Остров Края.

Пролог: Клятва на пепле надежда

(От лица Аэсомона Фалэйна)

Мне двенадцать. Возраст, когда мир должен пахнуть свежескошенной травой, сладостью украденных с рынка фруктов и пылью дорог, ведущих куда угодно. Мой мир пахнет дешевым кофе, вечной сыростью нашей лачуги на краю рыбацкой деревни и… отсутствием. Отсутствием мамы. Ее место заняла тишина, которая иногда гудит в ушах громче шторма.

Но отец… отец был моим солнцем. Кавабан Фалэйн. Невысокий, крепкий, с морщинками у глаз, которые появлялись не от старости, а от смеха. Вечный шутник, способный разрядить любую ссору на рынке справедливым словом и заразительным хохотом. Он был моей скалой. Моей вселенной. Мы бедствовали? Да. Одежда была поношенной, еда – простой, часто скудной. Но в нашей хижине всегда находилось место для шутки, для рассказа о великих героях прошлого, для тихого вечера у очага, где он учил меня обращаться с отцовским клинком – длинным, прямым, с рукоятью, обмотанной потертой кожей. «Честь, Аэсамон, – говорил он, его янтарные глаза, такие же, как у меня, сверкали в огне. – И справедливость. Это все, что у нас есть. И этого достаточно».

Достаточно… пока не пришел слух. Шепот, превратившийся в гул, а потом – в оглушительный приказ. Остров Края. Мифическое место где-то за гранью штормовых морей. Волшебная Жемчужина. Одно желание. Любое. И Сёгун Норден – этот жирный, самодовольный мудак, чья жадность была видна за верст, – жаждал ее. Он собрал отряд. Сильнейших, как говорили. И пообещал несметные богатства, высокий пост, вечную милость тому, кто доставит Жемчужину.

Я помню вечер, когда отец вернулся домой непривычно тихим. Запах моря и соли с него не сходил никогда, но в тот день к нему примешалось что-то тяжелое. Предчувствие.

«Аэсамон, – сказал он, поставив на стол пустую кружку. Голос без привычной веселой нотки. – Это шанс. Единственный». Он посмотрел на наши голые стены, на дырявую крышу. «Если я… когда я вернусь с Жемчужиной, Сёгун сделает меня своей правой рукой. Мы заживём. Ты будешь учиться. У нас будет дом. Настоящий».

Сердце у меня сжалось. Остров Края звучал как сказка. Страшная сказка. «Но отец… говорят, туда никто не возвращался…»

Он улыбнулся, но улыбка не добралась до глаз. «Потому что не было меня, сынок. Я вернусь. Ради тебя. Клянусь». Он обнял меня, и я почувствовал силу его рук, запах кофе и моря, который всегда был его запахом. Я хотел верить. Отчаянно.

Он не вернулся.

Никто не вернулся из той экспедиции. Ни единой лодки. Ни одного обломка. Только ледяное молчание моря и торжествующая ухмылка Сёгуна Нордена, объявившего отцовский отряд «недостойными неудачниками». На следующий год Норден отправил новых. Самых отчаянных, самых жадных. И снова… ничего. Только море, поглотившее надежды. Год за годом. Остров Края стал проклятым словом, могилой для смельчаков и глупцов. А я… я становился старше. Сильнее. Тренировался с отцовским клинком до изнеможения, пока янтарные глаза не слипались от усталости. Ненависть к Нордену, к его бессмысленной жадности, грызла меня изнутри. Он посылал людей на смерть, как скот на бойню.

А потом… случилось это. Года через четыре после исчезновения отца. Весна. Море выбросило на берег лодку. Не разбитую штормом. Целую. Будто ее аккуратно поставили на песок. В ней сидел человек. Вернее, то, что от него осталось. Тело было иссушено, почти мумифицировано, облачено в истлевшие лохмотья формы солдата Сёгуната. Но это было не самое страшное.

Из глазниц, изо рта, из груди, сквозь ткань рубахи, буйным, невероятным, кощунственным цветом росли цветы. Нежные, лепестки цвета лунного света и запекшейся крови. Они вились по костям рук, оплетали шею, пробивались сквозь череп. Красота неземная, дурманящая сладким, тяжелым ароматом, смешанным со сладковатой вонью тления. Эта красота была ужаснее любого разложения. Это было послание. Насмешка. Проклятие самого острова.

Люди столпились в ужасе. Кто-то крестился, кто-то рвал на себе волосы. Я стоял как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от этого цветущего мертвеца. Мое сердце бешено колотилось, но не от страха. От ярости. Бессильной, всепоглощающей ярости. Это мог быть он. Отец. Один из многих. Превращенный в удобрение для кошмарных цветов Острова Края.

В тот момент, глядя на это мерзостное сочетание смерти и неземной красоты, слушая шепот ужаса и плач женщин вокруг, я понял. Понял навсегда.

