Особый счет

Глава 1

Особый счёт

— Следующий! — громогласный не то оклик, не то приказ, вывел Николая из оцепенения и заставил непроизвольно заозираться в поисках источника звука. Он обнаружился на другом конце очереди, которую писатель не помнил как занимал. Да и как попал в это место тоже не помнил. Хотя догадался почти сразу. Сложно не догадаться, когда тысячи раз за жизнь пытался себе представить как выглядит вход в царство Божие. Профессия, что называется, обязывает.

Умер Николай, как и жил последние лет тридцать, — неожиданно. Внезапно. Только что сидел за рабочим столом, дописывал очередную главу, а в следующую секунду — бах! — уже стоял посреди сияющего, подсвеченного золотистым светом… ммм… пространства и смотрел на высоченные перламутровые ворота, лениво переливающиеся всеми цветами радуги.

Ворота были огромны, величественны и полностью соответствовали всем человеческим представлениям о райских вратах. Словно их спроектировала группа особо одарённых художников-монументалистов, вдохновлённых исключительно Библией и небесной канцелярией.

Выходит, что и вправду умер. Однако, к его удивлению, данное жизненное обстоятельство Николая ничуть не расстроило. Может быть потому что под восемьдесят лет жизнь сама по себе не сахар, несмотря на последние достижения медицины постоянную заботу о здоровье. А тут вроде как ничего и не закончилось на самом деле. И какой-то новый поворот как будто…

Перед воротами нестройной вереницей топтались люди. Очередь. Самая обыкновенная, земная, разве что без хамства и без бабок с тележками.

Николай пристроился в конец и только тогда заметил, что чувствует он себя непривычно легко. Тело не ноет, спина не болит, и вообще он ощущает себя так, словно ему снова сорок. Да какие там сорок — он чувствовал себя так, словно ему сорок, он только что выспался и выпил идеально сваренный кофе.

Это было так прекрасно, что Николай на минуту забыл о том, что умер. А когда вспомнил — хмыкнул и подумал: «Ну, хотя бы помер с комфортом. Считай, начало уже неплохое».

Очередь двигалась на удивление бодро. Впереди виднелся небольшой столик, за которым восседал седобородый старец в светлых одеждах с выражением лица человека, который очень давно работает на одной должности и уже ничему не удивляется. Классический апостол Пётр, один в один с фресок, только взгляд усталый и на лице скука смертная.

Николай простоял в очереди минут пятнадцать. Он с интересом разглядывал окружающих: молодых и старых, богатых и бедных, — но все они были одинаково растеряны перед лицом вечности. Это было бы даже забавно, если бы не осознание того, что через несколько минут его собственная следующая вечность решится вот так: за секунды, буднично и без права апелляции. Это и пугало и завораживало одновременно.

Перед Николаем в очереди стоял невысокий мужичок, постоянно озирающийся по сторонам, будто кого-то потерял. Когда до заветного столика осталось всего три человека, писатель понял что слышит о чем говорят с апостолом соседи по очереди. Он тут же перестал пялиться по сторонам и навострил уши. Профессиональная деформация, она, знаете ли, даже после смерти никуда не девается.

— Фамилия, имя, отчество, — спросил Петр бабушку «божий одуванчик» в платочке, цветастой вязаной кофте и черной габардиновой юбке в пол.

— Комарова я, Настасья Алексеевна, — сказала та.

И трижды перекрестилась.

— В ад, — резюмировал апостол.

— Батюшки святы! Да что же это такое деется? — запричитала бабка. — Да как же у тебя язык-то поворачивается, говорить такое? Да за что, люди добрые?

— Троих убила и не понимаешь за что? — нахмурился Петр. — Давай проходи, не задерживай очередь!

— Это ошибка! — еще громче завопила Комарова. — Да я жизни мухи не обидела. Молилась денно и нощно, недосыпала. На храмы жертвовала, недоедала.

— Недосыпала, недоедала, а заповеди не соблюдала! Плод в утробе душу получает на сороковой день! — наставительно произнес привратник. — Аборт — тоже убийство! Самое что ни на есть богопротивное. А ну пошла отсюда!

Твердь под скандалисткой разъехалась в стороны и бабка без единого звука ухнула вниз.

— Фамилия, имя, отчество, — буднично произнёс Петр, смахнув с фолианта невидимую пылинку, как будто ничего экстраординарного только что не произошло.

— Громов, — угрюмо отозвался последовавший за бабкой коренастый дядька средних лет. — Кондрат Петрович.

— В рай, — заключил привратник и добавил, видя что тот в нерешительности топчется на месте: — Ну, что не понятно? Проходи давай.

— А-а-а, — замялся дядька. — Вы точно уверены? Уж я-то за свою жизнь горемычную точно поболе троих того… Убил, значится.

— Ты бы, Кондрат Петрович, не путал бы Божий дар с яичницей, — укоризненно сказал апостол. — Она для своего удобства трех будущих людей жизни лишила, ни единого шанса не дала. А ты почему?

— Ну так это… Мент ведь я, — смутился дядька. — Оперативник, значится. Работа такая была. Да и не хотел я. Просто бандитов ловил. А там ведь как иногда бывает: либо ты их, либо они тебя.

— Вот так и получается что невинно убиенных за тобой не числится, — развел руками Петр. — А спасенных невинных душ выходит ой как много. Оттого и в рай. Еще вопросы?

— Никак нет! — бодро отрапортовал дядька. — Разрешите выполнять?

— Иди уже, — махнул рукой апостол. Николай на секунду отвлекся на собственные мысли, вод ведь оно как бывает, и не заметил куда делся мент Громов, а Петр уже вызвал впереди стоящего соседа. — Следующий! Фамилия, имя, отчество?

— Я… э-э… Вершинин Аркадий Семёнович, — пролепетал мужик.

Привратник сверился с фолиантом, вздохнул и что-то отметил в книге.

— В рай.

— Спасибо! — выдохнул Вершинин.

— Не положено тут благодарить, — механически отозвался Пётр, перелистывая страницу. — Там благодарить будешь. Следующий.

