От Гоголя про Пушкина.

Глава 1

Оговорюсь сразу. Сочинение это - не моё. Точнее - моё, поскольку сочинял его я , но сдано было на проверку от имени моей сестрички - Маши. За него, известный на весь посёлок учитель русского языка и литературы - Виталий Васильевич Тетерин, по прозвищу "запитуля", узрев неладное, влепил "двойку". Я подозреваю содействие "сил высшего порядка"! В своё время мне пришлось "воевать" с нашим любителем словесности в течении четырёх лет, пока я у него обучался. Отдельно расскажу, тем более, что ничего хульного между нами не происходило и ни что, ни когда не умалит моей любви к нашему милому "русаку". Ладно, вернёмся к сочинению.

Так вот, будучи уже студентом театрального факультета, я приехал на "побывку" в отчий дом. Сессия удачно свалилась с плеч, дома вкусно шкварчало мамиными блюдами. Даже если бы я не был голодным, у меня всё равно бы текли слюни - мама готовила курочку, а когда моя мама готовила курочку собаки выли от зависти и грусти по всему кварталу, я уже не говорю о голодных студентах. Может и не важно, но, именно, что - как раз, ожидая "курочку", ни кто в мире не может пребывать в суровом настроении, и вдруг - Маша! Почти плачет!

- Что случилось, стряслось и.т.д.?

- "Запитуля" дал сочинение писать. Завтра сдача.

- Не вопрос! Какие темы?

- Темы три: про Пушкина, про Гоголя и свободная и с цитатами всякими.

- Во, проблема! Библиотека вон, в шкафу! Напиши сразу по трём, знаешь, навроде , как завещание пишут.

Дальше я начал, талантливо размахивая пальцами, объяснять сестре, как "пудрить мозги" литератору. Остановился, увидев испуганный взгляд Машеньки.

- Я лучше на с-с-воо-ободную напишу...

Машу испугал голодный студенческий кураж. Она пошла вымучивать заданный объём - три листа, а я уже не смог остановиться. Слюни текли по подбородку, кураж пёр, курочка источала немыслимый аромат - нужно было чем-то занять голову.

Я достал томик "Евгения Онегина", покопавшись в коллекциях детских картинок (папа привозил фотонаборы из каждой командировки) извлёк пачку с надписью "Михайловское, дом-музей Пушкина", попалась на глаза "Прощальная повесть" Н.В. Гоголя - положил и её. Будет тебе "с цитатами"! Дальше, как учили в институте - стал "заглубляться". Полистал Пушкина, попытался представить, где бы он мог бы изваять строфы романа в стихах и, как-то незаметно, перенёсся в комнату с камином.

Пушкин сидел ссутулившись над листом бумаги. Вот вам и "памятник нерукотворный!" Стопка исписанных страниц аккуратно лежала справа, вокруг, в беспорядке, располагались ещё листы, кои с рисунками, иные со списками, а иные и просто почёрканные вкривь и вкось. Ещё какой - рукотворный! Я прислушался:

- В тот год осенняя погода стояла долго на дворе.

Зимы ждала, ждала природа, снег выпал только в январе

...в январе...Где-то тут календарь был...

- На третье в ночь,- подсказал я из-за камина.

- На третье в ночь. Проснувшись рано...- подхватил Пушкин. Легко закончив строфу, откинулся на спинку кресла и потёр бакенбарды.

Что за прелесть! Гений! Если бы мне быть хоть чуточку на него похожим. Воистину - я бы себе такой памятник на могилку и заказал, чтобы стол и листья на столе смешивались с осенней листвой! Это просто чудо - Пушкин за работой! Решив, что поэт в прекрасном настроении, да и за камином находиться неудобно - слишком жарко греют берёзовые поленья - решил выйти.

- Здравствуйте, Александр Сергеевич.

- Что? Вы кто? Вы как? Ах ты сволочь!- Пушкин взвизгнул и, подпрыгнув, как обезьяна запустил в меня исторической готовальней 17-го века.

- Да вы, что Александр Сергеевич, я не...

- Я тебе покажу, как рукописи воровать!

Уклонившись от бронзового канделябра я метнулся к двери.

- Прекратите, не пристало служителю муз так кипятиться!

- Кипятиться?! Аринушка, где мои пистолеты! - Дело оборачивалось совсем скверно. Дай Бог ноги! Я мчался по лестнице, а за мной в старых обрезанных валенках, скакал великий русский поэт - Александр Пушкин, поминутно швыряясь предметами домашнего обихода.