Норден не остановится. Он будет посылать и посылать людей на смерть, пока не добудет Жемчужину или пока не кончатся души в его владениях. Этот жестокий мир, где правит жадность и безнаказанность, будет пожирать невинных.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Клинок отца, уже почти мой по размеру, тяжело лежал за спиной. Янтарные глаза, унаследованные от отца, горели холодным огнем.

Я защищу их! Слова родились не в голове, а в самой глубине души, выжженные болью и ненавистью. Я не допущу, чтобы еще чьи-то отцы, сыновья, матери становились удобрением для проклятого острова или игрушками в руках жирного тирана. Я найду способ. Я остановлю это. Я защищу всех, кого смогу. Клянусь.

Клятва была высечена на сердце не детской мечтой, а сталью отчаяния и гнева. Детство закончилось. На пепелище надежд родился Аэсамон Фалэйн. Шиноби. И его путь только начинался. Путь к Острову Края. Путь к мести. Путь к защите.

Глава 1: Порочный круг надежды и глупости

(От лица Аэсомона)

Шесть лет. Шесть долгих лет с тех пор, как я поклялся. Пеплом детства дышать уже привык. Он превратился в горький привкус кофе на рассвете и в запах пота после многочасовых тренировок. Отцовский клинок, когда-то казавшийся мне неподъёмным, теперь был продолжением руки – знакомым, надёжным весом за спиной. Я стал шиноби. Не по призванию Сёгуната, а вопреки ему. Чтобы быть сильнее. Быстрее. Чтобы иметь шанс сдержать ту детскую, выжженную болью клятву. Защитить.

И вот он снова наступил. День Отплытия. Портовый городок, обычно шумный и пахнущий рыбой, солью и смолой, сегодня дышал иначе. Страхом. Отчаянием. И тупой, пьяной надеждой. Толпа клубилась у причала, где покачивались три крепких, но зловеще темных корабля – «Дары» Нордена для Острова Края.

Сёгун Норден восседал на импровизированном помосте, обложенный телохранителями. Его тучная фигура, обтянутая дорогим, но безвкусным шелком, казалась карикатурой на власть. Лицо лоснилось от жира и самодовольства. Он говорил. Голос – жирный, как его брюхо, – разносился над толпой, обещая золотые горы, прощение всех грехов, вечную славу тому, кто принесет Жемчужину.

«Выбор каждого!» – вещал он, размахивая короткой, украшенной кольцами рукой. – «Шанс изменить судьбу! Особенно для тех, кому нечего терять!» Его алчный взгляд скользнул по группе оборванных, закованных в кандалы мужчин и женщин у трапа. Преступники. Отбросы. И просто какие то люди (среди людей стоял один трёх метровый человек чьё лицо закрыто платком). Расходный материал в его безумной игре. Их глаза были пусты или полны безумного блеска – поймать призрачный шанс на свободу.

Я стоял в толпе, сжимая рукоять клинка так, что костяшки пальцев побелели. Каждый год – одно и то же. Та же ложь. Та же агония ожидания. Та же неизбежная тишина моря, возвращающего лишь смерть. Гнев, старый и знакомый, закипал в груди. Нельзя. Нельзя снова!

«Не слушайте его!» – мой голос, резкий, пронзительный, перекрыл густой бас Нордена. Все головы повернулись ко мне. Я шагнул вперед, чувствуя на себе тяжелые взгляды стражников и пустые – обреченных. «Остров Края – это смерть! Никто не возвращается! Никто! Вы видели… вы все помните ту лодку! Цветы на мертвеце! Это не шанс, это могила!»

Тишина повисла на мгновение, густая и неловкая. Потом Норден фыркнул, его двойной подбородок затрясся.

«Мальчишка, – процедил он, смотря на меня с высока, как на назойливую муху. – Опять ты? Год от году одно и то же нытье. Я сказал – выбор каждого. Кто хочет рискнуть ради великой награды – добро пожаловать. Кто боится – может гнить здесь в своей нищете и трусости». Он презрительно махнул рукой. «Садись, если решил! Время дорого!»

Люди зашевелились. Страх в их глазах боролся с жадностью и отчаянием. Кандалы преступников звякнули – они первыми рванули к трапам, гонимые призраком свободы. За ними потянулись и другие – рыбаки с вечными долгами, молодые горячие головы, жаждущие славы, отчаявшиеся отцы семейств.

Я метнулся к ближайшему трапу, пытаясь перехватить людей, схватить за плечи, заглянуть в глаза. «Подумайте! Вернитесь! Это ловушка!»

И тут я увидел её.

Она выделялась, как черная лилия в куче бурьяна. Почти мой рост, но казалась выше благодаря безупречной, гордой осанке. Длинные волосы чернее ночи ниспадали по спине волной. Одежда – темная, практичная, но безукоризненно сидевшая на ее фигуре, подчёркивая умеренные, но безупречные изгибы. И глаза… Алые. Как запекшаяся кровь. Как те проклятые цветы. В них читалась ледяная насмешка и презрение ко всему вокруг. За спиной – аккуратные ножны с рукоятью клинка. Шиноби. Опасная.