Мужик шагнул в сторону ворот, которые даже не распахнулись при этом, прошел прямо сквозь толстую решетку и исчез. Это обстоятельство так удивило Николая, что он никак не отреагировал на призыв привратника.

— Я говорю, следующий! — гаркнул апостол. — Ты там уснул что ли? Не положено тут спать!

Николай опомнился и уверенно шагнул вперёд. Ну а чего ему бояться? Жил правильно, заповеди соблюдал. В меру своих возможностей. В храм даже ходил. Иногда. В любом случае, никаких конкретных косяков… эммм… то есть, конечно же, грехов, типа невинно умерщвленных младенцев, за ним не числилось. Вроде бы…

— Фамилия, имя, отчество, — проговорил апостол Пётр, по-прежнему глядя в фолиант.

— Чьи? — решил пошутить Николай, но тут же об этом пожалел. Пётр вдруг поднял голову, уставился на него пронизывающим насквозь взглядом:

— А, это ты, умник? — усмехнулся апостол. — Ну, с тобой все понятно. Можешь не представляться. Сразу в ад.

И перелистнул страницу.

— Что значит «в ад»? — опешил Николай. — Позвольте, я же просто пошутил! За это сразу в ад что ли?

— Не позволю! Не положено позволять, двигай давай в пункт назначения, — отрезал Пётр и уже собирался вызвать следующего, но Николай не собирался просто так сдаваться:

— Постойте, постойте, — он выставил вперёд руки, будто пытаясь остановить невидимый механизм. — Это какой-то произвол! Я, знаете ли, не самый плохой человек. Книжки писал, людей радовал, никого не убил, ни у кого не украл, даже в молодости грешил в пределах допустимого. И вот так сразу в ад? За что? Извольте хотя бы объясниться!

— Не положено, — повторил Пётр с той непоколебимой интонацией, с какой говорят только вахтёры, охранники в поликлиниках и люди, чья работа заключается в том, чтобы говорить «нет».

— Кому не положено? Мне? Или вообще?

— Вообще, конечно, положено, если спрашивают, но не в твоем случае, — уточнил апостол и внезапно добавил: — Тут особый приказ начальства. У тебя пометка стоит: спецраспределение. А на каком основании, мне знать не положено. Прибудешь на место, там и спросишь. Захотят — ответят, не захотят — не обессудь.

Николай прищурился. Значит, начальство. Спецраспределение значит… Это уже интереснее. Если есть начальство, значит, есть и возможность до него достучаться.

— Тогда мне нужна встреча с начальством, — заявил он тоном, не допускающим возражений. — Я имею право знать, за что меня — талантливого писателя, популярного автора и в целом только положительного человека — отправляют в геенну огненную без суда и следствия. Да еще по какому-то спецраспределению. Это произвол.

Пётр устало вздохнул. Такие выступления он слышал это уже, наверное, сто миллиардов раз, но по какой-то причине именно этот экземпляр вызвал у него не раздражение, а слабый проблеск интереса. Может быть, потому, что Николай не кричал и не плакал, а говорил спокойно и с достоинством, как равный с равным.

— Слушай, писатель, — апостол зачем-то понизил голос, — Что-то тебе объяснять, у меня полномочий нет, только у Него. Но, я тебе так скажу: очередь к Нему на два месяца вперёд. И это только на предварительное рассмотрение и то только с положительной характеристикой. А тебе вообще-то в ад, без очереди.

— А что с моей характеристикой не так? Чем я хуже, чем, к примеру предыдущие двое? Что, неужели даже права знать не имею?

— Мне такие вопросы решать не положено! — развел руками апостол. — А из ада к Нему прошения не передают.

— Так я и не в аду, — резонно заметил Николай и обезоруживающе улыбнулся. — Я пока здесь. У вас. В очереди. И я никуда не тороплюсь. Мне, знаете ли, спешить теперь особенно некуда. Вечность — она, как говорится, располагает.

Пётр посмотрел на него долгим взглядом, в котором странным образом смешались раздражение и уважение. Потом вздохнул, закатил глаза к небу — буквально — и произнёс фразу, которую произносил крайне редко:

— Ладно. Убедил. Кое-что для тебя сделать я пока еще могу. Вон, вставай в ту очередь.

— В какую? — не понял Николай.

— В ту, — Пётр махнул рукой куда-то вправо, и Николай увидел, что рядом с воротами обнаружилась ещё одна очередь. Еще секунду назад ее там точно не было, и в этом Николай готов был поклясться чем угодно.

Новая очередь была заметно короче. Замыкал её унылого вида мужчина с лицом человека, который ждёт автобуса уже третий час. Или день. А может быть даже месяц.

— И что мне там делать? — уточнил Николай.

— Ждать аудиенции, — буркнул Пётр. — Если не передумаешь за время ожидания, конечно. А теперь не мешай работать. Следующий!

* * *

Очередь, в которую отправил Николая апостол Пётр, оказалась странной. Она была короткой — всего человек пять, — но при этом двигалась с такой скоростью, словно каждого просителя принимали по меньшей мере час. А может, и больше. Время здесь вообще ощущалось иначе: вроде бы минуты шли, но при этом ни солнце не двигалось, ни тени не удлинялись, и где-то на краю сознания у Николая зрело подозрение, что понятие «два месяца ожидания» в устах апостола было скорее примерным сроком, а не художественной метафорой.

Первым на аудиенцию стоял человек, которого Николай с хвоста толком разглядеть не мог — только спину. Но и спина была внушительной: широкие плечи, прямая осанка, дорогой, безупречно сидящий костюм. Всё в этой фигуре излучало такую спокойную, непоколебимую уверенность в себе, что Николай невольно позавидовал. Этот человек явно привык побеждать — и в жизни, и, судя по всему, после неё. Он стоял почти на пороге заветной двери, и, кажется, даже не замечал остальных — то ли слишком волновался, то ли просто не считал их достойными внимания.

