Отмаялись

Глава 1

Осень в Забайкалье не приходит, она внезапно падает на плечи, подобно тяжелому, мокрому неводу. Еще вчера над сопками стояло ослепительное, щедрое солнце, а сегодня тяжелая, сизая хмарь обложила небо. Воздух, наглотавшись дыма от затопившихся печей, стал колючим.

Димка проснулся от того, что по полу тянуло ледяным сквозняком. В доме было тихо, только со стороны тепляка доносилось глухое бряканье чугунков. Это баба Галя уже хлопотала у печи, варила поросятам.

Сегодня был самый тяжелый день. Предстояла изнурительная копка картошки на дальнем поле.

Димка натянул свитер и вышел на крыльцо, ежась от утреннего стылого тумана. Хмурый и невыспавшийся дядя Слава, сидя на березовой чурке, с остервенением точил лопату напильником.

— Вставай, паря, нечего вылеживаться, — глухо бросил он, не поднимая глаз. — Зима на носу. Если ночью заморозки вдарят, считай, половина урожая пропала.

Из тепляка вышла баба Галя, тревожно вытирая руки о засаленный фартук.

— Вы бы, Слава, на самом краю-то нового огорода, у старого лога, шибко много не копали.

— Опять ты за свое, мать?

— Земля там худая. Тяжелая. Старики сказывали, там старый тракт шел, каторжных прикапывали, кто до серебряных рудников не дошел. И руды там этой свинцовой… Не надо бы там тревожить.

— Скажешь тоже, — отмахнулся Слава. — Нам каждый мешок в зиму нужен. Сами посадили, сами выкопаем.

В этот момент звякнула щеколда. Во двор зашла соседка Нюрка. Заискивающе улыбаясь, она прятала трясущиеся руки в карманы безразмерной куртки. Пила Нюрка страшно, неделями не просыхая, но в сезон нанималась к людям за еду и выпивку.

— Слава, Галина Михайловна, утречка… — прохрипела она. — У меня трубы горят, мочи нет. Я вам за поллитру и мешок мелочи все поле переверну!

Слава недовольно крякнул, но кивнул. Участок огромный, спина больная, лишние руки нужны.

— Ладно. Бери вилы. Только чтоб без перекуров.

Они вышли за ограду, направляясь на бескрайний огород, упиравшийся в голый подлесок.

Дождь лил все лето, поэтому земля была липкая, тяжелая, отдавала свое с надсадой. С утра грядки стояли стылые, но к обеду ветром протянуло, вроде обдуло, и копать стало полегче.

Славка с хрустом вогнал вилы в землю, вытер пот со лба и хрипло выдохнул:

— Уф-ф… Ухойдокался я, паря, с этой целиной. Димка, а ну гачи заправь, земля в сапоги сыплется!

Димка послушно заправил штанины в тяжелые кирзачи. Он уже откровенно устал таскать ведра. С другой стороны борозды, кряхтя, орудовала лопатой Нюрка. Копала грязно, часто резала клубни, но Слава терпел.

На самом краю огорода Нюркина лопата лязгнула обо что-то металлическое.

— О, клад нашла! — осклабилась она, обнажив железные зубы, и выкинула на свет ржавый, изъеденный временем кусок железа — половину толстого кандального обруча.

А следом из-под лопаты повалила картошка. Да какая! Огромная, с два кулака, с багрово-красной, почти вишневой кожурой.

Нюрка, размахнувшись, зацепила клубень лопатой, развалив его пополам. На срезе выступил густой, темный сок, поразительно напоминавший сукровицу. И Димке на секунду показалось, что разрезанная половина едва заметно дрогнула, сократившись, как разрубленная мышца.

Он нагнулся, подобрал целую картофелину. Она оказалась неестественно тяжелой, будто налитой свинцом. И… пугающе горячей. Словно чье-то живое, только что вырванное из груди сердце.

Из тепляка вышла баба Галя. Глянула на находку и ахнула, торопливо крестясь:

— Брось железо, дура немытая! Куда каторжную тоску поперла! А ну, харэ копать! Слава Богу, отмаялись. Идите в тепляк. Саламат!

Слово «саламат» волшебно подействовало на Нюрку. В предвкушении опохмела она побросала красную картошку в ведерко, а затем, пьяно хихикнув, засунула найденную железку на самое дно.

