Отложи вчера на послезавтра

Глава 1

Отложи вчера на послезавтра

‘...если хочешь увидеть летание четырьмя крыльями ступай во рвы Миланской крепости и увидишь чёрных стрекоз…’ Саша Соколов “Школа для дураков”

Лест Лес Листья Лестн Лестницы. Всегда. Они были всегда. Ведь что-то всегда было ниже или выше, что-то всегда было лучше или хуже, что-то всегда было. Или не было. И уже из не было в было должна вести лестница. Лестница? Лест Лес Листья Лестн Лестницы.Когда идёшь по лестнице, то уже не думаешь столько о том как ты идёшь, почему ты идёшь, а лишь куда ты идёшь. Это очень помогает. Это помогало и ему, идущему и сейчас по лестнице. Над ним было небо цвета жёлтой, охристой земли в Китае, а лестницы и стены были цвета пожухлого чая и вчерашней заварки. Солнце своими руками с облупленной кожей и немытыми ногтями пыталось проковырять пелену облаков. Непонятно почему облака имели этот цвет. То ли поверхность отражалась в них, то ли солнце, от своих болезненных вечных попыток пробиться сквозь них потеряло все добрые цвета. А он шёл по лестнице. Она вела снизу вверх, а больше лестнице и не дано. Конечно, она вела немного слева направо и, возможно, с юга запада на юго-восток, но что это давало тому, кто шёл по ней. Могло бы. Но не давало ничего идущему по ней, уставшего осколку чьей-то мысли. Вы же думали что происходит с забытыми мыслями? Мысл Мыл Смысл Мысл Мысли. Мысль она должна быть всегда, ведь что-либо уже когда-то созданное, кем-то представленное уже не может кануть в небытие. Суть стремления к энтропии в потере связей. Если бы всё исчезало в энтропии, то энтропия бы имела закон и не один. Должно же быть хоть одно исключение. Он не знал он исключение или нет, потому как поставить опыт он не мог. Никто бы не смог. Лестница вела снизу вверх. Он шёл медленно переставляя лапу со ступени на ступень. Иногда своим шагом он спугивал комок пыли и тот бесшумно перекатывался на ступеньку вниз и падал со ступеней в провал слева. Слева была другая лестница, но она была гораздо, много ниже. И комок долго и скучно падал туда. Не останавливаясь, не наблюдая одно из тысячи таких падений, которые происходят каждый раз когда он идёт по лестницам, он идёт. Лапки абсолютно бесшумно ставятся на шероховатую, охристую поверхность лестницы. Правая лапка держится за грязно терракотовые стены и тихо-тихо царапает коготочками бесконечную линию. Линию. Чтобы завтра её замело пылью. А как ещё запомнить где ты был и где не был. Линиями должны были бы быть исчерчены все лестницы, все миры насквозь. Но где здесь нет. Где был там будешь, а где не был и подавно. Поэтому линия иногда появляется перед ним, а иногда исчезает позади. Только так, чтобы он её не видел. Ли Линька Линейка Ли Линия. Когда он дошёл до верха он вышел на привычную плоскость. Перед его чёрными, небольшими глазами простиралась циклопическая, бесконечная плоскость, на которую выходили все лестницы. Или не все, ведь никто ещё не прошёл. Чем-то ему этот мир напоминал пустыню. Только в пустыне жизни может быть так мало и только в пустыне пейзаж может быть столь же однообразным и монохромным. И если это пустыня, то лучше уж считать себя тушканчиком. Так по крайней мере ты перестаёшь быть забытым. Но если считать себя тушканчиком, чтобы вспомниться, то это значит перестать быть собой. Как можно выбрать из жить в небытие и кануть в небытие, чтобы не жить в нём? Он сёл на верхней ступеньке и привычно повёл своими огромными ушами с мехом цвета этих лестниц в тени. Он повёл, чтобы услышать что-то. Хоть что-то! Кто бы мог знать, что самым страшным наказанием для забытой мысли с большими ушами станет мир тишины? Кто угодно. Угод Год Урод Угод Угодно. Лапка стала выводить стёртым и потрескавшимся когтем на этой идеально гладкой поверхности состоящей из непонятного, похожего на нечто среднее между пензой и кафелем, материала. Он выводил своё имя, имена тех, кого знал, чтобы сам не забыть кто он есть, чтобы сам не потерять себя. Он потерялся, его потеряли, но пока он не окончательно потерял сам себя, его ещё можно найти. Его ещё могут вспомнить. Кто-нибудь и как-нибудь. Было бы только кому. Лапка двигалась и бесшумно рассекала поверхность выписывая тысячу раз созданные им надписи. Он писал их на стенах, ступенях, на этой бесконечной равнине, но никогда не находил их. Но он писал снова, чтобы что-то оставалось. Когда он писал своё имя мы могли бы попробовать расслышать как он пытался сказать его вслух. Если бы мы обладали ушами как у него и сидели бы вплотную к нему, то могли бы, наверное услышать. Но это было столь тихо, что и он не слышал своего тихого шёпота. Че...Бу...Ра...