- Я не хотел!

Хлоп! ( Фарфоровая тарелка вдребезги!)

- Не хотел он!

- Я же вообще - не здесь!

Хрясь - каминные щипцы! ( от картины с дамой отлетел шматок полотна.)

- Сейчас будешь - не здесь!

Перемахивая через перила последнего пролёта, я услышал щелчок взводимого курка. Да где же тут дверь на улицу!

- Александр Сергеевич, побойтесь Бога! - Да вот же она - дверь. Не заперта! Рванул на себя...

- Не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума!- продекламировал Пушкин. Ба-бах!- над ухом свистнуло, посыпалась штукатурка.

- Ах, чёрт, промазал! Не уйдёшь! - курки громко щёлкнули ещё раз.

Я суетливо выскочил в холодную и всем телом навалился на крупные дубовые доски. Чем бы подпереть? В дверь гулко забарабанили.

- Открывай, гад!

- Александр Сергеевич, не торопитесь меня убивать. Это, как его - моветон! Я вообще не отсюда, я не здесь, я сочинение пишу на три темы: про Гоголя, на свободную и про Пушкина - про вас, то есть...

Стучать прекратили. Порядок. Может пройти, попробовать объясниться. Была не была! Я толкнул дверь - заперто. Как заперто? Кругом декабрь, эдак я тут "дуба врежу" в 19-м веке! Михайловское - снег кругом, а я в трико, в футболке. Осмотрел петли - срединные - изнутри креплены.

- И ни чего я не ворую, Александр Сергеевич! Пустите, холодно! Если вы меня впустите, расскажу!

За дверью что-то завозилось. Я снова потянул - заперто. Ах ты, "солнце русской литературы", нагородили тут. Ведь и правда замёрзну! Ну, ладно, "боевиков" ты наших не видел! Отойдя шагов на десять, разогнался, подпрыгнул и, как есть двумя ногами, попал туда, где, по моим расчётам Пушкин отстрелил штукатурку. Дверь хряснула, проваливаясь вовнутрь, раздался гулкий удар, бездыханное тело поэта рухнуло наземь!

Вот, чёрт! Убить Пушкина, заместо Дантеса ! Пульс? Живой!

- Воды! Кто-нибудь! (Может на улице из дворни позвать?) Эй! - молчат. Ни кого что-ли?

Укрытый снежком, на манер пряничного домика, саженях в двадцати от крыльца - сруб колодца! Ведро - есть! Цепь - хрен отвяжешь! Тащу Пушкина к колодцу - не очухивается! Здорово я его дверью приложил!

- Потерпите, Александр Сергеевич!

После первого ведра Пушкин открыл глаза, застонал и заворочался. Ну, слава Богу! Теперь обратно к камину. Дверь бы только на место притулить.

Александр Сергеевич был на редкость отходчив. Через полчаса он уже хохотал, попивая домашнюю наливку.

- Крупно вы меня дверью, эдак по давыдовски! Как ваша фамилия? Гоголь, говорите? Ха-ха-ха!

Прости, читатель, надо же было себя как-то называть. Тем более, что мои доводы про ХХI век он стазу почёл бредом.

- Гоголь, да, Николай Васильевич.

- Смешная какая у вас фамилия. Птица, что-ль такая есть? Да, литератор, говорите? Не слыхал. А откуда?

- Начинающий, из Полтавы.

- Из Полтавы - чудное местечко! Я там бывал!

- Ещё бы! У нас ваших "Цыган" каждая собака декламирует!

- Собака! Декламирует! Ха-ха-ха! Сразу видно - талант, батенька! Надо бы в Петербурге вас порекомендовать.

Прибыв в северную столицу поселился у Пушкина на Мойке. Денег-то нет! Как оказалось, никакого Гоголя и в помине в России не было. Сидя за круглым столом в пушкинской гостиной спешно додумывал"Петербургские повести". Кое что пришлось изменить. Повесть "Парик" переделал на "Нос" - смешнее и на графа Воронцова намёк - Александр Сергеевич подсказал. Долго мучился с "Вечерами на хуторе близ Диканьки", а что вы хотите, читал-то в последний раз в пятом классе. "Мёртвые души" - сил хватило только на первый том. Заказчик просил двухтомник накропать, соврал, что второй том - сжёг. Ничего - интрижка по вкусу пришлась. Даже напились разок в полку, по этому поводу. Дантес и вправду оказался порядочной сволочью. Спесив не в меру, а по роже съездить не моги - сословием не вышел. Покровитель его - барон Геккерн, на редкость противный и воняет чем-то, навроде уксуса, то ли сам, то ли от сюртука его. Языков говорил: барон лимоном каждое утро интимные места натирает, чтоб, значит - "французского насморка" избежать. За-то Наталья Николаевна - прелесть! Ах, что за женщина: кротка, мила, образец порядка. Каюсь, мысль была: не по Пушкину дама, - ну не в том смысле, что недостойна, а чисто визуально, ей, право, какой-нибудь граф, на худой конец - генерал-аншеф, больше бы пошёл.