Перед Николаем топтался тот самый унылый мужчина — сутулый, в мятом пиджаке, с лицом человека, который очень долго ждал автобуса ещё при жизни и теперь просто сменил локацию. Дальше, сунув руки в карманы брюк, беззаботно насвистывал какую-то незатейливую мелодию беспечный парень лет двадцати. Перед ним стояла женщина с виду за пятьдесят, с острым, внимательным взглядом и морщинками вокруг глаз — такие бывают у тех, кто много щурится при жизни. А перед ней — грузный мужчина в чёрном, то ли сутане, то ли просто в очень тёмном пальто. Он нервно перебирал в руках невидимые чётки.

Николай вздохнул и приготовился ждать. Он вообще-то не умел ждать. Никогда не умел. Ожидание казалось ему пустой тратой времени, а он, даже в вечности, не собирался тратить время впустую. Поэтому он сделал то, что сделал бы любой уважающий себя писатель на его месте, — шагнул вперёд и заговорил с соседом по очереди.

— И давно стоите? — спросил он у унылого мужчины.

Тот вздрогнул, словно его вырвали из глубокой задумчивости, и уставился на Николая с таким видом, будто тот спросил нечто неприличное. Они встретились взглядами и если бы писатель не выдержал эту битву и отвел глаза, то диалог на этом бы и заглох. Однако он как-то не привык сдаваться еще при жизни, не собирался делать этого и сейчас.

— Давно, — ответил наконец унылый, видимо, сообразив, что непрошеный собеседник от него просто так не отстанет. — А сколько — не помню. Тут вообще с этим сложно.

— Понимаю, — кивнул Николай. — Я сам только прибыл.

— Из ада? — поинтересовался мужчина.

— Пока нет. Я, можно сказать, в процессе оформления.

— А, — сказал мужчина и снова замолчал.

Николай понял, что дальше беседы не выйдет, и переключил внимание на женщину. Она заметила его интерес и сама заговорила первой, без стеснения:

— Вы тоже оспариваете?

— В некотором роде, — уклончиво ответил Николай. — А вы?

— Я учёный, — сказала она, словно это всё объясняло. — Физик-теоретик. Всю жизнь занималась фундаментальной наукой. Думала, что познаю замысел Божий через формулы. А оказалось, что из-за этого места в раю мне не нашлось.

— Почему?

— Сказали: «Ты объяснила всё — и в твоём объяснении не осталось ничего живого». — Она усмехнулась. — Представляете? Я сорок лет пыталась доказать, что законы мироздания прекрасны и гармоничны, а они мне говорят, что я убила чудо формулами. Собрала вселенную по винтикам и не заметила, как она перестала дышать. Я — убила вселенную, теоретически, понимаете?

— Что-то вообще ничего не понимаю, — нахмурился Николай. — Про такое в заповедях уж совсем ничего не сказано. А вы точно уверены что причина именно в этом?

Вместо ответа она только махнула рукой и беззвучно заплакала. Николай хотел было сказать что-то ободряющее, но в этот момент грузный мужчина впереди тяжело вздохнул и обернулся.

— А я священник, — произнёс он низким, хорошо поставленным голосом. — И меня в ад отправили.

— А вас-то за что? — обалдел Николай. — Если не секрет…

— За формализм, — развел руками тот. — Сказали: «Ты крестил, не веря. Исповедовал, не сострадая. Отпевал, не скорбя». Пятьдесят лет служения — и всё впустую, представляете? Я думал, главное — обряд исполнить правильно. А оказалось, главное — чтобы вот тут, — он постучал себя по груди, — горело. А у меня не горело. Я просто работал на совесть. А оказалось что совесть тут и вовсе ни при чем.

На этих словах он замолчал, и в воздухе повисла неловкая пауза. Священник смотрел куда-то в сторону райских врат, и в его глазах стояла такая глубокая, выстраданная печаль, что Николаю стало не по себе. Он хотел было сказать, что уж его-то случай совсем другой, что он вообще не понимает, за что его отправили в ад, — но почему-то промолчал.

И тут его взгляд упал на унылого мужчину в мятом пиджаке, который всё это время стоял молча, не участвуя в разговоре. Николай вдруг сообразил, что этот человек до сих пор толком ничего и не сказал. Молчал, как рыба, и смотрел перед собой пустым, ничего не выражающим взглядом.

— А вы? — спросил его Николай напрямик. — Вы-то тут зачем. Тоже оспариваете?

Мужчина вздрогнул от неожиданности. Было видно, что лишнее внимание для него некомфортно, но и проигнорировать прямой вопрос не решился. Он помялся, потеребил пуговицу на пиджаке и наконец ответил — тихо, неохотно, словно каждое слово давалось ему с трудом:

— Да я… не то чтобы оспариваю. Мне сказали: тебя и в ад не за что, и в рай не положено. Сюда отправили, ну я и пошёл. А теперь вот думаю: может, зря, вообще? Надо было уже на ад соглашаться и гори оно все синим пламенем.

— Как так? — не унимался Николай. — Ни туда ни сюда, это же вообще ни в какие ворота уже…

Мужчина тяжело вздохнул и посмотрел куда-то в сторону, избегая встречаться глазами. Видно было — не хочет говорить, но и молчать дальше уже неловко.

— Сказали: «Ничего не делал», — выдавил он наконец. — Я сначала не понял. Думаю — как это ничего? Я работал. Я зарплату получал. Я телевизор смотрел. Я в отпуск ездил. Всё как у людей. А они мне: «Ты ничего не делал. Не украл, но и не подал. Не ударил, но и не защитил. Не солгал, но и правды не сказал. Прожил жизнь — и ни следа. И ни туда и ни сюда».

Он замолчал, и все вокруг как-то притихли. Даже женщина-физик перестала хмуриться и посмотрела на него с неожиданным сочувствием.

— И что теперь? — спросил Николай.

— А ничего, — мужчина горько усмехнулся. — Сказали: «Иди ожидай аудиенции». Вот я и ожидаю. Уже, наверное, вечность. Может, потому и очередь никуда не двигается, что я тут стою? И ни туда и ни сюда.

