Осколки человечества.

Осколки человечества.

У горизонта на ярко синем небе поднимались и быстро росли белые горы облаков. Они исчезли бы в миг из поля зрения в темном сгустке тоннеля, если бы мужчина свернул в него на развилке, однако он выбрал иной путь. Он пролегал через чащу леса – давно заброшенным зверьем. Даже птицы облетали те местности стороной, а любая живность прокладывала себе дорогу через ближайший городок, не считая людей основной проблемой. Точнее от тех незначительных групп, что отказались покинуть свои родные края не в надежде выжить, а умереть в своем доме.

Машина остановилась. Мужчина вышел из нее, встав на край обрыва для лучшего обзора дальнейшего продвижения. Сверху все казалось обыденным пейзажем: плотные деревья, уходящие во все стороны, поглотив всю округу своей неестественной зеленью, и дорога, рассекающая каждый километр только для него.

Глубокий вздох мужчины раздразнил воздух, превратив его в ветер, поднимая с ног пыль и частички пепла.

Машина тронулась и через несколько минут оказалась на пороге пустующего леса. Нельзя было сбавлять скорость, но и набирать не стоило. Он знал лишь понаслышке, как неведомая сила сбивала машины к деревьям не оставляя шанса на спасение. Мужчина озарялся по сторонам, но никаких обломков он не видел. Возможно, это была обыкновенная байка, как и про многие явления, которыми становились многие свидетели только на словах рассказчика. Он вдруг вспомнил про тот случай в заброшенном деревянном домике, где на втором этаже возле детской кровати плавно передвигался по воздуху шар, в котором как ему тогда показалось, было некое существо, напоминающее взрослого человека в позе эмбриона. Его передернуло. Не от воспоминания, а от незнания того что он видел. Был ли это человек или же Пришедшие, которые заняли большую часть земли, отняв все нами дорогое.

Мужчина посмотрел на заднее сиденье, где была пристегнута ремнями безопасности капсула в метр длину. Это единственное, что могло спасти положение. Новый сосуд для старого мира, думал он. Старого и немощного за столько лет, что место ему было уготовано на свалке неудачных идей Бога. Возможно, сейчас это время и наступило, а завершение мы отчаянно оттягиваем.

Он невольно бросил взгляд на фотографию своей уже совершеннолетней дочери, что была приклеена прямо на боковое стекло возле пассажирского сиденья. Один карий, а другой голубой глаз легко и весело смотрели прямо на него.

Осталось проехать чуть больше половины, и он будет на месте. Нога сама по себе слегка надавила на педаль скорости, и на спидометре все стремительнее сдвигалась стрелка.

Вспышка!

Паника ударила мужчину в сознание, и ослепило его. Тормоза, думал он только о тормозах, которые никак не мог нащупать.

- Отец, - послышался голос дочки. – Вспомни обо мне, - голос все глубже проникал в голову, затрагивая воспоминания. О днях рождениях. О ссорах и примирениях. О ее дальних поездках с друзьями и его переживаниях.

О страшных словах выбора…

Слепота пропала, а вместе с ней и машина, и лес. Мужчина крепко сжимал в руках капсулу, словно младенца.

- Вспомни, - последний раз послышался голос дочери и он обернулся.

Его окружало зеленое поле, а неподалеку стоял тот самый деревянный дом, где обнаружил когда-то сферу. Ту самую сферу, которая уже должна была истечь соком и истощить подобие человека в нем.

Он вспомнил, как в панике открыл огонь по ней. Не осознавая, что отнимает чью-то жизнь. И даже не раскаявшись, жил дальше.

С трудом сглотнув, он взглянул на капсулу, где коричневый цвет вместе с голубым оттенком переливались в силуэты, словно из прошлого.

Он совершил страшный выбор – обрек своего единственного ребенка в бестелесную оболочку для спасения остатка человечества. Ее дух, сознание и тело теперь были единым целым. Это единство – прошлая жертва – однажды спасло их и, должно было спасти сейчас. Чтобы что? – спрашивал он себя. Пустить по кругу новый порок для следующего Пришествия?