Александр Сергеевич большой шутник. Как-то раз в компании они с Кюхельбекером и Языковым в козлиные шкуры нарядились и так напугали Александра Христофоровича Бенкендорфа, что бедняга слёг в постель на три недели.

- Зачем же вы, Александр Сергеевич, героя Отечественной войны так унизили.

- Он дворню католическую завёл, государю про меня врёт! Только прикидывается русским, а сам немец-перец-колбаса. Терпеть не могу гнусного офранцуживания. Вот пусть теперь трёх смиренных агнцев на ихний день святых поминает! С сиятельным наместником вкупе!

- "Полу-милорд, полу-купец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец". - Ведь ей-ей же не - плохо!

- Не то слово - блестяще! Мало, вам Его сиятельства, так вы ещё и служивых государевых людишек треплете. Охальник вы, право. Уж полстолицы ваши стишочки распевает. Бенкендорфу, между прочим, государь охранять вас поручил. Смешно? Вот попомните моё слово. В самый нужный момент охрана его в Екатерингоф укатит вместо Чёрной речки.

Я как раз заканчивал "Ревизора" когда на ум пришла идея: а ну - попытаться великого поэта для истории сохранить! Да я понимаю - менять нельзя, но ведь в театре меняют и ничего, а ещё великий Шекспир сказал: "Весь мир театр". Куда-нибудь во Францию, под чужой фамилией или на Урал, или, как там: "к тётке, в глушь, в Саратов!"- это же сколько ещё Пушкин со своей музой в русской словесности наворотить может. С тем и явился на Мойку.

- Прикажите доложить-с, Николай Васильевич прибыли?

Денщик с крыльца сиял подбитым глазом.

- Где это тебя , Семёныч, так приголубили?

- В полку-с, штабс-ротмистр Трубецкой Александр Васильевич, - денщик ещё сильнее заулыбался. Пахнуло сивухой.

- Как же так голубчик?

- Они-с изволили мне записку-с за-ик-диктовать-с.

- А у тебя, со что-то слухом было? Ладно, доложи.

Пушкин полулежал в халате на софе. Увидев меня, обрадованно заспешил навстречу.

- Входите, Николай Васильевич, вы мой дорогой! Главы вашего "Ревизора" получил, очень...очень! И ведь вечная эта история: лизоблюдство, чинопочитание и страх! Кажется через 200 лет проснись и то же будет.

- Будет, Александр Сергеевич, тут вы правы! Я как раз насчёт будущего к вам! Что Дантес вам не поднадоел часом?

Александр Сергеевич прищурился.

- Семёныч разболтал?

- Ничего не знаю, разве, что только имя Трубецкого.

Пушкин рассмеялся.

- Бог шельму метит! Мы в полку назначение Александра Васильевича отмечали - скромненько - пару шампанского и в картишки. Ставили по маленькой - так для шутки - фанты, символически. Полковник Саблин проиграл ходьбу на весь вечер, я - цвет лица, вот - белила до сих пор на подбородке, а Александр Васильевич - способность изъясняться. Так я ему Семёныча писцом, за место рта одолжил. А тут от Его величества депеша, насчёт визита в полк на той неделе. Ответ не кому передавать. Вот Трубецкой и велел Семёнычу написать записку, мол, что Дантесу поручено.

-Позвольте, а как он с Семёнычем общался?

- Это не суть, у нас же круг, а денщики в круг не входят. Так - дальше слушайте. Трубецкой письмо запечатал и к адъютанту отослал. Тот через пять минут в казармы обратно прискакал. Орёт, что мы его перед государем шельмовать вздумали, а он де - сплетням не разносчик! И записку нам суёт. Прочли! Ах-ха-ха...

Александр Сергеевич в возбуждении пробежался по гостиной, видимо в поисках графина.

