоило взять кисть в руки, как этот голос всё никак не мог заткнуться: в голове всё гудело, голова падала набок, а зрение плыло. Единственные мгновения, когда его нет, — вечерние прогулки, но я не мог находиться на улице весь день, а тем более — не мог рисовать на открытом воздухе. В очередной раз вернувшись домой и посмотрев в зеркало, я не узнал в нём себя: светлые, как солнце, волосы были чёрными, как смоль; тёмно-болотный оттенок глаз сменился на кислотно-зелёный, как у изумрудов; под глазами были чёрные круги, будто их нарисовали толстой кистью; крепкое тело превратилось в скелет, через кожу просвечивались рёбра и предплечья, а сама кожа стала бледной, как мрамор. Посмотришь со стороны — спутаешь со Смертью. — Ты таким и должен быть. Радуйся, — произнёс мой Знакомый. Стиснув зубы, я пошёл в направлении прикроватной тумбочки. — Что-то не так, Джон? — дразнил он меня. — Какие планы на сегодня? — продолжал он издевательским тоном. Я сел на стул. — С того момента, как ты появился в моей жизни, всё не так, — ответил я ему спокойно. — Ну что ты, не нужно быть таким мрачным, — насмешливо ответил мне голос. Я привычным движением открыл прикроватную тумбочку и взялся за рукоять моего верного спутника — Mauser. — Вновь хочешь убить нас? — спросил он меня. — Я повторял это много раз и повторю снова: уйди. В руке пистолет, — хладнокровно ответил я. Внутренний Голос снова пропал. Я вновь спрятал пистолет в тумбочку. — И так каждый день, — сказал себе в мыслях. У меня вновь начали закрадываться подозрения, что я делаю что‑то не так. Нормально ли это, когда ты каждый день держишь у своего виска оружие? Я сошёл с ума. Но разве психопаты верят в то, что они сумасшедшие? Я снова услышал стук в дверь. В отчаянии того, что Голос вернулся и пистолет перестал действовать, я открыл дверь. К своему удивлению, на пороге я обнаружил письмо. На конверте было написано: «Уважаемому Джону Т. Уилду». Я открыл письмо и начал читать:

Многоуважаемый Джон Уилд! Позвольте пригласить Вас на семейный вечер в честь двадцатидвухлетия нашей дочери, Светланы Владимировны, который состоится 20 июля сего года в нашем доме (набережная реки Мойки, дом 32). Начало бала — в шесть часов вечера. Мы будем искренне рады видеть Вас среди наших гостей. Ваше присутствие сделает этот вечер особенно памятным для нашей семьи. О Вашем согласии или невозможности прибыть просим уведомить заблаговременно через записку по адресу: Ленинград, набережная реки Мойки, д. 32. С уважением и надеждой на встречу, От имени хозяев дома: Владимир Николаевич Лебедев и супруга его, Вера Алексеевна Лебедева. P.S. Дресс‑код: деловой костюм или строгий наряд. Элегантность приветствуется.

— М‑да, неожиданно, — спокойно отреагировал я. Кто-то за долгое время обо мне вспомнил. В последнее время я был никому не нужен: прошло около трёх месяцев после выставки картин и ни в одной газете не видно моего имени. С чего это дворянский род приглашает меня на бал? Стоит ли мне идти на него, не знаю. С одной стороны, я почти полностью разочаровался в обществе и не хочу выходить из дома, с другой — если я был готов застрелиться, значит, мне точно нужна помощь: неважно от кого, главное, чтобы меня выслушали, поняли и помогли. Я принял тот факт, что на протяжении нескольких лет просто убивал в себе человека и слишком сильно изолировался от общества — это ненормально. Теперь моё внимание было сконцентрировано на бале. Я заглянул в запылённый шкаф: в нём висел чёрный, похоронный фрак. Меня передёрнуло: я был на похоронах лишь один раз, но это навсегда отпечаталось в моей голове. Я вытащил единственный деловой костюм, что у меня был. Надев его, я почувствовал запах сырой земли, надгробных плит и пыли. Мне казалось, будто костюм сковывает мои движения — я не мог свободно поднять руки, а лишь вытянуть их вперёд. Если это необходимо — я готов потерпеть. В назначенное время, в назначенном месте я стоял среди богатых гостей в строгом наряде — такого не было уже давно: чувство недоверия, опасности, страха.