Она шла к трапу с мерной, неспешной походкой хищницы, абсолютно игнорируя суету и крики вокруг. Ее алые глаза скользнули по мне, как по неодушевленному предмету, и в них не было ни капли страха или сомнения.

Инстинктивно, прежде чем осознал, что делаю, я шагнул наперерез и схватил ее за предплечье. Крепко. Ее рука под тонкой тканью рукава была удивительно твердой, жилистой.

«Стой! – выдохнул я, глядя в эти странные алые глаза. – Ты же слышала! Это самоубийство! Зачем тебе это?»

Она остановилась. Медленно, очень медленно перевела взгляд с моей руки, сжимающей ее предплечье, на мое лицо. Алые глаза сузились. На губах, полных и совершенных, появилась язвительная, холодная усмешка.

«Оторви свою грязную лапу от меня, деревенщина, – ее голос был низким, мелодичным, но пронизанным сталью и ядом. – Или я оторву ее сама и брошу собакам. У меня свои причины искать эту жемчужину. И твоя жалкая истерика – последнее, что меня остановит».

Она дёрнула руку с такой силой и ловкостью, что я едва удержал равновесие. Ее взгляд был как удар хлыста – высокомерный, уничтожающий. Она даже не удостоила меня дальнейшей речи, просто повернулась и продолжила путь к трапу, ее черные волосы колыхнулись, как знамя.

Я смотрел ей вслед, чувствуя, как жар стыда и гнева разливается по щекам. Ее презрение… Оно было почти физически ощутимо. Но сквозь него я уловил что-то еще. Непоколебимую решимость в ее алых глазах. Какие такие «свои причины» могли гнать эту… стервозную красавицу на верную гибель?

Вокруг меня люди продолжали грузиться на корабли. Гул голосов, плач женщин, звяканье цепей, приказные крики надсмотрщиков. Норден на помосте самодовольно ухмылялся, наблюдая за погрузкой своего пушечного мяса. Никто не слушал. Никто не верил. Год за годом… порочный круг безумия и смерти.

Отчаяние, острое и знакомое, сжало горло. Я видел их лица. Молодые, старые, озлобленные, наивные… Они все были обречены. Как отец. Как те, чьи кости удобряли проклятую землю Острова Края. Моя клятва, данная мальчишкой у лодки с цветущим мертвецом, загорелась в груди белым каленым железом. Я не мог остановить их. Но я мог… я Должен был попытаться их спасти. Хотя бы некоторых. Хотя бы одного.

Я вдохнул полной грудью, запах моря, страха и гниющих канатов заполнил легкие. Взгляд нашел спину той девушки с алыми глазами, уже скрывавшуюся в проеме трапа. Потом – на самодовольную рожу Нордена. Гнев вытеснил отчаяние, превратив его в холодную, твердую решимость.

Я выпрямился во весь свой рост. Голос, когда я закричал, сорвался с губ громовым раскатом, перекрывая весь портовый гамм:

«Ладно! Вы все – безрассудные дураки! Но если уж так необходимо лезть в пасть к демону… Я пойду с вами!»

Толпа замерла. Даже Норден перестал ухмыляться, его маленькие глазки удивленно уставились на меня. Я шагнул к ближайшему трапу, отталкивая оцепеневших стражников.

«Я поплыву на этот проклятый остров!» – мой голос гремел, полный вызова и непоколебимой воли: «И я не за жемчужиной! Я спасу вас всех! Клянусь своей жизнью и клинком отца! Я вытащу вас оттуда ЖИВЫМИ!»

Не оглядываясь на Нордена, на толпу, на алые глаза, которые, возможно, смотрели на меня сейчас с презрительным любопытством, я вступил на зыбкий мостик трапа. Тень корабельного борта поглотила меня. Путь навстречу кошмару начался. Но на этот раз не как жертва, а как защитник. Или как последний безумец. Время покажет.

Три дня пути. Три дня качки, соленых брызг, вони немытого тела отчаявшихся и зловония страха от преступников. Три дня я провел, наблюдая за безумием, плывущим навстречу своей гибели. И три дня я чувствовал на себе ее взгляд алый, колючий, презрительный. Та девушка держалась особняком, как кошка, случайно попавшая в стаю шакалов. Она не суетилась, не паниковала, не блевала за борт. Она просто была. Сидела на корме, наблюдая за волнами или точа свой клинок с ледяной сосредоточенностью. Ее красота, такая резкая и совершенная, казалась чужеродной на этом корабле обреченных.

Моя попытка остановить ее на причале обернулась унижением. Но клятва горела во мне. Если я хочу хоть кого-то спасти, мне нужны союзники. Сильные. И она, при всей её стервозности, излучала силу. Пусть токсичную, пусть опасную, но силу. Игнорировать ее было глупо.