- Ну, дальше-то что?

- Дальше? Очень Семёныч по сути буквы переставил. На радостях ящик шампанского до утра уговорили, но Семёныча, как водится, прилюдно штаб-ротмистр угостил. Да вы чего так расстраиваетесь? Семёныч за доставленное удовольствие на водку получил.

- Да что в записке-то?

- Извольте, на камине лежит.

Александр Сергеевич, наконец отыскал бутыль с вином, и, хлебнув прямо из горлышка победно поглядывал на меня. Между зажженным канделябром и шкатулкой был заткнут конверт с сорванной фамильной печатью Трубецкого. Я поспешил раскрыть. Корявым почерком Семёныча поперёк всего листа, читаю: " Дантес пи...т" Ох, эта вечная русская наивная безграмотность! Господи! Понятно, это Семёныч слово "передаст" так исковеркал. Пушкин вновь зашёлся в хохоте. Что-то скверное шевельнулось у меня в груди.

- Вот! Теперь слушки-то и поползут. Знаете наше общество, гаденькое. Дантес теперь вас непременно на дуэль вызовет.

- Перед этим три раза обделается со страху.

- Вызовет, вызовет! Аккурат на преподобного Фиодора Студита - 8 февраля!

- Николай Васильевич, мистик вы наш малороссийский! Опять пугать вздумали.

- Отнюдь, Александр Сергеевич! Это, что ни на есть - самая правда выходит! И не сомневайтесь, он там вас убьёт!

В этот раз Пушкин так расхохотался, что я невольно подумал о припадке.

- Ничего смешного!

- Да он пистоля в руках отродясь не держал! Его в полку знаете как кличут? Пизанский шпиль! Вызовет! Он даже по русски не говорит!

- Не знаю, говорит, не говорит, а подлости вызов накатать у него хватит. И, умоляю вас, Александр Сергеевич, отнеситесь к моим словам со всей серьёзностью! Я должен первый узнать, ежели это произойдёт.

- Ах, душа моя, Николай Васильевич! Давайте ка лучше выпьем наливочки. Это ведь ещё та - "михайловская" осталась.

Январская метель лепила в окнах крещенские фантасмагории. Кончались свечи. Третьего дня приезжал Даль. Новое его увлечение - писать словарь - очень пригодилось. Только на ночь экземпляр выпросил. Поправив огарок я спешно вставлял малороссийские словечки в текст Вия, когда раздался стук в парадное и через пару минут ко мне в запорошённой крылатке буквально ввалился Пушкин.

- Вызвал!

- Кто вызвал? Кого вызвал?- в голове метались гробы, хатки и черти в украинских вышиванках.

- Дантес вызвал, всё как вы говорили.

- Александр Сергеевич, пока январь - беспокоиться нет нужды, вот вам мел, чуть что - чертите круг - верное средство супротив бесовщины! А, нет, так самое время: "Откупорить шампанского бутылку, иль перечесть "Женитьбу" Фигаро!" Не морочьте мне голову - ещё две недели!

Мрачно взглянув на меня Пушкин без лишних слов удалился.

Ночь спал плохо - мучали вурдалаки. К середине заутра проснулся, буд-то от толчка: перемена стиля! Дьявол, его же в 17-м году большевики поменяли! Какое сегодня число? Батюшки!

Выскочив на Невский схватил "ваньку": "К Черной речке, гони!"

Уже подъезжая услышал выстрел.

- Александр Сергеевич! - сердце ухнуло в пустоту. На ходу, вываливаясь из пролётки, успел заметить, какое чёрное небо над Петербургом и оттуда, обозначаясь едва заметными точками, только-только начинают кружиться манные точки снежинок. Всё кончено - Пушкина больше нет! Не уберёг! Погасло "солнце русской литературы". Какой теперь смысл и жить-то?

" Завещаю не ставить надо мною никакого памятника и не помышлять о таком пустяке, христианина недостойном. Кому же из близких моих я был действительно дорог, тот воздвигнет мне памятник иначе: воздвигнет он его в самом себе своей неколебимой твердостью в жизненном деле, бодреньем и освеженьем всех вокруг себя.

Завещанье мое немедленно по смерти моей должно быть напечатано во всех журналах и ведомостях, дабы, по случаю неведения его, никто не сделался бы передо мною невинно-виноватым и тем бы не нанес упрека на свою душу.

Николай Васильевич Гоголь".

1845 г.от Р.Х.