С горестными мыслями он сжал свое дите в отцовском объятии, слыша треск и чувствуя расколотые линии подушечками пальцев по которым лилась коричнево-голубая жидкость.

Опустошенный взгляд отца пал на землю, не придавая значению мокрым осколкам стекла на траве, отражавшие радугу...

Падший во спасение.

Пустая школа. Пустая аллея. Пустые улицы. Ветер не прикасался к опавшей листве, лишь нежно притрагивался к коротковолосой девушке, что сидела посреди дороги на возвышенности и наблюдала за облаками.

Полдень вот-вот наступал. Где-то из открытого окна многоэтажного дома шла дымка из тонкой ткани - чьи-то шторы желали вылететь к небесам, но девушка приковала их взглядом и они вернулись уже навсегда в квартиру. Посмотрев чуть выше - на крышу здания - она заметила птицу, над которой интенсивно проплывали располосованные облака. На каждое облако приходилось три полосы, будто нечто оставило внутри них раны мечом.

Она встала, стряхнула со школьной юбки дорожную пыль и направилась вниз по склону. Постепенно городская тишина сменилась пригородным унынием. Бетонные постройки скрылись за плечами девушки и впереди были только деревянные жилища. Такие же безжизненные, но с ярким оттенком желтого цвета, что благосклонно спускался с ветвей на крыши, землю и голову девушки.

Часовая прогулка уже начинало утомлять ее, однако неожиданный гул развеял скуку. По инерции она взглянула вверх, где все также плыли "полосатые" облака. Ее шаг ускорился. Шум нарастал.

Пробираясь через сады, обходя стороной фасады частных домов, девушка вышла в поле. Неестественный простор насторожил ее. Ступив с лиственной земли на черный кусок земли, она тут же дернула ногой и отступила назад. Безумно горячая земля чуть не расплавила ее обувь.

Гул не прекращался, и вместе с ним слышался чей-то плачь. Девушка растерянно оглядывала все пространство чтобы найти того кто издавал беспомощные всхлипы. И, в конце концов, нашла – в центре поля на полукруглом механизме сидел ребенок. Еще несколько секунд назад она не видела этого причудливого приспособления неизвестного происхождения – неизвестного потому что оно росло из земли, с каждым мгновением поднимая испуганного ребенка.

Девушка резко развернулась и исчезла за кустами.

Через некоторое время со стороны садов послышался хруст веток. С деревьев шел листовой дождь.

Машина вырвалась в поле из ветвистой изгороди и колеса тут же начали расплавляться, превращаясь в черную жижу и прилипая к земле, сбавляли ход отчаянной попытки на спасение человечка.

Девушка со всех сил давила на газ. Оставалось немного. Колеса лопались. Жара разогревала металл так, что обувь прилипала на педаль.

Она уже видела, что на механизме, который уже возвышался над ней, сидел мальчик лет десяти.

Автомобиль встал. Оставалась пара метров, и единственным выходом было прыгать. Пробравшись на капот, правильно расставив ноги, девушка сделала рывок…

Схватившись за выступ, она повисла над раскаленной землей. Девушка на мгновенье удивилась, что механизм был холодным.

Мальчик протянул ей руку, и она благополучно взобралась к нему.

Вновь пустив слезы, он обнял ее, чувствуя, как в ее груди бешено стучится сердце. Девушка гладила мальчика по голове, смотря на небо. Небо, где облака пронзал некий луч схожий по консистенции с водой и, достигая земли, распылялся в десятки метров над ними.

Девушка посмотрела вниз, прислушиваясь к гулу, что исходил из земли. И неожиданно для себя она поняла – механизм, на котором они стоят, является ничем иным как палец огромного механического гиганта.

- Падший ангел восстал, - прошептала девушка, крепко прижимая к себе мальчика.