Николай вдруг почувствовал, как внутри у него неприятно похолодело. Серый человек в мятом пиджаке. Ни зла не сделал, ни добра. Просто был. И этого «просто был» оказалось достаточно, чтобы не заслужить ничего — ни рая, ни даже ада. И тут Николаю впервые за всё время пришла в голову мысль, от которой захотелось немедленно оказаться где угодно, лишь бы подальше от этой очереди.

А что, если он сам — такая же серая личность, только в литературе? Писал книги, которые нравились людям, но никого не сделали лучше? Создавал миры, которые умирали сразу после финальной страницы? Что, если его грех — тоже в «ничего»?

Мысль была настолько неприятной, что он поспешил от неё отмахнуться. Нет, сказал он себе, его случай другой. У него талант. У него читатели. У него тиражи. Разве это «ничего»? Разве это не след?

Но червячок сомнения уже поселился где-то в глубине души и начал свою неторопливую, но настойчивую работу.

Паузу нарушил молодой парень, который стоял за священником. Он вообще-то до этого, казалось, никакого интереса к общению не проявлял, стоял весь в себе и насвистывал глупую, уже порядком раздражающую песенку. Николай уже и забыл бы о его существовании, если бы не мелодия эта надоевшая.

— А я вообще сам в ад попросился, — неожиданно сказал он.

Вся очередь после этого заявления удивленно уставилась на молодого дурня. Худой, нескладный, с выражением лица человека, который совершил глупость, но нисколько об этом не жалеет.

— Куда-куда вы попросились? — недоверчиво уточнила женщина-физик.

— В ад. Меня сначала в рай отправили. А Ленку — в ад. Ну, я и сказал: «Раз так, то и меня в ад». А они говорят: «Не положено самовольно». Пришлось вот тоже очередь здесь занимать. Жду теперь, чтобы официальное разрешение на перевод получить.

— А Ленка — это, вообще, кто? — спросил Николай.

— Жена моя. Хотя… Невеста еще, если по правде. Мы всего за три дня до свадьбы на мотоцикле разбились. Она при жизни немного того… бунтовала. Против вообще всего. И там по мелочи еще всякого набежало… Ну, и вот так на ад и наскребла, получается. А я без неё в раю не хочу. Какой смысл?

Он произнёс это так просто, так буднично, что все замолчали. Даже священник перестал перебирать невидимые чётки и уставился на парня с молчаливым изумлением.

— Ну ты, блин, даёшь, — только и смог выговорить Николай.

— Ага, — парень неловко улыбнулся. — Говорят, дурак. Может, и так. Но мне по-другому не надо. Не хочется.

Николай хотел было сказать, что, пожалуй, это самый безумный и одновременно самый праведный поступок, о котором он когда-либо слышал, но в этот момент дверь в конце очереди распахнулась, и оттуда вышел сияющий… пожалуй, это был самый настоящий ангел. Без крыльев и нимба, правда, зато с планшетом в руках. Ненадкушенное, целое яблоко-логотип на крышке планшета мягко переливалось радужным светом и как бы намекало…

На что оно там намекало, Николай додумать не успел.

— Следующий! — объявил он бодрым голосом, в котором не было ни капли небесной музыки, только четко выверенная интонация профессионального диктора. Или секретаря. — На приём к Всевышнему. По одному. Без очереди не лезем. Толчею на входе не создаем.

Широкоплечий мужчина в дорогом костюме еще сильнее расправил плечи, поправил галстук — привычным, отработанным жестом — и шагнул в проем. Дверь за ним закрылась с тихим глухим щелчком, от которого вдруг, не понятно почему, всем стало не по себе.

Священник перекрестился — привычка, видимо, была сильнее его самого, — женщина-физик поправила невидимые очки, молодой влюбленный идиот шумно выдохнул, а серый человек в мятом пиджаке никак себя не проявил. Не сговариваясь, они отвернулись друг от друга и надолго замолчали, погрузившись каждый в свои мысли.

Время в очереди после ухода широкоплечего потекло иначе. Если раньше оно просто стояло на месте, то теперь оно начало двигаться, но не так как это было привычно для всех, а рывками, как вагон метро, застрявший в тоннеле. Или, скорее даже толчками, как кровь, бегущая по артериям и венам, подгоняемая неутомимым сердцем, которое Николай больше не чувствовал у себя в груди. Иногда всего одна минута тянулась как будто несколько часов, а в другой момент уже целый час пролетал за секунды. Какой-то особой закономерности тут не было, и это пугало и обескураживало.

Солидный джентльмен обратно так и не вышел. Вместо него на пороге снова появился давешний ангел-секретарь и пригласил Священника. Тот перекрестился — на этот раз осмысленно, словно вкладывая в жест всё, что не сумел вложить за пятьдесят лет служения, — и скрылся за дверью. Женщина-физик, судорожно всхлипнув, сделала шаг ближе к двери и ушла в себя, что-то беззвучно шепча — то ли формулы, то ли молитвы, а может, и то и другое разом. Серый человек в мятом пиджаке всё так же смотрел перед собой и, кажется, даже не заметил, что очередь стала короче еще на одного человека. А пылкий юноша, он же несостоявшийся муж, снова принялся не очень музыкально насвистывать что-то неуловимо знакомое. Не то «Свадебный марш», не то похоронный реквием. Фальшивил при этом он так безбожно, что Николай толком так и не разобрал мелодию.

Бросив бесплодные попытки угадать хоть какие-то зачатки ритма, писатель стал фантазировать, о том, что могло бы произойти с ним там, за дверью. Представил Бога — почему-то в образе строгого экзаменатора с указкой. Почти услышал, как тот зачитывает приговор. Выстроил в голове убедительную, стройную, полную достоинства речь в свою защиту. Такую, от которой впоследствии апостолу Петру станет стыдно за его сомнения в положительной характеристике Николая. И тогда привратник уж точно прослезится и скажет: «Проходите, Николай, вам налево, в рай, извините за недоразумение».

Фантазия вышла такой яркой, что он почти поверил в неё. Почти.