— Господин Уилд, — я обернулся и увидел Хозяйку бала и её мужа: Веру Алексеевну и Владимира Николаевича. Я шёл к ним навстречу, чтобы поздороваться, но в тот момент, когда пришло время заговорить, я вспомнил, что на протяжении нескольких лет изоляции почти не говорил. Получится ли у меня разговаривать также, как и до изоляции? Когда я подошёл к хозяевам бала, то просто молча поклонился. Это их не удивило, так как все на бале кланялись им без слов. Немного отойдя от хозяев, я вышел на террасу подышать воздухом. Что мне делать? Как я смогу попросить у кого-то помощи, начать снова жить в обществе, когда даже слова сказать не в состоянии?

Глава 2. Исцеление.

И вдруг я услышал, как меня снова кто‑то окликнул со спины — это вновь была Хозяйка бала. Как оказалось, они решили познакомить меня со своей дочерью — Светланой. — Господин Уилд, позвольте познакомить вас с моей дочерью Светланой Владимировной, представительницей дворянского рода Лебедевых, — произнесла она.

Передо мной стояла стройная, молодая девушка. Её волосы были светлого оттенка, почти как у меня раньше, а глаза — белые, почти хрустальные, напоминавшие лёд. Я, конечно, не мог судить людей по их внешности, но мне казалось, что у этой девушки были признаки альбинизма: фарфоровая кожа с розоватым оттенком, белёсые ресницы и брови. Но она не выглядела болезненно: её взгляд скорее был удивительным, нежели отталкивающим. Я поклонился первым, Светлана застенчиво поприветствовала меня в ответ. Хозяйка бала не знала, что мне тяжело говорить, поэтому она была немного удивлена, когда я с трудом смог произнести: — Очень рад знакомству.

Это была моя первая фраза, сказанная человеку за последний год. Мой голос был хриплым и неприятным; мне казалось, что я издаю непонятные для своего слуха звуки.

— Не хотите поговорить за отдельным столом? — предложила Светлана. В её голосе не было насмешки и вреда, лишь искренний свет, который даровал мне ощущение надежды и тепла, надежды на исцеление — как физическое, так и духовное. — Ладно, молодые люди, не буду мешать, — сказала Хозяйка и удалилась.

Мы сели за крайний стол в зале, где почти не было слышно музыки, а свет от люстр создавал полумрак. Некоторое время мы просто молчали в тишине. Светлана, почувствовав моё замешательство, заговорила первой:

— Вы редко посещаете балы, господин Уилд? Я не знал, что мне ответить. Всё, на что я был способен во время разговора, — это улыбаться и одобрительно кивать головой. Но, превозмогая желание удалиться с бала как можно быстрее, я коротко ответил: — Да, — выдохнул я и снова заговорил: — Давно не был… в обществе. Она кивнула в ответ. Было ощущение, будто она читает мои мысли и предвидела мой ответ. — Расскажите что‑нибудь о себе, — попросила она с мягкой интонацией.

А что я могу рассказать о себе? Как сходил с ума в изоляции? Как каждый день держал у своего виска пистолет? Хотя я художник, но сказать мне нечего. Я начал нервно щёлкать пальцами и выкручивать их в сторону.

— Я рисую… картины, в основном жанровая живопись. Она улыбнулась. — А что вы любите слушать? — Спокойную музыку… Шарп, Воан‑Уильямс. Она одобрительно кивала, а мои слова начали звучать всё увереннее. — Знаете, когда я впервые увидела вас на балу, вы показались мне… — она запнулась, подбирая слова, — симпатичным.