На четвертое утро, когда солнце только начало золотить гребни волн, а на горизонте замаячила темная полоска земли, я подошел к ней. Она сидела, прислонившись к борту, длинные черные волосы развевались на ветру. Алые глаза, казалось, смотрели сквозь меня.

«Эй, – начал я, стараясь звучать нейтрально. – Три дня плывем бок о бок, а мы даже не знакомы. Я Аэсамон. Аэсамон Фалэйн». Я не протянул руку – инстинкт подсказывал, что это будет воспринято как оскорбление.

Она медленно перевела на меня взгляд. В ее глазах не было удивления, только привычное высокомерие и капля скуки. Губы тронула легкая, язвительная усмешка.

«Какая трогательная попытка социализации, деревенщина, – ее голос был как лед, обернутый шелком. – Ты хочешь сплести венок дружбы перед тем, как мы все сдохнем? Или просто надеешься, что я прикрою твою спину, когда начнется ад?» Она усмехнулась, безупречно белые зубы блеснули. «Забудь. Мое имя – Юи. Юи Кагири. Запомни его, чтобы знать, кого проклинать, когда я пройду мимо твоего трупа, не остановившись. И держись от меня подальше. Ты раздражаешь».

Юи Кагири. Имя, как удар кинжалом – красивое, отточенное и смертельно опасное. Оно идеально подходило ей. Я сдержал порыв огрызнуться на ее токсичность. «Юи, – повторил я, кивнув. – Запомнил. И мотивация у меня простая: не дать всем здесь умереть. Включая тебя, как бы ты ни раздражала меня своими выходками».

Она фыркнула, явно не впечатлённая. «Наивный дурак. Спасатель неудачников. Трать свою энергию зря». И отвернулась, всем видом показывая, что разговор окончен. Но имя я вытянул. Всё же как никак, но маленькая победа.

А потом остров открылся нам во всей своей… красе.

Боги. Это было нечто невообразимое. Корабли вошли в тихую лагуну с водой цвета бирюзы, такой прозрачной, что видно было разноцветных рыб у самого дна. Берег был усыпан песком, белым как сахарная пудра. И за ним… за ним бушевал рай.

Буйство красок ослепляло. Цветы. Их было море. Гигантские, с лепестками всех оттенков радуги, невиданных форм и размеров. Они ковром покрывали склоны холмов, карабкались по стволам невероятно высоких деревьев с раскидистыми кронами, свисали лианами, усыпанными гроздьями нежных соцветий. Бабочки! Тысячи, миллионы бабочек – от крошечных, как ноготок, до огромных, с размахом крыльев с ладонь взрослого мужчины – порхали в воздухе, создавая живое, трепещущее покрывало. Аромат… Сладкий, густой, пьянящий микс нектара, спелых фруктов и чего-то неуловимого, экзотического. Птицы пели неземные трели. Все дышало миром, покоем и невероятной, бьющей через край жизнью.

«Рай…» – прошептал кто-то за моей спиной, и в этом слове был восторг, граничащий с безумием.

«Жемчужина! Она ждет!» – закричал другой, и толпа на палубе, только что молчавшая в оцепенении, взорвалась. Преступники, рыбаки, искатели приключений – все ринулись к трапам. Страх забыт. Предупреждения – насмешка. Перед ними был Эдем, а не ловушка смерти.

«Стойте!» – закричал я изо всех сил, пытаясь перекрыть гул толпы. Я вскочил на борт, обращаясь к тем, кто еще не сошел на песок. «Это обман! Видимость! Помните цветы на том мертвеце?! Они отсюда! Плывите обратно, пока не поздно! Никто не вернулся не просто так!»

Большинство проигнорировало меня, как назойливую муху, уже бежали вглубь острова, очарованные иллюзией. Кто-то лишь презрительно усмехнулся. Ко мне подошел один из преступников, здоровенный детина со шрамом через глаз. Он грубо толкнул меня плечом.

«Отвали, спасатель», – прохрипел он, запах дешёвого алкоголя и немытого тела ударил в нос. – «Ты тут не король. Видишь этот рай? Тут есть все. А где-то там»,– он махнул грязной рукой вглубь цветущих джунглей, – «есть Жемчужина. Тот, кто принесет ее Сёгуну – свободен. Богат. А ты… ты лучше не трать время на нытье. Ищи жемчужину или сдохни с голоду. Но отвали с дороги».

Он пошел прочь, сливаясь с потоком людей, исчезающих в буйной зелени и цветах. Я остался стоять на песке, чувствуя жгучую беспомощность. Они не видели лжи. Они не помнили ужаса. Они видели только шанс.

Я огляделся. Палубы пустели. Последние люди сходили на берег. И среди них… высокая, гордая фигура с черными, как смоль, волосами. Юи. Она шла не спеша, с достоинством, будто входила в свои владения. Ее алые глаза скользили по буйству природы без тени восторга, лишь с холодной оценкой. Она знала, куда идет. И явно не собиралась ждать никого.