Дверь открылась, но первым из нее появился не ангел а бывший священник. Вышел он уже без сутаны, в простых джинсах и футболке. Шел медленно, ничего и никого вокруг себя не замечая, с лицом человека, который только что узнал о себе нечто одновременно сокрушительное и освобождающее. Счастливым он не выглядел. Но и несчастным — тоже. Скорее, ошеломлённым. Он молча прошёл мимо очереди, ни на кого не глядя, и исчез где-то в золотистом сиянии — не то в рай, не то в ад, не то вообще неизвестно куда.

— Следующий! — снова прозвучал голос ангела, выводя очередь из наведенного этим зрелищем ступора.

Женщина-физик выпрямилась, поправила невидимые очки и пошла к двери — твердой, решительной походкой человека, который привык идти до конца, даже если конец известен заранее и ему не нравится.

Николай проводил её взглядом и вдруг осознал, что очередь перед ним сжалась всего до пары человек. А там, за дверью, — ответ. Тот самый, которого он требовал от апостола Петра с самоуверенностью человека, привыкшего к тому, что любые ответы можно легко найти, достаточно только правильно сформулировать вопрос.

Но чем ближе была дверь, тем сильнее становилось чувство, что ответ ему не понравится.

Физик вышла минут через пять. Или через часов через пять — Николай уже перестал понимать разницу. Вышла сияющая, с горящими глазами и лёгкой, почти девичьей улыбкой. Она не шла — летела.

— Ну что? — не выдержал следующий в очереди юноша, буквально пожирая окрыленную ученую глазами, в ожидании ответа.

— Архивы! — выдохнула она счастливо. — Меня отправили отрабатывать в архивы! Все архивы Небесной канцелярии, вы понимаете что это значит? Мне поручили разобрать и систематизировать все знания вселенной! АБСОЛЮТНО ВСЕ! Вы понимаете? Это же почти бесконечность! Это наверное на миллионы лет работы!

И она умчалась, даже не попрощавшись, — туда, где её уже ждали бесконечные стеллажи с бесконечными тайнами. Николай усмехнулся: вот уж кому ад — так это тем, кто попытается эти архивы у неё отобрать. Если у кого-то вдруг хватит ума на такое решиться, ох, как же этому умнику не повезет.

— Следующий! — снова позвал ангел.

Юноша вздрогнул, судорожно вздохнул и шагнул к двери. На самом пороге он обернулся, задумчиво посмотрел на Николая, и вдруг улыбнулся, широко и открыто, заговорщицки подмигнул писателю и в следующий момент скрылся в проеме.

Его ждали дольше. Дольше, чем физика, и уж точно дольше, чем священника. Николай уже начал нервничать, когда дверь наконец распахнулась. Юноша вышел — ошеломлённый, с мокрыми глазами и дрожащими губами. Он сделал два шага, остановился и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Обратно. Нас обоих. За секунду до… — он осёкся, помотал головой, словно не веря самому себе. — Там Ленка. Она ждёт. Мы не разбились. То есть разобьёмся. То есть… не разобьёмся вообще! Я успею! Я сброшу скорость!

Он махнул рукой, не в силах объяснить, и почти бегом бросился прочь — туда, где его ждала невеста и ещё целая жизнь впереди.

И снова — тишина. Теперь уже другая, плотная, вязкая, липнущая к бесплотному телу как клей, обволакивающая и давящая. Ангел не появился сразу же, а заставил обоих просителей ждать в нервном нетерпении. После ухода юноши в очереди что-то сильно переменилось. Словно сам воздух сгустился, стал тяжелее. Николай и его сосед предпочли молчать — не от неловкости, а от внезапного понимания: там, за дверью, не заседание небесной комиссии и не бюрократическая формальность. Там — Он. И к этому невозможно подготовиться.

— Следующий! — голос ангела прозвучал буднично, но Николаю показалось, что в нём мелькнула искра интереса.

Серый человек в мятом пиджаке пошевелился — впервые за всё время. Медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, он шагнул к двери. Замер на мгновение. Потом толкнул створку и скрылся внутри.

Николай остался один. Последний в очереди. Впереди — только дверь.

Он вдруг осознал, что унылый, скорее всего, тоже не выйдет как тот первый, человек с волевой спиной. Что из всей очереди только двое получили иной приговор — да и то не в рай, а на отработку. Парень, получивший второй шанс не в счет. Потому что то, что он совершил ради своей любви, это не просто поступок — подвиг! А теперь перед дверью стоит только пожилой и не очень талантливый писатель-конъюнктурщик. Со своей дурацкой оправдательной речью, со своим дутым талантом, со своей ничем не подкрепленной самоуверенностью. И с червячком сомнения, который за это время успел подрасти и окрепнуть, превратившись в убежденность: Ему не соврешь. Его не уговорить, не переспорить, не убедить в своей правоте никакими аргументам. Он и есть самый весомый из существующих аргументов. Альфа и Омега. Начало и конец.

Дверь открылась. Серый не вышел.

— Следующий! — лишь слегка выглянув из проема, небрежно бросил ангел.

Николай глубоко вздохнул, беззвучно прошептал одними губами «Помилуй меня Господи» и шагнул вперёд.

* * *

Помещение, куда попал Николай, перешагнув порог, оказалось до неприличия обыкновенным рабочим кабинетом. Примерно такой же бы был и у него самого при жизни: письменный стол, массивный, но без излишеств, удобное анатомическое кресло для хозяина кабинета и стул попроще для посетителей, скромный серый ковролин на полу и бесчисленные полки с книгами, полностью скрывавшие стены. Николаю показалось, что он узнал несколько собственных корешков, но подробно вглядываться чтобы увериться в этом, разумеется, не стал: уж совсем было не до этого. Да и выглядело бы такое поведение чрезвычайно невежливо по отношению к Нему.

Хозяином кабинета оказался пожилой мужчина в простом светлом костюме, без галстука, легкой сединой в волосах и едва заметной небритостью на лице. Совсем не таким Николай себе представлял Всевышнего. Тот, к кому писатель попал на аудиенцию, скорее напоминал топ-менеджера средней руки фирмы, исключительно на котором вся фирма и держится: непоколебимый, волевой, справедливо уверенный в себе, но бесконечно усталый от того, что вечно приходится переделывать всю важную работу за всех остальных.