«Симпатичным?» — думал я. До конца не мог понять, что симпатичного было в моей бледной коже и стеклянных, кислотно‑зелёных глазах. Мне казалось, что я больше похож на скелет, обтянутый кожей, нежели на симпатичного человека. Но наряду с внутренним удивлением лицо оставалось почти таким же холодным и безэмоциональным. Я почувствовал, как ко мне возвращается речь, мысли собираются в единое предложение, а глаза перестают показывать страх.

— Спасибо за комплимент, — ответил я, натянув на лицо улыбку.

— Знаете, Светлана, почему я давно не был в обществе? Она удивлённо убрала прядь с лица и покачала головой. — В какой‑то момент мне надоело находиться в обществе. Мне казалось, что оно меня душит, не даёт проживать хорошую жизнь. Светлана напряглась. — Мне хотелось находиться в том месте, где никто меня не найдёт и не потревожит. Я хотел найти свой Изумрудный город — место спокойствия и умиротворения. Спустя какое‑то время мне показалось, что мой Изумрудный город стал песчаным и развалился. Я стоял на его развалинах, словно растворился в пепле и рассеялся по ветру. В какой‑то момент я осознал, что дальше так жить нельзя. Мне нужно было вернуться в общество. Я открыл дверь и увидел, что мне отправили приглашение на бал. И вот я здесь.

Светлана смотрела на меня с удивлением — я никогда ещё не видел такого эмоционального лица. — Вы говорите так, будто стояли на краю пропасти… Это же не просто красивые слова? Вы действительно чувствовали себя так?—моя голова медленно качнулась вниз, имитируя кивок,я почувствовал, как мои глаза наполняются слезами, она взяла меня за рукав и я почувствовал тепло от её рук — Мне очень жаль, что вы прошли через это в одиночку. Но я счастлива, что вы здесь, спасибо, что рассказали мне о своей проблеме. Что было для меня удивлением, так это ощущения от Светланы: они не были холодными или бесчувственными, как от других людей, а лишь тёплыми и светлыми.

После бала мы начали встречаться всё чаще. Одна из таких встреч запомнилась мне особо сильно. Вечер. Мы со Светланой идём по парку. — Джон, а почему ты решил, что общество тебя душит? — спросила она. — Не знаю, мне просто некомфортно в местах, где много людей. — Люди не монстры, они не желают тебе зла. — Да кто их знает? Плохие люди бывают везде. Как ты отличишь их от хороших? Даже если человек показался добрым и милым, это не значит, что внутри он такой же. — Я различаю людей. Почувствовать, что перед тобой хороший человек — редкий дар. — Мда, видимо, он действительно у меня отсутствует. — Поэтому я решила познакомиться с тобой на балу. Ты хороший человек, хоть и опасаешься встретить подлеца. Откуда такое ощущение? — Возможно, отец не смог не привить правильное восприятие общества. Но это мрачная история, я не хочу её рассказывать. — Я могу помочь тебе разобраться в этом, если ты расскажешь эту историю. — Хорошо. — Мы присели на скамейку возле аккуратно постриженного газона. — Это было четыре года назад…