Один против острова? Против сотни ослеплённых жадностью безумцев? Это было больше похоже на суицид. Но клятва... Я должен попытаться. Мне нужны глаза сбоку. Пусть и алые, ядовитые, но зоркие. И клинок рядом. Пусть и в руках стервы.

Я глубоко вздохнул, втягивая пьянящий, обманчиво прекрасный воздух Острова Края. Потом шагнул вперед, догоняя уходящую фигуру Юи Кагири. Она услышала мои шаги на песке, слегка повернула голову, бросив на меня искоса взгляд, полный предсказуемого презрения.

«Что, спасатель? Решил, что рядом со мной твоя жалкая шкура в большей безопасности?» – ее голос был сладок, как яд.

«Решил, что у тебя больше шансов не наступить на какую-нибудь "прелесть" этого "рая", пока будешь искать свою жемчужину», – парировал я, стараясь идти в ногу. – «А у меня больше шансов вытащить чью-то задницу из беды. Взаимовыгодное сотрудничество. Временно».

Она громко рассмеялась – звук был красивый и пугающий. «Наивный до безобразия. Но… Ладно, деревенщина Аэсамон. Иди. Но если замедлишь шаг или начнёшь ныть – оставлю тебя на завтрак этим цветочкам». Она указала на гигантский, похожий на кувшинку цветок с бархатными черно-красными лепестками, который рос прямо у тропинки.

Я лишь стиснул зубы и кивнул. Союз заключен. Хрупкий, токсичный, но союз. Мы вошли под сень невиданных деревьев, где воздух был еще гуще и слаще, а трели птиц звучали почти неестественно громко. Рай обступил нас, красивый, безмолвный и смертельно опасный. Где-то впереди, в этом буйстве жизни, ждала Жемчужина. И смерть. Для всех, кого я поклялся спасти. Начало пути в самое пекло обманчивого рая.

Глава 2: Цветы крови

(От лица Аэсомона)

Иллюзия рая держалась недолго. Чем глубже мы уходили по едва заметной тропе, пробитой первыми безумцами, тем плотнее смыкались стены буйной, неестественно яркой зелени. Воздух, сладкий до приторности, начинал казаться удушающим. Пение птиц звучало теперь не гармонично, а навязчиво, почти истерично. Рай начал показывать свои трещины.

Мы шли молча. Юи – с холодной сосредоточенностью хищницы, её алые глаза сканировали каждую тень, каждое движение гигантских бабочек, порхающих между лиан. Я – с нарастающим напряжением, рука невольно поглаживала рукоять отцовского клинка за спиной. Каждая кочка, каждый шорох в густой листве заставлял сердце биться чаще. Клятва горела в груди углем: Защитить. Но от чего? Где таилась угроза в этом ослепительном буйстве жизни?

Ответ пришел с жутким хрустом и чавканьем.

Мы вышли на небольшую поляну, залитую пятнистым солнечным светом. И замерли.

Посреди поляны, спиной к нам, сидел… оно. Массивная, как груда камней, спина. Три метра роста – это не просто цифра, когда видишь такое существо вживую. Оно затмевало окружающие кусты. Одетое в грязные, рваные мешковатые штаны и такую же рубаху, порванную на лопнувших швах. Голова была огромной, но скрытой – плотно обмотанной каким-то грязным платком, как у прокажённого. Лица не было видно. Только звуки.

Жуткие, влажные звуки. Хруст. Чавканье. Глубокое, довольное сопение.

А у его ног… валялось то, что еще недавно было человеком. Один из преступников или отчаянных искателей – неважно. Теперь это был окровавленный обрубок, лишенный ноги и части туловища. Великан, согнувшись, с аппетитом, достойному голодного медведя, рвал зубами мясо и глотал огромными кусками.

Желчь подкатила к горлу. Ужас, холодный и липкий, сковал тело. Я видел смерть, но не такую. Не такую… первобытную.

«Боги…» – прошептал я, невольно отшатнувшись.

Юи не издала ни звука. Её лицо оставалось каменным, но алые глаза сузились до щёлочек, излучая не страх, а холодную ярость и… узнавание.

«Это Гант, – её голос был тише шелеста листьев, но резал воздух, как сталь. – Маньяк-людоед. Сбежал с каторги полгода назад. Съел двух надзирателей. Говорят, разум – как у младенца. И аппетит – соответствующий».

Великан услышал. Чавканье прекратилось. Огромная голова, закутанная в платок, медленно повернулась в нашу сторону. Невидимый взгляд упёрся в нас тяжестью валуна. Он издал низкий, гудящий звук, похожий на вопросительное мычание быка. Потом неуклюже встал, отбрасывая огромную тень. В руке он все еще сжимал оторванную человеческую ногу, как ребенок – куриную голень. Кровь капала на яркие цветы у его ног.