Горизонт.

Облака медленно плыли по небу и постепенно заполняли все голубое пространство своим серым и унылым цветом. Но Дэвиду это так не казалось. Для него серость не была чем-то грустным или меланхоличным напротив он видел в этом нечто необычное и прекрасное – прекрасное в том, что в считанные секунды облако могло поменять форму или даже цвет, перекрашиваясь то в чисто-невинный белый то, особенно в вечера, в кроваво красный.

И об этом Дэвид часто задумывался по пути домой. Задумывался о том, что облако это часть нашего Мира, часть нас самих и даже, хоть возможно и не значительная, но все же часть нашей судьбы. И было бы, наверное, глупо утверждать такое высказывание, но Дэвид этого не боялся и он открыто обсуждал это со своими друзьями или знакомыми когда разговор заходил, может и не об этом, но касаясь данной темы. Но такая беседа продолжалась недолго и заканчивалась переходом на другую более приземленную и обыденную тематику.

Дэвид же таким плавным или может резким скачкам на иные проблемы нисколько не обижался и возможно даже напротив был удовлетворен этим, понимая, что такой диалог поймет не каждый и наверняка запутается в представленной им философии.

Хотя Дэвид отрицал, что его размышления на те или иные темы являлись философией, обосновывая это тем, что Философия бесконечна и ее выводы можно строить относительно ко всему, тогда как его Мысли представлялись законченными и однозначными.

Но с каждым днем он все глубже уходил в себя, не предавая огласки свои размышления перед знакомыми, понимая под всем этим одну и единственную вещь – не такая Философия этого мира как мои Мысли.

И вот в один день, когда за окном лил дождь, а воздух был перезаполнен запахами сырости и отвратности Дэвид сидел и наблюдал как за прозрачным стеклом, по которому текли капли воды ветер прижимал к земле целую поляну травы дуя прямо к обрыву поля за которым, не отставая также бушевало и море, бессмысленно обрушивая все свои мощи на обыкновенный местами каменистый обрыв.

Явно разглядеть этот хаос из-за темноты Дэвиду не удавалось, и поэтому он дорисовывал в своих представлениях все то, что должно было происходить в такую мрачную погоду – мрачную не из-за того, что происходило за пределами дома, а потому что само представление Дэвида и его внутренняя атмосфера была переполнена густой темной пустотой.

Но в этой пустоте было то, что Дэвида заставляло содрогнуться. То, что вызывало мурашки. То, что заставляло жить.

Для него эти чувства были не передаваемы, так как в них была тьма и свет в непривычном для обычных людей представлении: свет – это воздух, небо, все окружение; тьма – это густота, бесконечная дорога, безмолвие.

Но главное в его представлениях было то, что все те составляющие могли объединяться в единоенерушимое существо, превосходящее наше сознание своим неологизмом, приподнимаясь над нашим духом своей небывалой чистотой и самое главное оно являлось не только земной, а это значит что и достижимой, но и близкой на столько что люди попросту не замечают присутствие этого существа.

Сверкнула молния и по всему темному небу пробежалась белоснежно-синяя нить, после которой раздался раскат грома, но Дэвид, разложив руки, на подоконнике прикасаясь своим свитером к шероховатой поверхности и положив на них голову так, что волосинки, торчащие из рукавов свитера, щекотали гладкую недавно выбритую щеку, уже спал сидя у подоконника.

И во сне, в тот момент, когда Морфий окончательно овладел подсознанием Дэвида, он не увидел, а скорее прочувствовал присутствие некой материи, которая также как и он дышало, имело если не чувства, то разум и самое главное у этой сущности билось сердце. Тот самый механизм жизненных кругов, которым мы не в силах овладеть и подчинить ведь это бы означало, что разум способен на все и потому оспаривать или доказывать этот факт было в силу невежества к самому себе.

“Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. – слышал Дэвид при этом видя перед собой лишь штиль бескрайных чисто-прозрачных вод нежно прикасающихся к синему почти что нарисованному акварелью небу создавая между собой горизонт”.

- Я слышу твое биение сердца. – послышался Дэвиду голос сравнение с которым было лишь мед перемешанный с молоком – такой же сладкий и чистый.

- Я тоже. – зачем-то ответил он.

- Мы осознаем все это, но и не верим, так как подобное не возможно. – продолжала она.

- Я не верю, а чувствую ведь разве вера и осознание это не одно и тоже лишь потому, что всеми ими управляет наш мозг? – рассуждал Дэвид, рассматривая глубины вод.

- Странно, - задумчиво произнесла она (ибо эта задумчивость слышалась в ее голосе), - а я думала, что вера часть нашей души или хотя бы чувств, но никак не разума.

Дэвид молчал. Молчал не потому, что не знал как ответить, а из-за того что за все это время он только сейчас почувствовал на своей коже прохладу от ветра, которого не было с самого появления Дэвида.

Мурашки быстро пробежались по всему его телу и Дэвид, закрыв глаза от внезапного наплыва чувств перехватывавшее все внутренние органы, уловил тонкий аромат духов, которые почему-то напоминали ему белые цвета, те самые в которые можно было отдаться всему своему телу. Именно телу и ничего другому, так как тело можно накрыть с головой и в то время когда мозг будет в недоумении, а дух в созерцании и поиске ответа, то тело просто будет наслаждаться этим неожиданным накрытием.

- Мы, - начала она, - мы разные. – в ее словах не прослушивалось разочарование, лишь прямой, без эмоциональный вывод звучал перед его ушами быстро перенося эту информацию через нейроны к коре головного мозга, где он не мог понять того как она могла сделать подобный и под этим словом имея ввиду банальный вердикт таким тоном. Тоном, с которым было сравнение только с роботом.

- Вы, - снова заговорила она, - наверное, не можете понять, зачем я сделала такой вывод?

Дэвид кивнул головой, но тут же осознал, что его молчаливое согласие никто не увидит.

- В середине нашего разговора, если это так можно назвать, ты подумал, что я продолжу с тобой разговор эмоционально и ты в это поверил, но после того как я неожиданно для тебя произнесла те слова, где я не использовала ни каких разговорных эмоций и уж тем более смысла, ты после этого начал обдумывать: почему я тебе это сказала и почему ты так на это среагировал. – ее рассуждения забавляли ее саму и это невозможно было утаить да и она сама этого никак не скрывала.

Дэвид был удивлен, и чтобы как-то переварить все это, он открыл глаза, где перед ним стоял все тот же пейзаж, но с небольшим добавлением. На горизонте виднелся силуэт человека.

- Ты, - вновь продолжила она, - включил свою веру не головой, а душей ведь если бы разум отвечал за нее, то явно бы рассудок не стал сдавать свои позиции и начал тогда доказывать логичность своих ходов запуска системы. – она говорила это так, будто объясняла и рассуждала не перед Дэвидом, а перед строгой профессорской публикой.

Дэвиду не чем было ответить на ее твердые выводы, которые явно строились по ощущениям, а ощущения, как было известно Дэвиду, являлись отголосками не только души, но и всего внутреннего Мира человека. И в отличие от души Мир имел более широкие границы, которые возможно было преодолеть и разрушить ради познания или приобретения чего-то нужного – нужного для сохранения себя, как личность.

- Тогда, - неожиданно для себя вскликнул Дэвид, - я задам вам один вопрос! – возможно со стороны это звучало как вызов. Неосознанный никому не нужный, кроме него самого, вызов.

Силуэт, что виднелся на горизонте начал приближаться к Дэвиду.

- Что, - подул ветер, - для вас, - в небе, словно в единую материю, начали собираться облака, - те обыденные, - силуэт, как уже было видно девушки, становился все ближе, - и возможно уже невзрачные, - взмахнул он руками, - для наших глаз облака?