— Присаживайтесь, — сказал он, не поднимая головы от бумаг на столе. Голос был ровный, спокойный, без всякого величия. — С чем пожаловали, голубчик?

— У меня там пометка «спецраспределение», — кое-как справившись с предательски дрогнувшим голосом, в горле все еще комом стояло «Помилуй меня Господи», сказанное еще там за дверью, ответил Николай.

— Минуту, — Всевышний нахмурился, вбив несколько слов в стоявший перед ним ноутбук. — Да, все верно. «В ад. Без объяснений. На особом счету». Это я распорядился. Не сочтите за грубость. Да вы присаживайтесь, милейший, что вы как не родной? В ногах правды нет.

Николай аккуратно присел на пустующий стул. Не развалился, как мог бы сделать это раньше, а именно скромно присел на самый край.

— Итак, — Господь оторвался от экрана, сложил руки в замок на груди, как обычно делают эталонные киношные психологи на приеме и откинулся в кресле. — От меня то вы что хотите?

— Я за объяснениями пришёл, — сказал писатель гораздо тише, чем изначально собирался.

— Понимаю, — Бог многозначительно вздохнул и слегка кивнул головой. — Имеете право. Хотя, честно скажу, многие предпочитают не знать. Легче, знаете ли, считать, что с ними обошлись несправедливо, чем услышать правду. Но вы к ним, очевидно, не относитесь. А вот что вы за птица на самом деле?

Николай промолчал. Раньше он бы вставил что-то про «заслуженного писателя», «популярного автора» и «коммерческий успех в литературе», но сейчас эти слова показались ему совершенно неуместными и малозначительными.

— Давайте по существу, — продолжал Бог. — Вы, Николай, не проходите у нас по критериям попадания в рай. Вообще. От слова «совсем».

— По каким критериям? — спросил Николай. — Я, кажется, ничего особо дурного в жизни не сделал. По крайней мере, мне так казалось. Раньше.

— Раньше, — Бог слабо улыбнулся. — Хорошее слово. Вы были талантливы. Очень талантливы. Я редко такое говорю, поверьте. Я дал вам дар творить миры по образу и подобию. Вы знаете, что это значит?

Николай покачал головой.

— Это значит, что я наделил вас тем, чем наделён сам. Вы могли создавать вселенные. Живые. Дышащие. Настоящие.

Он сделал паузу. Николай почувствовал, как внутри что-то сжимается.

— А вы их продали. За тиражи. За деньги. За строчку в рейтинге.

Николай вскинулся — не возмущённо, а растерянно:

— Но позвольте… Я не знал. Мне никто не сказал. Я думал, это просто истории. Просто книги. Я и предположить не мог, что это будут живые, реальные миры!

— Ой ли… — Всевышний шутливо погрозил писателю пальцем. — А помните, голубчик, как вы впервые создали мир? Нет? Так я сейчас напомню! Вам было лет двадцать с хвостиком, когда вы открыли в себе дар к творению. Несколько недель к ряду словно в припадке безумия вы творили вселенную, то есть в вашем представлении, конечно же, писали гениальный роман. А потом рискнули показать результат неоконченной, да что там говорить, едва начатой работы, одному своему знакомому. Человеку, как мне думается, лишенному всякого литературного вкуса и хоть сколько-нибудь развитого воображения. А он вам тогда возьми и скажи: эта нудятина никому не интересна, такое никто не купит. И что вы сделали? Молчите? Забыли? Ну, так я напомню: вы полностью удалили файл без возможности восстановления и больше никогда ни к чему подобному не возвращались. Вот именно тогда вы убили свою первую вселенную. А потом вообще стали класть их пачками, как на конвейере, выпуская в свет уже сразу мертвыми. Я бы сказал даже бездушными. Зато весьма коммерчески успешными.

— Но я же был молод, немного глуп и мне катастрофически не хватало на жизнь, — робко попытался оправдаться писатель. — И потом, если бы хоть кто-нибудь намекнул мне что это не просто ремесло, в котором я оказался хорош, а целый акт творения, то я бы непременно…

— Что непременно? — Бог усмехнулся одними уголками губ. — Непременно продолжили бы писать тот гениальный роман? Да бросьте! Вы же тогда, перед тем как снести документ с жесткого диска неделю не спали и мучались вопросом стоит или не стоит это делать, ведь так?

Чуть замешавшись с ответом, Николай все же кивнул, в подтверждение этих слов. В конце концов он же в самом деле не рассчитывал что-то утаить от Всевышнего.

— Так вот это именно я вам мягко намекал, что талантом не стоит разбрасываться направо и налево, а думать все-таки надо своей головой. Однако вы так и не прислушались к голосу разума и пошли легкой дорогой. Но это еще полбеды, гениальный, а он на самом деле таким и был, я ведь раздаю весьма качественные таланты, способный по-настоящему изменить мир, роман, умер, так и не родившись. А это с вашей стороны преступление не меньшее чем аборт для несостоявшейся матери, если вы понимаете о чем я.

Николай вдруг осознал, что все с ним происходившее с момента смерти не просто совпадение, а часть Его замысла, и ему стало совсем уж не по себе. А еще говорят про свободу выбора… Какая уж тут свобода, если у Него такие полномочия?

— Я-а-а… — Николай почувствовал что буквально ему не хватает воздуха чтобы отвечать в полный голос, а потому ответил очень тихо. — Правда не знал.

— А хочешь узнать, скольких ты убил? — так же тихо спросил создатель?

Собравшись с духом, писатель робко кивнул.

И вот тут воздух в кабинете изменился.

Свет померк. Стены словно отодвинулись, исчезли. Человек за столом — тоже исчез. Вернее, он остался, но стал другим. Выше. Огромнее. Глаза его загорелись — не яростью даже, а болью, и голос, когда он заговорил снова, ударил Николая в грудь, как волна.

— ВСЕХ!!! — прогремел раскатистый, пробирающий до костей голос. И ПОСЛЕ ЭТОГО, ТЫ ОПРАВДЫВАЕШЬСЯ ТЕМ, ЧТО НЕ ЗНАЛ?!