Инстинкт кричал: Беги! Но клятва… Этот монстр только что убил одного. Он убьет других. Я должен… попытаться.

«Эй! Гант!» – мой голос дрогнул, но я заставил его звучать громче. Я шагнул вперед, поднимая открытые ладони, стараясь казаться не угрожающим. Юи бросила на меня взгляд – не презрительный, а недоумённый, как на полного идиота. «Слушай! Это плохо! Плохо кушать людей! Понимаешь? Пло-хо!»

Великан замер. Его закутанная голова слегка наклонилась набок. Он мычал что-то невнятное, слюнявое сквозь ткань платка. Казалось, он слушал. На мгновение появилась безумная надежда. Может, в этом детском уме есть что-то, что можно зацепить?

«Да, плохо, – продолжал я, медленно приближаясь, как к дикому зверю. – Людей не едят. Это больно им. Видишь?» Я указал на кровавые останки. «Больно! Лучше… лучше кушай фрукты! Их тут много! Вкусных!»

Гант снова мычал, его огромная грудь вздымалась. Он почесал закутанную голову свободной рукой. Потом его мычание сложилось в одно, жутко четкое слово:

«Ку-шать…»

И он двинулся. Не рывком, а тяжелой, неумолимой поступью. Как гора, обрушивающаяся на муравья. Его свободная рука – размером с мою голову – рванулась вперед, не для захвата, а для смахивающего удара. Как ребенок смахивает надоевшую игрушку.

Я инстинктивно прыгнул в сторону, но скорость этого смаха была чудовищной. Гигантская лапа задела меня по плечу и груди. Удар! Будто в меня врезался скачущий конь. Воздух вырвало из легких. Мир взорвался звездами. Я отлетел метров на пять, больно ударившись спиной о ствол какого-то дерева, усыпанного розовыми цветами. Боль пронзила ребра, звон стоял в ушах.

«Дурак!» – услышал я ядовитый голос Юи, но сквозь боль и звон в ушах я не разобрал, кому это адресовано – мне или Ганту.

Я едва поднял голову. Гант, не обращая на меня внимания, как на отшвырнутую ветку, снова повернулся к Юи. Она стояла, как гневная статуя, ее клинок уже был в руке – длинный, узкий, смертоносный. Но даже ее безупречная стойка казалась хрупкой перед этой движущейся горой плоти.

«Кушать…» – повторил Гант, делая еще шаг к ней. Его голос был жалобным, как у голодного ребенка, но намерения – кристально ясными.

«Попробуй, ублюдок!» – прошипела Юи. Её алые глаза горели холодным пламенем. Она не стала ждать. С проворством пантеры она рванулась не на великана, а вниз, к его ногам. Её клинок блеснул, описывая смертоносную дугу, направленную на ахиллово сухожилие огромной правой ноги. Одновременно я, стиснув зубы от боли, вскочил и выхватил свой клинок. Мысль была одна – отвлечь, помочь. Я тоже рванул вперед, целясь в левую икру Ганта.

Наши клинки, закалённые сталью и отточенные тренировками, ударили одновременно.

И… соскользнули.

Будто мы ударили не по плоти, а по толстой, промасленной дубовой колоде. Лезвия прочертили по грязной коже Ганта лишь неглубокие белые царапины, не пробив даже верхнего слоя жира. Ощущение было отвратительное – как резать тугое, скользкое сало.

Гант даже не вздрогнул. Он просто посмотрел вниз, на нас – двух назойливых насекомых, пытающихся его укусить. Из-под платка донеслось недовольное хрюканье. Потом он лениво, как бы нехотя, размахнулся той самой окровавленной ногой, что держал в руке, и швырнул ее в меня, как броском камня.

Я едва успел пригнуться. Окровавленный обрубок пролетел над головой и шлёпнулся в кусты. Гант же, не теряя темпа, опустил свою свободную лапу, чтобы схватить Юи, которая отскочила от его ноги после неудачного удара. Её лицо впервые отразило не презрение, а шок. Её клинок оказался бесполезен.

Рай вокруг вдруг показался зловещим карнавалом. Бабочки порхали над цветами, пропитанными человеческой кровью. Пели птицы. И трёхметровое дитя с разумом младенца и аппетитом демона готовилось съесть нас на обед. Наши клинки были игрушками против его жировой брони.

Боль горела в боку, куда пришелся удар Ганта, но адреналин заглушал ее, превращая в тупой, далекий фон. Передо мной стояла гора плоти с разумом ребенка и аппетитом чудовища. Мои пальцы белели на рукояти клинка, бесполезного против его жировой брони.

«Фалэйн!» – резкий, как удар кнута, голос Юи вырвал меня из оцепенения. Я метнул на неё взгляд. Она стояла в нескольких шагах, её алые глаза горели не страхом, а холодным, расчётливым пламенем. «Отвлекай его! Дай мне время!»