Февраль, Петроград, 1920 год. Вечером я возвращался домой с учёбы. Погода была мрачная: вместо серебристого снега — грязь под ногами, серое небо и пустота в голове. Я открыл дверь и ужаснулся: на люстре была крепко завязана верёвка, а на петле — холодное тело в серебристом пиджаке. Это был мой отец. Возле его ног валялся стул и пожелтевшая записка. Схватив лист с пола потными руками, я принялся читать предсмертную записку: «Мой сын, приношу извинения за то, что я не смог дать тебе должного воспитания. Я больше не могу смотреть на то, в каких условиях мы живём: я не в состоянии заплатить за что-либо сам. Каждый кусок хлеба, каждый рубль заработала твоя любящая мать. Она делала всё возможное, чтобы мы хорошо жили. Я — ничтожество, живущее за счёт других, и ещё не провожу время с единственным сыном. Прости меня. Сними моё холодное тело до того, как мать вернётся, скажи, что я провалился под лёд.» Я выронил лист бумаги из рук. Несмотря на то что я очень любил и уважал отца, я не мог солгать матери о его смерти — сказал, что он повесился. Правда будет лучше. Отец был бедным художником, но пытался делать всё ради семьи. Он часами пропадал в мастерской, пытаясь выразить себя через живопись, но реальность была жестока. Видимо, этот фактор окончательно сломал его. Отец мечтал о признании, но его работы оставались невостребованными. Люди были сосредоточены на выживании, им было не до картин, не до тонкой игры красок и форм. Эта непризнанность, вероятно, окончательно подорвали его дух.

У Светланы округлились глаза — она не могла поверить услышанному. Скорее всего, в первый день нашей встречи я был для неё просто хорошим человеком со стороны, но сейчас она видела во мне гораздо больше. Она прижалась ко мне, обхватив руками, и я слышал, как у самого уха раздавались всхлипывания и тихое рыдание. Её тело дрожало, и я инстинктивно обнял её крепче, пытаясь успокоить. — Всё хорошо, теперь ты знаешь. — Я не могла представить, — тихо произнесла она, — что у тебя такая история. Светлана подняла голову, её лицо было мокрым от слёз. В её глазах читались боль, сочувствие, и глубокое понимание. Она вдруг сжала мою руку. — Знаешь, — выдохнула она, — я ведь понимаю тебя. По-настоящему понимаю. Я замер, не решаясь спросить, но она уже начала говорить, глядя куда‑то сквозь парк, будто видела вдалеке что‑то опасное и пугающее. — Мой отец… он бил маму. Я помню, как пряталась в шкафу и смотрела, как мамино тело влетает в комнату и она падает без сознания. А потом тишина, от которой становилось ещё страшнее. — Мы уехали. Перебрались в Петроград, надеясь, что там начнётся новая жизнь. Но отец быстро нашёл себе другую женщину. И с ней он был совсем другим — улыбался, шутил, казался заботливым. Я смотрела на это и не могла понять: как один и тот же человек может быть и чудовищем, и почти добрым отцом? Она снова уткнулась мне в плечо, и я почувствовал, как по её спине пробегает дрожь. — Наверное, поэтому я так остро чувствую людей. Когда я увидела тебя на балу… ты не старался казаться кем‑то другим. Ты просто был настоящим. Я осторожно провёл ладонью по её волосам, стараясь найти правильные слова, которые могли бы выразить всё, что я чувствовал. В этот момент я просто сказал то, что было у меня на душе: — Спасибо, что рассказала. Теперь я понимаю, почему ты так говоришь о людях. Мы сидели молча, и в этой тишине ощущалась тяжесть двух историй, которые нашли свой конец. Постепенно напряжение начало ослабевать, и мы начали забывать о том кошмаре, который пережили истерзанные души. Время шло, и мы перешли на более спокойный разговор. Светлана, немного успокоившись, посмотрела мне в глаза. В её взгляде уже не было той боли, что была раньше. — Знаешь, иногда нужно, чтобы кто-то выслушал, чтобы понять, что ты не одинок в своих переживаниях. Я кивнул, чувствуя, как между нами образуется новая связь, основанная на понимании и поддержке. — Да, — согласился я, — иногда именно это и нужно, чтобы начать исцеляться. Мы улыбнулись друг другу. Теперь наши истории, хоть и остались в памяти, уже не могли полностью определять наше будущее. У нас было много тем для разговора,и мне казалось, что затворническая жизнь в прошлом. Постепенно я начал привыкать к обществу и научился хорошо разговаривать. Но это было только начало.