В тепляке пахло потом, самогонкой, жженым подсолнечным маслом и пирожками с картошкой. Баба Галя ласково потрепала Димку по загривку, пододвигая ему эмалированный тазик со стряпней.

— Ты мояточка, исхудал совсем в своей общаге.

Нюрке налили полный стакан. Ее праздник урожая закончился быстро. Соседка захмелела, начала нести пугающую чушь про то, что «земля под ногами гудит, словно сотня ног шаркает, и зовет», а потом удалилась, волоча за собой мешок мелкой картохи.

Славка с Димкой ссыпали красную картошку в главный сусек в подполье. Димка еще тогда заметил: от багровых клубней в темноту тянулся едва уловимый пар, а пахли они вовсе не сыростью и погребом, а ржавчиной, застарелым немытым телом и болезнью.

Прошло две недели. На Покров, как положено, лег первый снег. И в доме началось странное.

Доски пола на кухне, как раз над подпольем, стали неестественно горячими, словно под ними дышала огромная печь. Кот Васька все реже заходил в дом; он ночевал в тепляке, а при приближении к крышке подполья шипел, распушал хвост и пятился. Воздух в избе сделался спертым, тяжелым.

Главное случилось на четвертый день после снегопада. Ночью собаки в деревне выли так слаженно и тоскливо, что стыла кровь, а наутро Слава уехал в район.

Вечером Димка вышел на кухню и замер. Тяжелая крышка подполья, обитая старым линолеумом, была чуть сдвинута. Из щели не просто тянуло сквозняком, оттуда поднималось густое, удушливое тепло. Пахло не землей. Пахло гнилью, потом немытых тел и сладковатым железом.

— Домовой буянит, — крестилась баба Галя, сидя в углу с остановившимся, остекленевшим взглядом. Она мерно, словно в тяжелом сне, раскачивалась из стороны в сторону. — Иди, Димка... набери картошечки... Хозяин ждет.

Димка сглотнул вязкую слюну и откинул тяжелую крышку. В лицо ударил влажный, пульсирующий жар, словно он заглянул в открытую пасть исполинского зверя. Он начал спускаться по скрипучей деревянной лестнице, и с каждой ступенью свет сверху казался все более тусклым, чужим.

Доски под ногами изменились. Они стали мягкими, покрытыми липкой, полупрозрачной слизью, которая тихо чавкала под подошвами сапог. Тусклая лампочка под потолком жалобно гудела, её свет едва пробивался сквозь повисший в воздухе бурый туман.

Димка подошел к закрому с красной картошкой и замер, забыв, как дышать. То, что лежало в сусек не было картошкой. Это была единая, бесформенная, медленно вздымающаяся гора плоти. Багровые клубни слиплись, сплавились между собой, превратившись в узлы гигантской кровеносной системы. Из них во все стороны тянулись толстые, толщиной с руку, белесые жгуты, густо оплетенные красной капиллярной сеткой.

Они не просто росли. Ритмично пульсируя, перекачивали внутри себя что-то темное и густое. Корни вгрызались в деревянные доски короба, прошивали земляные стены насквозь, уходили глубоко в фундамент дома. Димка попятился, споткнулся о ведро. Железный лязг гулким эхом ударил по стенам.

Мясная гора в углу тяжело, с влажным хлюпаньем вздохнула. Корни зашевелились, как выводок слепых, жирных змей. В самом центре этого мерзкого сплетения Димка увидел грязный резиновый сапог. Из него торчала нога в знакомых засаленных штанах. Нога больше не принадлежала человеку. Белые ростки прошили плоть насквозь, намертво соединив ткань, кожу и мясо с багровой почвой. Картошка переваривала свою добычу.

Куча снова вздохнула, раздвигая свои недра. Из-под пульсирующих жгутов показалось то, что осталось от лица Нюрки. Оно было чудовищно растянуто, вплавлено в гигантский клубень. Глаз не было, из пустых черных глазниц в потолок тянулись два толстых, сочащихся сукровицей стебля. Рот был порван, до краев забит проросшей, влажной землей. Искореженная рука, почти полностью поглощенная древесными волокнами, мертвой хваткой сжимала тот самый ржавый кандальный обруч. Железо вросло в её кости.

Ледяной ужас парализовал Димку. Как она здесь оказалась? Подполье же закрывается изнутри... Неужели она пришла глухой ночью, спустилась в подпол и сама, добровольно, закопалась в этот сусек?!