Девушка в белоснежном фартуке и с длинными до колен распущенными волосами цветом морских глубин уже стояла в нескольких шагах от Дэвида и смотрела на него своими светло-гранатовыми глазами, попутно отвлекаясь и переводя взор на небо, где над ними висело дисковидное облако.

- Я, - смотря на облако начала она. – никогда не задумывалась об этом. И сейчас во мне говорит скептик, который просто на просто считает эти скопления водяного пара простым явлением. – после сказанного она замолчала и обратила свой удивленный взгляд на Дэвида.

И увидев это, Дэвид сразу прочитал ее вопрос по лицу, но отвечать на него он явно не спешил, а она не осознавая этого просто его не торопила.

Но хотели ли они сами продолжать беседу? Или же их наполняющие постепенно чувства настолько были сильны, что понять друг друга они могли без слов? Возможно, они общались, но не телепатический и даже не на подсознательном уровне – нет.

Они вели беседу в своих мирах, где помешать им могло лишь пробуждение и когда это случалось, то они вновь просыпались в своих домах на своих кроватях. И каждый раз после пробуждения они искали друг друга в реальном Мире, осознавая, что это их предназначение.

Но прошел год и за это время они так и не встретились. Их назначенные встречи в тех или иных городах и странах проходили бесследно. Быть может, их что-то отделяло, какая-та грань между Миром Дэвида и ее.

Пройдут еще годы поисков, и они поймут одну незримую вещь, которая может быть понятна и разумна лишь для тех, кто был в таких ситуациях, кто испытывал нечто подобное, но это навряд ли, поскольку подобные обстоятельства происходят настолько редко, что их считают за гранью возможного. И потому эта истина, до которой они дошли, не достижима простым людям, а значит и говорить о ней не стоит, так как она всегда плывет над вами в потоке бесконечных ветров, что устремляются к горизонту.

Мечтатель.

Его засыпало землей. Она проникало в уши, нос и даже закрытые глаза, которые он хотел быстрее открыть – понять что произошло. Почему он оказался среди клумб усеянными маками, его любимыми цветами. Были и еще цветы, но обращал внимание он только на них. Прервало его созерцание поднятая земля звуковой волной, что жестко коснулось его кожи и обожгло правую сторону лица.

Пытаясь встать и открыть глаза, он несколько раз споткнулся обо что-то массивное и острое. И когда у него получилось удержать равновесие – замер.

Прекрасный город вдали, освященный дневными лучами предстал перед ним, заманивая к себе и успокаивая до тех пор, пока мужчина не осознал стертые деревья, что загораживали вид на город. Нечто снесло их и теперь горело за оврагом.

Однако и это перестало интересовать мужчину – гул за спиной настаивал всех узреть вверх. На небеса, которые уже было нельзя узнать по голубой пелене, вместо нее плыли серые самолеты. Одни горели,другие просто падали – покрывая своим цветом не только небо, но и землю. Скоро они достигнут город – его дом. И лишь обломки останутся в воспоминаниях жителей. Уже сейчас руины покроют просторы знакомых ему улиц. И вот остался всего миг до конца.

Он закрыл глаза, представляя в своем сознании уют. Порыв ветра погладил его, а тепло согревавшее его, достигало души и, стирая всю внешнюю оболочку, освободило мечту от пепла на земле, где миг назад росли маки.

Подожди мгновенье.

За окном, через который просачивались лучи заката, мелькали фигуры школьников. Шум, хохот и обычные беседы предавали жизнь на просторах перепутья. В классе же было пусто. Последний ученик покинул свой кабинет минут пятнадцать назад, однако только за порог кабинета ступила его нога, за громоздкую же дверь его тело не проникло и не растворилось в толпе своих однокашников. Возможно, мысленно он шел по знакомой дороге, переходил дороги и останавливался по пути, чтобы взглянуть на дальний пейзаж лесов и маленьких дач – их хорошо было видно на возвышенности, где жил он и перед уходом на пару мгновений бросал взгляд вдаль. Его не столько завораживали миниатюрные объекты на фоне рассвета или заката, сколько сами солнечные лучи, что плашмя светом падали вниз заигрывая с тенями и отражениями.