Август, Ленинград, 1924 год. Вернувшись домой после очередной встречи, в голове начался странный гул, после чего появился мой старый знакомый: — Я смотрю, пытаешься сбежать от прошлого? — Мои глаза округлились, и я дрожал, будто меня облили ледяной водой и вытолкнули на мороз. — Удивлён? Неужели ты думал, что так легко избавишься от меня? — Нет, нет, нет! — я срывался на крик. — Оставь меня в покое! — Оставить в покое? Я твой единственный друг, тебе больше никто не нужен! — С каждым словом он говорил всё громче. — Надеешься избавиться от меня навсегда? Не выйдет! Я уйду, но не думай, что мы больше никогда не встретимся! Может, в следующий раз я заставлю тебя взять пистолет и выстрелить в свою подружку! Я был в бешенстве, но стоило мне схватиться за пистолет, неожиданно заболела голова. Выронив пистолет, я схватился за виски и просто сдавливал их. Голос утих. Я упал на кровать, закрывая лицо руками; по ним бежали слёзы. — Он вернётся, — произнёс я в мыслях. — Я вернусь, — прошептал он мне в ответ. Спустя пару дней мы со Светой решили жить вместе. Я был на седьмом небе от счастья. К тому моменту Света стала для меня настоящей семьёй. Хоть мы и жили вместе в небольшой комнате, но места, тепла и уюта хватало каждому из нас. Однажды вечером мы сидели в нашей комнате, и я снова почувствовал знакомый шум в голове и шёпот, но он был в несколько раз громче, чем во все остальные приступы. Я схватился за голову. Света заметила моё состояние и подошла ближе. — Джон, всё хорошо? — произнесла она с тревогой в голосе. Я сомневался, стоит ли ей знать о том, что я сумасшедший. Но где‑то в глубине души я понимал, что, если не буду открытым с ней, то и останусь таким же мрачным затворником. — Мне надо тебе в чём‑то признаться, — она внимательно слушала меня. — Я слышу голоса в голове. Я видел, как красивое лицо Светланы стало испуганным. — Они преследуют меня ещё с того момента, как я отдалился от общества. Немного отойдя от шока, Света сказала: — Может быть, тебя положить в больницу? — Какое знакомое слово для тебя, не так ли? Больница! — дразнил меня Голос. Я обращался к специалистам. Меня пытались лечить в трёх больницах, но ни одна терапия не помогла. От них больше проблем и ночных кошмаров, чем пользы. Ни один врач не мог избавить меня от голоса в голове. Запомнился мне в больнице один медбрат: «Джон, я читал о вас в газете, не волнуйтесь, мы постараемся помочь вам». Не помогли. — Я уже был там и не один раз, — сказал я вслух, почувствовав резкий приступ агрессии. — Они не смогут помочь мне, как бы ни старались! — С этими словами я направился к полке, в которой лежал пистолет. Но стоило мне только нащупать рукоять верного спутника, как я услышал крик, что затмевал даже его голос: — Джон! В тот же миг я ощутил, что моя щека горит: чья‑то рука выхватывает пистолет, и я слышу, как он разбивается о стену. — Посмотри на меня! Я перевёл взгляд на лицо Светы. Я видел в нём испуг и страх за близкого человека. Она обняла меня, и я почувствовал обжигающий холод от её рук. Я обнял её в ответ — ощущение, будто прижимаешь к груди ледяную статую. Я замер. Звон в ушах начал стихать, шёпот замолк. Я посмотрел в её глаза, полные тревоги, и вдруг осознал, что она права. — Ты права, это не выход. Единственное, что может мне помочь, — это ты. Света обняла меня ещё сильнее, словно понимала, что теперь мы с ней навсегда. Ещё с самой первой встречи я понимал, что она сможет мне помочь.