Полки исчезли. Стол исчез. Стул под Николаем остался, но стоял теперь посреди бескрайнего черного космоса разбавленного редкими звёздами только подчеркивающими его пустоту и холод. А перед ним уже не сидел мудрый директор фирмы, а возвышался бесконечно недостижимый для человеческого понимания Некто, чье ослепляющие величие приносило боль не только глазам но и всему естеству.

— ТЫ — ТВОРЕЦ — НЕ ЗНАЛ, ЧТО СОЗДАННОЕ ТОБОЙ ДЫШИТ?! ТЫ СМОТРЕЛ НА СВОИ МИРЫ И НЕ ВИДЕЛ, ЧТО ОНИ ЖИВЫЕ?! ИЛИ НЕ ХОТЕЛ ВИДЕТЬ, ПОТОМУ ЧТО ТАК УДОБНЕЕ?!

Николай вжался в стул. Возразить было нечего.

— ТЫ ЧУВСТВОВАЛ, ЧТО ТВОИ ГЕРОИ ЗАДЫХАЮТСЯ, КОГДА ЗАКРЫВАЕТСЯ ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЦА? ТЫ СЛЫШАЛ, КАК ОНИ КРИЧАТ? ИЛИ ТЫ ЗАТЫКАЛ УШИ И ТВОРИЛ СЛЕДУЮЩУЮ МЕРТВОРОЖДЕННУЮ ВСЕЛЕННУЮ — БЫСТРЕЕ, ЧАЩЕ, ПРОДАВАЕМЕЕ?!

Звёзды задрожали и рухнули в пустоты тьмы.

— Я дал тебе искру. Я дал тебе способность творить вечное. А ты штамповал однодневки. Ты убил свои миры, Николай. Ты убил их.

Голос сорвался — и в этом срыве было не торжество обвинителя, а боль. Настоящая, живая боль Творца, который увидел, как его лучшее творение похоронило себя заживо.

Тишина. Глубокая, как космос.

Сияние померкло. Чернота космоса разлетелась на осколки и растворилась в воздухе. И снова возник кабинет — письменный стол, полки с книгами, стул. Только теперь за столом сидел человек с пронзительными, умными глазами, и на губах его играла тонкая, чуть печальная усмешка.

— Больно было? — спросил он почти дружески.

Николай не ответил. Руки дрожали. Он чувствовал себя выпотрошенным, вывернутым наизнанку. Вся его речь — та самая, убедительная, стройная, полная достоинства, — исчезла. Осталось только молчание. И стыд.

— Знаешь, — Бог откинулся на спинку стула и вдруг стал похож на уставшего профессора после сложной лекции, — я ведь тоже через это прошёл. Думаешь, легко было? Создать вселенную. Запустить законы. Посмотреть, как она разворачивается, — и понять, что в ней что-то идёт не так. Что люди, которых я создал по своему образу, творят такое, от чего даже мне становится не по себе.

Он помолчал.

— Только мои миры всё ещё живы. Пока. А твои — увы. Но ты не злой. Ты просто испугался. Ты понял, что творить по настоящему — это трудно. Потому что творить — значит брать ответственность за результат. А ты испугался. Вот и стал писать то, что покупают. Это, с твоими исходными данными, куда как легче.

Николай долго, не отрываясь, смотрел на Творца. Минуту или вечность? Это не важно, его никто не торопил, а самому ему спешить уже было некуда. В какой-то момент он наконец-то набрался смелости и дар речи к нему вернулся.

— И как это искупить? — спросил он хрипло. — Ад? Но я мог бы все переписать! Вернутся в начало и доделать тот, самый первый роман… Хотя бы его…

— О-о-о, это было бы слишком просто! — Всевышний усмехнулся. — Да и поздновато уже начинать все сначала в твоем-то возрасте. Не хватало еще, чтобы мертвые начали писать для живых.

Бог посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.

— Значит, все-таки в ад, — обреченно выдохнул Николай. — И что, совсем ничего нельзя сделать? Пусть не ради меня, а ради них… Ради книг.

— Если бы совсем ничего нельзя было сделать, ты бы и сюда не попал, — наставительно сказал Всевышний. — Видишь ли, в отличие от человека, жизнь которому дается только один раз, сотворенные миры еще можно спасти. Титаническим, почти нечеловеческим трудом, но можно. Но тогда и жить нужно во спасение, понимаешь? Ведь даже убийство иногда может быть во спасение, если уж на то пошло.

Николай понимающе кивнул, вспомнив обычного мента Громова.

— Так что с адом мы пока повременим. Но и не рай, конечно же. Я мог бы отправить тебя туда, где ты ещё можешь что-то исправить. Если хочешь, конечно же.

— Куда? — с жаром спросил Николай.

— А прямо в один из твоих миров. В тот, который, пожалуй, оказался самым нежизнеспособным. Ты создал его — тебе его и спасать. Изнутри. Без авторских прав. Без сюжетной брони. Просто как ещё один персонаж.

Николай открыл было рот, чтобы возразить, что от него требуют невозможного, но тут же осёкся. Потому что понял: это не наказание. Кому много дано, с того много и спросят. Это шанс. Шанс исправить если не все, то хотя бы что-то.

— И что я должен сделать?

— Оживить его, — просто ответил Бог. — Сделать так, чтобы мир жил. Чтобы герои дышали. Чтобы после твоего ухода там что-то осталось. Справишься — поговорим о следующем. А там, может когда-нибудь и до рая доберешься. Не справишься — ад никуда не денется.

Он встал. Давая понять, что аудиенция окончена.

— И вот ещё что, — добавил Бог, когда Николай был уже почти у самой двери. — Я, в отличие от тебя, не штампую однодневки. Поэтому во второй раз так добр не буду. Учти.

Дверь за спиной Николая распахнулась сама, на нетвёрдых ногах, он шагнул к порогу — и вдруг остановился.

— А можно… вопрос? Не про себя.