Земля позвала Нюрку назад? И она пришла, принеся с собой каторжную память.

Внезапно пальцы мертвеца дернулись. Сквозь влажное шуршание корней Димка услышал булькающий, задыхающийся шепот. Это был голос соседки, но он будто исходил из самых недр земли, пробиваясь сквозь набитую в горло грязь:

— Гачи… заправь… земля… стылая…

Один из белесых жгутов, толстый и скользкий, молниеносно выскользнул из-под сусека и обвился вокруг Димкиной щиколотки. Он был невыносимо горячим и твердым, как железный прут.

Димка заорал диким, сорванным голосом, вцепившись побелевшими пальцами в перекладину лестницы. Корень с нечеловеческой, машинной силой рванул его во тьму, к удушающему запаху руды. Димка забился в истерике, пиная пульсирующую массу второй ногой. С мерзким влажным чавканьем его нога выскользнула из кирзового сапога, который мгновенно втянуло в шевелящуюся багровую утробу.

Вывалившись на кухню, он с размаху захлопнул крышку подполья и навалился на нее всем телом. Снизу тут же ударило. Не беспорядочно, а размеренно и тяжело, словно в доски била пудовая кувалда, управляемая чьим-то древним, злым разумом.

Бум. Бум. Бум.

Из горницы, шаркая, вышла баба Галя. Лицо её было серым, как печная зола. Глаза смотрели сквозь Димку, куда-то глубоко вниз.

— Димка! Ты чего, мояточка?! — она говорила монотонно, как во сне.

— Там Нюрка, баб Галь! — рыдая от животного ужаса, прохрипел Димка. — Она там! И картошка… она живая! Она её жрет!

Крышка подполья подпрыгнула с такой силой, что Димку отбросило к печи. Тяжелые гвозди с визгом вырвало из петель. В образовавшуюся щель протиснулся толстый, сочащийся слизью белый жгут. Он слепо зашарил по линолеуму, оставляя за собой ржавый кровавый след, и начал медленно оплетать ножку стола.

— Обруч… — прошептала старуха, не пытаясь бежать. — Железо каторжное землю помнит. Надсаду человечью помнит, слезы, пот соленый. Земля у нас тяжелая, Димка… Кровь людскую пьет, урожаем отдает. А теперь обратно просит.

Доски пола угрожающе заскрипели и пошли волнами. Воздух в избе стал обжигающе горячим, дышать стало нечем, кислород сгорал в этом могильном дыхании. Стены сруба жалобно застонали.

— Бежим! На улицу! — Димка вскочил, схватил бабку за рукав и рванул к входной двери.

Он дернул ручку, но дверь не поддалась. Ее намертво заклинило, дом перекосило от того, что фундамент под ним начал крошиться. Из-под плинтусов, с влажным шипением, уже лезли тонкие красные корешки. Они тянулись к их ногам.

— Поздно, паря, — отрешенно сказала баба Галя, гладя его по голове дрожащей рукой. — Земля свое назад требует. Никого не отпустит. Мы на их костях картошку сажали. Теперь они на наших расти будут.

С оглушительным, пугающим треском половицы на кухне проломились. Из огромного провала пахнуло вековым подземельем, тьмой и медью. Димка увидел, как исполинская масса из сплетенных корней, багровых клубней и гниющих человеческих останков медленно поднимается в избу, заполняя собой пространство. Она дышала. Она осязала их тысячами слепых, багровых узлов, ожидая неизбежного.

Дом не просто рушился, он тонул. Земля разверзлась, поглощая деревянный сруб, как зыбучий песок. Окна с хрустом лопнули, и сквозь них в комнаты хлынула черная, ледяная грязь вперемешку со снегом. Сруб стонал, как живое существо, медленно, дюйм за дюймом, погружаясь в рыхлую, жадную почву.

Свет погас. В наступившей кромешной темноте, в окружении сдавливающей со всех сторон тяжелой земли, Димка услышал булькающий, многоголосый вздох. В нем смешались стоны тысяч безымянных каторжан, лязг невидимых кандалов и знакомый, пьяный хрип соседки:

— Харэ… отмаялись…

Холодная, тяжелая земля окончательно сомкнулась над крышей. Лишь к утру над образовавшимся пустырем пошел густой, безмятежный снег, ровным белым саваном укрывая место, где когда-то стоял дом.