Осень, Ленинград,1926 год. Ночью за окном шёл дождь, и в небе сияла серебристая луна. В отражении окна виднелись чёрные брови и светлые волосы; глаза кислотно‑зелёного оттенка стали тёмно‑болотными. — Прямо как место, на котором стоит этот город, — сказал сам себе, рассматривая отражение глаз. Я стоял у окна, слушая расслабляющую мелодию, и чувствовал абсолютное спокойствие. Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошла Света.Её светлые глаза сверкали в тёмной ночи, а фигура двигалась плавно и мягко. Она всегда была такой: изящной и понимающей. — Всё слушаешь грустную музыку? — улыбнулась она. Я был рад видеть её в таком настроении. — Хоть я больше и не затворник, каким был раньше, всё же люблю спокойную музыку, — ответил ей с улыбкой. В последние два года моя жизнь изменилась в лучшую сторону: голос в голове исчез, продажи картин вновь пошли в гору, но, что самое важное, рядом со мной был любимый человек. Человек, который помог мне вернуться в общество и верил в меня даже тогда, когда я опускал руки. Хоть со мной всё же остался тот чёрный фрак, теперь он ассоциировался не с кладбищем, а с нашей встречей на бале. Голос уходил не сразу: на протяжении четырёх лет я жил интуитивно. Света смогла помочь мне лучше любых врачей. Наверное, её дар — это не просто умение видеть людей. За эти четыре года я понял одну простую вещь: неважно, как ты выглядишь, какие у тебя увлечения или как ты ладишь с обществом. Главное — какой ты человек. Если рядом есть понимающий человек, даже тьма расходится по углам. В газетах писали: «Английский художник Джон Уилд спустя несколько лет смог восстановить продажи собственных картин. Теперь на каждой выставке Джон появляется со своей коллегой, поэтессой Светланой Лебедевой, дочерью известного дворянина Владимира Лебедева. Светлане удалось опубликовать несколько историй, написанных в мистической манере на основе картин Джона. „Моё вдохновение — это Шекспир и Джон", — отвечала она. Сам Джон Уилд охотно делится своими мыслями с посетителями. „Мои картины, как и для многих художников, — это зеркало души", — отвечал юноша. Критики начали замечать, что Уилд стал более открытым и радостным. „Он очень сильно изменился, я никогда не видел его таким весёлым", — поделился один из присутствующих на выставке». — Коллега, — усмехнулся я, — знали бы они, что ты действительно для меня значишь, — сказал я Свете, убрав газету в ящик. Мы со Светой часто гуляли по парку, и она рассказывала мне о своих планах написать книгу. Её вдохновляли мои картины и та история, которую я ей поведал. — Знаешь, Джон, иногда, чтобы найти свой путь, нужно пройти через тьму. Но свет в конце всегда ярче той тьмы, что преграждала путь. Я смотрел на её лицо, освещённое луной, и понимал, что вновь нашёл свой Изумрудный город — место, где есть свет, тепло и понимание. — Знаешь, — сказал я, — иногда мне кажется, что тот голос был частью меня самого. — Может быть, — ответила Света, — но теперь мы вместе, и это главное. Мы улыбнулись друг другу, понимая, что вместе можем преодолеть любые трудности. Я встал со стула и протянул ей руку: — Потанцуешь со мной? Она взяла мою руку и кивнула. Мы закружились в медленном танце. С каждым шагом я чувствовал себя всё легче, всё невесомее. Мне казалось, что я готов кружиться в танце с ней вечность — мы как единое целое: я дополняю её, она поддерживает меня. Закончив танцевать, мы обнялись на фоне полной луны. Дождь за окном начал стихать, и я почувствовал полное умиротворение. — Спасибо, — прошептал ей на ухо. — За что? — спросила она. — За то, что ты есть. За то, что ты научила меня жить заново. Света улыбнулась и прижалась ко мне. В этот момент я понял: даже если земля уходит из-под ног, ты не упадёшь, пока рядом есть тот, кто верит в тебя больше, чем ты сам.