Шка... Буквы врезались ему в память, буквы врезались в мягкий камень, но всё это было тленно. Кто об этом вспомнит. Вспомн Помн Пон Вспомн Вспомнит. Наконец, Чебурашка дописал эти слова и стал смотреть на небо, в котором можно было угадать примерное положение солнца. Оно садилось медленно-медленно лишь для того, чтобы в ту же секунду начать двигаться обратно. Маленькие чёрные, уже целую вечность подернутые дымкой печали глаза смотрели и смотрели. В зрачках отражался неровный отблеск неба и коричнево-рыжих лестниц. По лестницам в его глазах также медленно как и он сам брели его мысли, столь же обреченные как и он сам, столь же забытые как и он сам. Эти толпы жалких сгорбленных человечков и зверушек шли, спотыкаясь об острые углы, разбивая колени. Одна из них упала с лестницы и разбила голову. Из головы медленно тякла вязкая серая жидкость, обливая этим всю лестницу. Он тряхнул головой и моргнув медленно подумал о том, что опять мысль о чём-то важном забылась. Руки Чебурашки стали как будто пытаться что-то собрать, а взгляд его снова потерялся в бесконечной пустоте пространства. Пти пта тип пта птиц. Их тут никогда не было и без них это небо переставало быть небом. Что отличает небо от земли? В небе можно летать, а в земле нельзя, как о прекрасном можно счастливо мечтать, а об ужасном нет. И это небо никогда не было небом, никогда им не является и никогда им не будет являться. И Чебурашка собирал собирает собирать будет скворечники много лет назад, а потому руки его пытались пытаются будут пытаться собирать эти скворечники, пока взгляд его устремлён в бесконечное небо-землю. Странно, что с неба не сыпались комья грязи. Суховата была эта небесная, жалкая земля. Когда-то он собирал скворечники для скворцов...Когда-то были скворцы и другие птицы, а значит было и небо. А значит был и он. Он слышал их пение. Он слышал шум дождя. Он слыш шёл слыш слышал. Руки его безвольно упали на тело. И так каждый день. Итак, каждый день? Каждый ли? Дни смешались в бесконечную лестницу, ведущую то ли в никуда, то ли во рвы Миланской крепости. Чебурашка поднялся и побрёл к очередной лестнице. Спускаясь по ней, спотыкаясь, наталкиваясь на стены, пребывая в полу забытьи, забываясь окончательно и падая на следующую ступеньку, в кровь раздирая ноги. Он когда-то любил апельсины, а что так близко к апельсину? Мандарин. Это же почти маленький апельсин, только лучше...Апельсин всегда был есть будет похож на солнце. В этом месте всегда хотелось апельсинов, хотя бы услышать апельсин, ведь должен же быть способ слышать их. Но слышать не получается...не выходит. А как же было бы хорошо всё же отказаться от этого бытия! Туш ти тишь ти туш тушканчик...Как бы хорошо стать тушканчиком. Ничего же не изменится! Он уже большеухий маленький зверь какой-то неведомой пустыни...И работает он не в зоопарке крокодилом, а...кем? Всё ли ещё он чебурашка или уже нет? Что же определяло меня? Его... Что-то связанное с крокодилами, но здесь нет водоёма. Что-то похожее на солнышко, но и его тут почти что нет. Уши? Но у тушканчика и они есть, да и в любом случае ухо без слуха и не ухо. Скворечники...А кто есть скворец? Я строил им дом, но дома лишили меня. Они летали, а я лишь иду по бесконечным лестницам, остерегаясь провалов, в которые мог бы упасть. И даже эти провалы больше небо, чем верхняя земля. Падение есть ли полёт? Уже давно грань полёта преодолена, а скворцов всё нет. И ведь чебурашка не был тушканчиком потому как его знали, знали люди, знали знакомые, а теперь он тень забытого мифа о забытом воспоминании. Тогда является ли он всё также собой, когда всё через что он видел свои отражения исчезло? Может, ведь каждый из нас прежде всего отражается в самом себе и, пока его отражение это он, он это своё отражение. Он снова споткнулся и полетел носом на ступеньку ниже. Они здесь были необычайно велики, практически в два раза длиннее его и шире его, а высота достигала уже половины его роста. Вряд ли можно было продолжать идти, можно было только лишь карабкаться. Чебурашка вытер лёгкую кровь, выступившую на шерсти цвета стены в тени, и не обращая внимания на боль уставился глазами в провал. Летание лет Лета лет летание. Только что он на секунду, казалось, летел, махая всеми четырьмя конечностями. Он будто бы обогнал своё отражение, чрез которое уже привык за Время, проведённое здесь, определять себя и тех, кто его забыл. Он смотрел на слабую, иссиня серую дымку тени, остававшуюся на криво рубленой камнем деланной ступени. Так почему я не тушканчик? А может я стрекоза? Бесшумный шёпот непонимания срывался с высохших губ и боль читалась в его маленьких чёрных глазах. Коготком он стал царапать на ступени тушканчика, но