Бог поднял глаза от экрана ноутбука. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Про тех, кто был в очереди. Я видел их. Говорил с ними. Они все… ну, они не просто так там стояли, я теперь понимаю. И не все вышли обратно.

Бог помолчал. Потом вдруг усмехнулся — не холодно, с каким-то почти человеческим интересом.

— Ты любопытен. Это правда, они все из разных мест и даже времени, все по-разному умерли, но попали с тобой в одну очередь совсем не случайно. Только не думай что все из-за тебя одного. Это все? Или твое любопытство безгранично?

— А кто меня создал таким? — Николай рискнул улыбнуться в ответ. — Ведь это Ты сам вложил в меня это. Неужели тебе не интересно, интересно ли мне?

Бог рассмеялся — негромко, но искренне. Смех у него оказался неожиданно приятный, почти домашний.

— А знаешь, ты прав. Мне интересно. И ты прав в другом: времени у нас полно, а тут не так много развлечений, как хотелось бы. Ладно. Давай. Спрашивай еще.

— Тот, первый, — начал Николай. — В дорогом костюме. Спина как у генерала. Он не вышел. Что с ним не так?

— Гордыня, — просто сказал Бог. — Тонкий яд. Он был идеальным святым. Но так гордился собой, что за пять минут приёма семь раз подумал, что я мог бы устроить кабинет и побогаче. А потом уточнил, предусмотрена ли для праведников отдельная VIP-зона.

Бог покачал головой.

— Он даже не заметил, как отравился. Сидит теперь — переосмысливает. Если получится — выйдет. Если нет — останется.

— А священник? — спросил Николай. — Он вышел без сутаны. В джинсах и футболке. И пошёл непонятно куда. Не в рай, не в ад.

— Он, — Бог улыбнулся, — единственный, кто на аудиенции не сказал ни слова в свою защиту. Зашёл, сел, посмотрел на меня и заплакал. А когда выплакался — сказал: «Я просто работал. Пятьдесят лет просто работал. А оказывается, надо было любить». И замолчал. Я посмотрел на него и понял: он уже всё осознал. Пятьдесят лет в пустоту — это достаточное наказание. Я разрешил ему побыть просто человеком. Он теперь там, в миру. Учится любить. Не как священник — как обычный человек. Это трудно. Но он справится.

— А серый? — тихо спросил Николай. — Тот, что в мятом пиджаке. Он не вышел.

Бог вздохнул.

— Серый… Он не плохой и не хороший. Он — никто. Он ничего не делал. Никому не помог, никого не обидел. Прожил жизнь — и совсем ничего после себя не оставил. Таких, как он, конечно, много. Но этот просто бьет все рекорды по никчемности. И я пока не знаю, что с ними делать. Поэтому он ждёт. Может быть, однажды он решится. Сделает выбор. Хоть какой-нибудь. И тогда я смогу его судить. Вечность длинная, может, когда-то и дозреет.

Николай помолчал, переваривая.

— А женщина-физик? Почему ей такая радость? Она ведь тоже, получается, убила чудо познания формальным подходом.

— Убила в конце концов, — согласился Всевышний. — Но не предала себя, искала его всю жизнь. Она не продала дар — она просто слишком сильно хотела понять. Это другое. Я дал ей работу, которую она любит. Она будет систематизировать знание — и когда-нибудь, через миллион лет, быть может, поймёт, что знание без любви — ничто. Но поймёт сама. Вот это и есть самое важное.

Бог замолчал и посмотрел на Николая внимательно.

— А юношу ты и сам понял.

— Да, — кивнул Николай. — Он любил. По-настоящему. Ради своей взбалмошной Ленки в ад попросился. Это… это выше меня.

— Это выше очень многих, — мягко поправил Бог. — Но не выше тебя. Просто ты ещё не пробовал.

Повисла пауза. Бог всё ещё смотрел на Николая с интересом — так, словно ждал чего-то ещё.

— А почему вы все попали в одну очередь? — спросил он наконец. — Про это ты отчего-то не спросил.

Николай смущенно опустил глаза.

— Про это я, кажется, уже всё понял.

— Тогда иди, — кивнул Всевышний. — Иди и вернись с хорошими новостями.

Николай кивнул в ответ и развернулся к двери.

* * *

Дверь за Николаем закрылась с тем же тихим глухим щелчком, что и раньше. Но попал он не совсем туда куда рассчитывал. Очередь исчезла. Ни золотистого сияния, ни ангела с планшетом, ни единого нового просителя. Только пустота, залитая ровным сумеречным светом без источника. И еще дверь.

Совсем не похожая ни на райские врата, ни на дверь в кабинет Всевышнего. Странная. По виду из картона. Крашеная дешевой облупившейся эмалью, некогда скрывавшей никчемность самой двери и добавлявшей ей лоска, а теперь лишь подчеркивающей ее убогость. Таких дверей он еще не видел, но в глубине души понимал, куда они могут вести.

Сердце — еще недавно дряхлое и плохо справляющееся со своими обязанностями а теперь живое и остро чувствующее каждую секунду — колотилось где-то в горле. Он ещё не знал, в какой из своих миров попадёт. Он даже не помнил толком, какие миры создавал, — так, обрывки сюжетов, тени героев, намёки на декорации. Всё это писалось впопыхах. Всё это писалось ради тиражей, а не ради жизни.

Но теперь ему предстояло войти в одну из этих торопливых, недоделанных вселенных — и попытаться сделать её живой.

«Иди и вернись с хорошими новостями».

Он усмехнулся своим мыслям. Хорошие новости. От человека, который положил столько миров, что и не сосчитать. От конъюнктурщика, который когда-то — в другой жизни, в другом теле — струсил и удалил файл.

Хотя нет. Не в другой жизни. В этой же. Просто осознал это он только что.

Он протянул руку. Ладонь легла на шершавый картон ручки — самый обыкновенный, земной, ничуть не небесный. И от этой обыкновенности вдруг стало спокойно. Словно кто-то мудрый и всё ещё верящий в него, специально подобрал именно эту дверь.

Николай потянул ручку на себя и распахнул створку.