Вопросов не было. Доверие? Нет. Отчаяние? Да. Я кивнул, один резкий кивок. Защитить. Даже если это значило стать приманкой для людоеда.

«Эй, Гант!» – заорал я, делая резкий выпад в сторону, подальше от Юи. Я поднял клинок, блеснув сталью перед его закутанным лицом. «Сюда! Я вкуснее!»

Детский разум великана легко переключился. Он мычал, обиженный, что маленькая шумная игрушка (Юи) куда-то отбежала, но новая, громкая игрушка (я) тут как тут. Он повернулся ко мне всей своей громадой, тяжело ступая. Земля содрогалась под его шагами.

Я не стал ждать. Рванул не назад, а вперед, под его неловко протянутую лапу. Пробежал между его колоссальных ног, как крыса между ног слона. Клинок чиркнул по внутренней стороне бедра – тот же эффект, что и раньше: жир, царапина, ноль урона. Но цель была не ранить, а разозлить. Я рванулся прочь, прыгнул через корень, обернулся.

«ТУТ Я, ГАНТ! ЛОВИ!»

Он ревел, раздраженный моей прытью. Его огромная рука смахнула в мою сторону, как ветку. Я кувыркнулся в сторону, ощущая ветер от удара, едва не сбившего меня с ног. Песок и цветы взметнулись в воздух. Я вскочил, задыхаясь. Он снова наступал, тяжело дыша. Я отступал, уворачивался, прыгал за деревья, используя их как щит. Его удары ломали ветки, сдирали кору, но не достигали меня. Это был танец со смертью, где малейшая ошибка – конец. Я метался, как заяц перед медведем, кричал, дразнил, чувствуя, как сердце колотится о ребра, а мышцы горят. Каждая секунда на вес золота. Юи, что ты задумала?

И тогда я почувствовал его. Резкий, едкий запах гари, смешавшийся со сладким ароматом рая. Дым. Он стелился по земле, пробивался сквозь листву. Я рискнул глянуть вверх – тонкие струйки серого дыма поднимались где-то за спиной Ганта.

Огонь.

Юи подожгла лес. Безумие? Или гениальность?

Гант тоже почуял дым. Он замедлил шаг, его закутанная голова повернулась туда, где гуще всего валил дым. Он издал недовольное, тревожное хрюканье. Дети боятся огня. Даже такие.

«СЕЙЧАС!» – крик Юи раздался как раз тогда, когда Гант замешкался. Она выскочила из дымящихся кустов справа, её лицо было испачкано сажей, но алые глаза горели триумфом. «Он большой! Дым поднимается! Он дышит глубже и больше! Он наглотается дыма – и ослабеет!»

Гениально и просто. Жестоко, но действенно. Гант, сбитый с толку огнем и дымом, закашлял – глухой, булькающий кашель из-под платка. Его движения стали еще более неуклюжими, замедленными. Он махал руками, пытаясь разогнать дым, как назойливых мух.

«Держи его!» – скомандовала Юи, снова бросаясь в бой. На этот раз она целилась не в ноги, а прыгнула, используя ствол дерева как трамплин, и вцепилась Ганту в спину, как пиявка. Ее длинные ноги обхватили его торс, одна рука вцепилась в платок на его голове, оттягивая его назад, пытаясь оголить шею. «ГОЛОВУ! РУБИ ГОЛОВУ, ФАЛЭЙН! СЕЙЧАС!»

Гант ревел, трясясь, пытаясь сбросить Юи. Она висела на нем, ее лицо было искажено усилием, ногти впивались в ткань платка. Он закашлял еще сильнее, захлебываясь дымом. Его колени подогнулись. Монстр закачался и с грохотом, как подрубленное дерево, рухнул на колени, а потом и на бок. Юи, ловко соскочив перед самым падением, тут же прыгнула ему на грудь, прижала его закутанную голову коленом к земле, изо всех сил удерживая.

«ГОЛОВУ! РУБИ!» – её крик был хриплым от напряжения и дыма. Её алые глаза, полные нечеловеческой решимости, смотрели прямо на меня.

Я подбежал. Клинок в руке казался невероятно тяжелым. Гант, ослабевший, задыхающийся, хрипел под платком. Он был монстром. Он только что ел человека. Он убил бы нас. Но… он был человеком. С разумом ребенка. Невиновным в своей уродливой природе. Убить его в бою – одно. Отрубить голову поверженному. Это же было... как хладнокровное убийство.

Мой клинок замер в воздухе. Рука дрожала. Клятва защищать… включала ли она право убивать? Даже такого? В глазах Юи читалось непонимание, потом – яростное презрение.

«ДЕЛАЙ ЖЕ, ТРУС!» – прошипела она.

Я занёс клинок. Собрал всю волю. Я должен... ради других...

И в этот миг пространство рядом с Гантом взвихрилось. Из дыма, как призрак, материализовалась фигура. Высокая, почти 190 см, поджарая, в темной, практичной одежде. Короткие темные волосы, легкая щетина, делающая лицо чуть старше его лет. И глаза… холодные, бездонно голубые, как осколки арктического льда. В каждой руке – широкое, тяжелое мачете, зазубренное у острия.