На стенах коридора, где раздавалось неспешное эхо шагов, висели стенды новых и древних чудес света. Все это также освещалось последними солнечными лучами, но скудно и нет красочно, как в запертых кабинетах. В конце коридора и вовсе просыпалась тьма, и в отличие от света ей не хотелось выходить на прогулку из-за своей лени и любопытства. Наблюдая за старшеклассником, она никак не понимала, чего же он не покидал учебные уголки. Чего он ждал? Или кого? В школе еще остались те, малочисленные посетители библиотек и кружков, но на этом – втором – этаже все кабинеты были заперты. Он просто стоял у окна и смотрел во внутреннюю часть школы, будто искав среди оставшихся, может быть по такой же причине, как и он в этой коробке, учеников некую потерянную частицу. Себя?

Тени людей росли, с такой же скоростью с какой и уменьшалось их количество. Время подходило к тому самому концу, когда просторная улица становилась твоим другом, а душные одинокие помещения отторгали из себя последнее живое существо. Ему пора было уходить и для начала нужно было спуститься к гардеробу и забрать легкую куртку, а вместе с ней и вторую обувь которую стоит постараться убрать в переполненный тетрадями и учебниками рюкзак. Второе отделение было почти свободным, но ему не хотелось тревожить то, что лежало там.

Но носить мешок со “сменкой” в руках – крайне неудобно. И, не потому что не хватало свободы – совсем нет. Спрятать ладони в карманы – вот что было по-настоящему для него удобно и в не ком смысле свободно.

Солнце почти скрылось за городскими пейзажами, а аллея впереди, что несколько минут назад переполнялась детьми с мамами, обычными зеваками и мимо проходящими горожанами – пустела. Вечерние птицы, то стихали, то вновь начинали напевать знакомую мелодию. Спокойствие вокруг и сумбурность спешащего времени перемешивало пространство. Этот момент будто восхищал и в тоже время подталкивал его. К тому чего он так ждал.

И вот сзади раздался чей-то далекий смех, возможно со школьной спортивной площадки. Он обернулся. Никого. Повернулся обратно. И увидел одинокий силуэт.

Рюкзак за спиной мгновенно стал тяжелым, а лямки дискомфортно давили на плечи. Надетая кое-как куртка начала вбирать в себя всю внешнюю прохладу, перемещая ее к телу. А после передавая весь накопившийся холодный воздух к ногам.

Силуэт приближался и уже подчеркивал свою цветовую оранжевую гамму на слегка зеленом, слегка сером фоне.

Большая тень школы пала на старшеклассника, выставляя перед приближавшейся фигурой порог. Она остановилась на границе. Все трое остановились. И только веющее возбуждение могло лопнуть посреди всех них.

На землю тяжело опустился рюкзак. Глухой звук открывающегося замка второго отдела заполнял пространство, надавливая на застывший пузырь. Он не смотрел на то, что доставал – чувствовал. Чувствовал предмет, окружение, границу и главное чувствовал ее улыбку. Добрую, немного задумчивую или может мечтательную, но близкую улыбку.

Оставив рюкзак, он подошел к границе и протянул руку. К ним тут же прикоснулись ее ладони, нежно перехватывая то, что он так долго хранил. И казалось после продолжительного времени ее отсутствия они, возможно, скоро вновь расстанутся.

Они оба, не задумываясь, перешагнули свои границы, смотря прямо в глаза и не отпуская ладони от предмета прошлого – альбома, где страницы сменялись с детских рисунках, фотографиями прогулок и походов, школьными проделками и первым поцелуем на больничную койку, цветы, фрукты и то ли закат, то ли восход на заднем фоне солнца.