обречённо бросил это занятие. Выходила то лестница то холст. Поднявшись на ноги, он побрёл дальше вниз по течению одной из тысяч таких лестниц. Спуская аккуратно ноги вниз и отпуская руки, когда понимал, что не может достать камня, он мечтал и не верил, боялся и жаждал своего падения. Это падение определило бы его до конца, ведь что может быть определённее мёртвого, забытого воспоминания? Наверное, только эти вечные провалы. На очередной ступени, отпустив руки Чебурашка упал со слишком большой высоты. Очнувшись на ступени он неожиданно почувствовал как далеко от него верхнее земляное небо. В нём стало не меньше света, не меньше прелести, но наблюдал он его теперь из гигантского рва-колодца лестничных пролётов. Охристо-земляной цвет, смоченный чернотой теней, окутывал его и превращал этот вид в жалкое подобие похорон в декабре. Он закрыл глаза и выбрал снова потерять сознание. Дымка сгустилась около его глаз. Обычно такое означало вечер. Или ночь. Или утро. Глаза пытались найти перед собой что-то за что можно уцепиться, какой-нибудь угол, какой-то предмет. Найдя тени, отбрасываемые стеной на лестницу он осознал, что всё же видит не пустой дым и смог открыть глаза полностью уже вполне сознательно. Он лежал на ступени лестницы, по которой он тщетно пытался ещё недавно спускаться. Глаза его пару раз моргнули и уперлись в неведомо кем выцарапанные на стене картинки. Это были жалкие, вытершиеся от сотен лет пыли каракули, но узнать фигуры на них изображенные было легко. Это были тушканчик и стрекоза, которые кусали друг друга за хвосты и скручивались в какого-то кривого, уродливого уробороса. Чебурашка, стиснув от боли зубы, поднялся на лапы. Опершись разбитой рукой на стену и уцепившись когтем за трещину в камне, он почти вплотную придвинулся к этому рисунку. Чебурашка помнил, что не проводил этих линий, не вырезал их когтем на этой сумрачной старой стене. Его лапа ощупывала рисунок, как ощупывают вещи руки слепых. Судражно цепляясь когтями за неглубокие линии, задевая локтями стену и её многочисленные трещинки, он всё больше убеждался в том, что это оставил кто-то до него. Но кто? Кто мог знать его мысли, чувства? Чувс чус чуть чус чувс чувства. Чебурашка в страхе отступил от картины. Он же здесь один! Тысячи, сотни тысяч нарисованных им воспоминаний на лестницах, ступенях этих лестниц, стенах, равнинных камнях поверхности! Он никогда не нашёл ни одного такого рисунка, сам мир как-будто противился памяти о тех, кто был, о нём самом. Но этот явленный из темноты и беспямятства уроборос с летающей четырьмя крылами стрекозой и тушканчиком. Что это вообще может значить? Почему те две вещи, с которыми ему доводилось сравнивать себя в минуты потери самоидентичности соединились воедино в погоне друг за другом? И где же он? Разве не он гонится и убегает от них? Именно это воспоминание ли, послание ли, остаток чьего-то небытия-пребывания здесь возникло перед ним. В почти паническом страхе Чебурашка огляделся. Ступень, с которой он столь неудачно упал высилась справа. Как же она высока... Но он попытался взобраться на неё. Трещин было немного и они, как и всегда были неглубоки. После очередной неудачной попытки, во время коей он пытался забраться по углу, цепляясь, кажется, каждой частичкой своего тела за камень, он снова неудачно упал. Сознания не потерял, но правую лапку пронзила боль, режущая боль. Режу реж рек режж режу режущая. Чебурашка прижался спиной к стене, от которой ещё несколько минут назад пытался бежать. Бежать было некуда. Следущая ступень обещала оказаться ещё больше предыдущей, а вернуться было невозможно. Тогда он собрал силы и подошёл к краю ступени. Он смотрел в бездну, по краю которой ходил многие и многие дни. И бездна молчала в ответ на его иступленный взор, на его попытки шептать ей мольбы. Она молчала и даже не улыбалась ему. Тогда Чебурашка бесшумно выдохнул, бросил взгляд на жалкие каракули на стене. Он подумал о том, что если уж и бежать от этих каракулей, то только в одну сторону. Убежать от выбора без выбора, убежать от существования ради жалкой надежды остаться собой, уже давно себя не видя, не слыша, не чувствая и не существуя то толком. Убежать от жизни ради самого факта жизни. Жизн жиз жил жиз жизн жизни. И он сделал шаг. В бездну полетело побитое, маленькое тело, не оставив за собой ничего, даже шума. А над поверхностью над этой бездной, совсем рядом возникли тушканчик и чёрная стрекоза. Тушканчик бежал за стрекозой по бесконечной равнине, а она улетала от него. Постепенно удаляясь стрекоза всё больше и больше напоминала трещину в тени этих лестниц, а тушканчик маленький камешек катящийся за ней по этим равнинам.