Он двигался с невозмутимой грацией и чудовищной скоростью. Одно мгновение – он был в дыму. Следующее – стоял над распластанным Гантом. Ни слова. Ни звука. Лишь короткий, экономичный взмах обоих мачете одновременно. Скрестив их у горла великана.

Звук был ужасающий. Грубый, влажный хруст рассекаемых позвонков и хрящей. Голова Ганта, все еще закутанная в грязный платок, отделилась от тела с пугающей легкостью. Кровь хлынула фонтаном – густая, тёмная, почти чёрная в клубах дыма. Она брызнула на яркие цветы, на стволы деревьев, на одежду незнакомца и на мои сапоги. Теплая, липкая. Тело Ганта дернулось в последней судороге и замерло. Юи отпрыгнула назад, избегая потока, её лицо было бледным, но не от страха, а от ярости.

Незнакомец ловко отскочил от лужи крови. Он встряхнул мачете, сбрасывая с них алые капли. Его голубые глаза, холодные и безумно-спокойные одновременно, скользнули по мне, потом по Юи. На его губах играла лёгкая, беспечная улыбка, совершенно не соответствующая только что свершившейся бойне.

«Ято Цукиёса, – представился он, и его голос был удивительно приятным, бархатистым, как у рассказчика страшных сказок. – К вашим услугам. Или… нет». Его улыбка стала шире, откровенно хищной. «Видите ли, тут такая забавная ситуация. Этот остров… он ведь для одного. Один счастливчик получит и помилование, и золото, и ласки Сёгуна. Остальные… ну, расходный материал». Он покрутил мачете в руках, ловко перебирая пальцами. «Многое люди на острое уже убивают друг друга. Ну и я решил повысить свои шансы. Значительно. Убрав… конкурентов. Начиная с самых шумных». Его взгляд, полный веселого безумия, уперся в нас. «Вы следующие. Двое – это уже меньше шума, чем трое, верно?»

Ледяная волна страха прокатилась по спине. Мы только что едва справились с одним монстром. А теперь перед нами стоял другой – красивый, быстрый, смертоносный и совершенно рациональный в своем безумии. Ято Цукиёса. И он видел в нас лишь препятствие к заветной Жемчужине.

Я поднял клинок, готовясь к новой, еще более безнадёжной схватке. Юи приняла боевую стойку рядом, ее алые глаза сузились до щёлочек, ненависть к Ято явно перевешивала презрение ко мне в этот миг. Ято лишь рассмеялся – лёгкий, беззаботный смех, от которого стало еще страшнее.

И тут Рай ответил на огонь и кровь.

Земля затряслась. Не от шагов великана, а от множества тяжелых, бегущих ног. Из дыма, из-за деревьев, со всех сторон появились… они.

Твари. Мутанты. Искажения самой природы. Их размеры поражали – пять метров и больше. Одна: массивное тело гориллы, покрытое грязно-зеленой шерстью, увенчанное огромной, пучеглазой головой морского окуня с жабровыми щелями, а ноги… длинные, тонкие, как у жирафа, с копытами. Другая: тело могучего серого волка, но вместо волчьей головы – крошечная, жалкая голова зайца с безумными красными глазами, а передних лап… не было вовсе, только беспомощно торчащие культи. И еще, и еще… Свинья с клювом орла и крыльями летучей мыши. Что-то похожее на гигантского слизня с десятком кошачьих голов, шипящих вразнобой. Их глаза горели не страхом перед огнем, а… голодом. Или безумием. Они шли не от дыма и огня, а к нему. К нам. К крови Ганта.

Их рыки, визги, шипение слились в жуткую, неземную какофонию. Бабочки в панике метались, цветы закрывались. Рай окончательно сбросил маску, обнажив свою истинную, чудовищную сущность.

Ято Цукиёса перестал улыбаться. Его голубые глаза быстро оценили ситуацию: двое вооруженных шиноби и десяток пятиметровых кошмаров, привлеченных кровью и пламенем. Его расчетливый ум мгновенно пересчитал шансы.

«Хм, – произнес он, и в его голосе впервые появилась нотка раздражения, а не веселья. – Кажется, планы меняются. Веселье только начинается».

Он не стал атаковать нас. Вместо этого Ято плавно отступил шаг назад, его мачете все еще наготове, но теперь направленные не только на нас, но и на приближающихся мутантов. Его безумие было практичным. Сейчас мы были меньшей из зол.

Юи прошипела что-то невнятное, её клинок дрожал – от ярости или от ужаса перед этим зверинцем, было неясно. Я вжал спину в спину ей, поднимая клинок против нового, невообразимого ужаса. Клятва «спасти всех» теперь казалась горькой насмешкой в этом аду, где люди убивали людей, а природа порождала кошмары.