Осенняя книга сказок

Луна

— И она ничего не почувствует?

— Нет.

— И будет уверена, что все это реально?

— Да.

Сесил устало мотал головой, будто шея его была на шарнирах. Гвидо торопился домой, но никак не мог покинуть это странное место — подвальчик, битком набитый артефактами второй ступени и техническими новинками. Белый флакон, что минуту назад всучил парню Сесил, продавец-консультант, по совместительству — одногруппник, жег пальцы.

— Сесил, еще раз поклянись мне, что эта штуковина безопасна.

— Клянусь. Ни одного негативного отзыва. Почитай форумы, — Сесил повесил голову на грудь. — Старина, я так устал. Рождество, люди идут нескончаемым потоком. Все легально, все безопасно, вот тебе гарантия, вот чеки...

Сесил потыкал пальцем в стопку бумаг на потертом прилавке. Умоляюще посмотрел на Гвидо:

— Иди уже, а?

Гвидо судорожно засунул бумажки в портфель, флакончик — за пазуху. И, не попрощавшись, вышел.

Лидия была из тех людей, что воспринимают только объективную, материальную, самую что ни на есть реальную реальность. Ее живые фантазия и ум нисколько не страдали от прагматизма: Гвидо считал, что в мире «Гарри Поттера» Лидия непременно оказалась бы самим воплощением магла, вроде дядюшки Вернона. Только никогда бы ей в таком не признался. Сам Гвидо работал журналистом в газете «Первая правда» и писал заметки на тему всего странного и паранормального, что творилось в стране. Лидия подвергала остракизму работу любимого, но Гвидо полагал, что обижаться не стоит — это всего лишь проявление критичной натуры Лидии. И все же, Гвидо мечтал, чтобы Лидия непременно столкнулась с чем-нибудь загадочным, волшебным, чем-то таким, что заставит пойти трещинами ту стальную бронь материализма, что окружала Лидию и являлась тонкой, но ощутимой преградой между влюбленными.

...Артефакты второй ступени начали привозить с Луны примерно в августе.

Фабрика «МунБим», монополист в разработке ценных веществ с обратной стороны извечной спутницы Земли, забила полки супермаркетов лунными чаями, лунным алкоголем, носками и сумками, сшитыми на Луне. Все эти товары обладали любопытными свойствами и относились к артефактам ступени номер три. Более продвинутые товары и эффект оказывали более... продвинутый. Например, создавали карманные реальности. Иллюзии, но материальные, всамделишные, настоящие – реальнее не бывает.

Сесил обещал, что если Лидия выпьет жидкость из флакона, то увидит нечто... Магическое. Прекрасное. Фантастические цветы, распускающиеся в воздухе, единорогов, услышит прекрасную музыку. Это будет нечто вроде галлюцинации, но абсолютно безопасной для здоровья. Разумеется, Гвидо потом ей все расскажет, и девушка окажется впечатлена и уж наверняка перестанет скептически относиться к «лунным байкам».

В пятничный вечер, когда Лидия уже готовилась принять душ и отправиться спать, Гвидо пошел на кухню. Пошел, будто на войну – тревожно взглянул в окно, где сквозь бежевый тюль сиял бледный диск. Луна была тут как тут.

Флакончик Гвидо припрятал за холодильником. Пришел его час. Гвидо налил мерцающее содержимое в чай – жидкость растворилась без следа. На вид это был самый обыкновенный чай. На запах, кажется, тоже.

— Спасибо, — Лидия широко улыбнулась. Гвидо вздрогнул: он не слышал, как она вошла.

— Не за что. Давай выпьем чай в спальне?..

Осталось только спрятать флакончик... Но Лидия уже поднесла чашку к губам.

— Может, ты сядешь? – Гвидо подскочил к девушке, но было поздно – она отпила. Ее карие глаза расширились, лицо исказилось. – Лидия?

Она молчала.

Гвидо пытался обхватить Лидию руками, но она будто таяла, становилась призрачной, пальцы промахивались мимо мягкой теплой кожи и потрепанного халата. Лидия видела нечто такое, отчего на ее лице замерло выражение ужаса. Гвидо обернулся – и увидел, куда она смотрит.

За его спиной, у окна, в белом сиянии стоял некто, напоминающий карикатурное привидение из детских книжек. Смутный силуэт, сотканный из обрывков белой материи, струящихся потоков серебрящихся частиц. Он не был ужасным, не был пугающим. Просто чужим.

— Почему я... Это вижу? – пробормотал Гвидо. Он сам удивился тому, что вообще может задавать себе вопросы.

— Потому что я не иллюзия, — ответил призрак. У существа не было лица или рта, и голос шел откуда-то сверху... Будто с самой Луны. – Девочка, как тебе понравился мой сок?

Лидия не отвечала. Ее рот кривился, она лишь судорожно вдыхала воздух – нематериальная, недвижимая, как и секунды назад.

— Убирайся! – Гвидо закричал, но голос тонул, будто во сне, в белом тумане.

— Я уйду, — силуэт качнулся ближе. – Надеюсь, вам хватит впечатлений, земляне. В наказание за то, что вы сверлите, разрушаете, мучаете мою плоть, пьете мой сок, я заберу душу смертной.

— Что?!

— Но лишь после того, как она умрет. А пока вам запрещено рассказывать о том, что вы видели, иначе я заберу ее душу раньше. Вспоминайте об этом каждую ясную ночь...

Гвидо моргнул – и призрак исчез. Лунный свет ослаб, а Лидия тяжело опустилась на пол. Гвидо схватил девушку за плечи – та снова стала осязаема. Подняла голову, непонимающе взглянула:

— Что произошло? Мне показалось, что-то было в чае...

Гвидо обнял ее:

— Ты... Ничего не помнишь?

— Нет, — она отстранилась. – Я, наверное, переутомилась на работе сегодня... Надо идти спать.

— Да, надо... — Гвидо встал и спрятал руки за спиной – пальцы дергались, тряслись. Лидия усмехнулась, и отправилась в спальню.

Гвидо задернул шторы поплотнее и медленно, будто, старик, отправился за любимой.

Солнце

Я прошел через стену и увидел солнце. Честно говоря, я не знал, почему оно здесь — но прекрасно понимал: всем порой хочется немного сойти с ума и полежать на асфальте. Точнее на том, что от него осталось: светило валялось в черной луже, в радиусе нескольких метров были разбросаны оплавившиеся бордюрные камни. В темно-коричневом, как крепкий чай, небе, виднелось бледное пятно луны. Представляю, как она удивлена.

Нестерпимая жара заставила меня несколько раз облиться потом, пока я в нерешительности стоял, уставившись на сияющий шар. Я быстро снял куртку, бросил ее на тротуар и понесся по улице прочь. Мне не встретилось ни единого человека, а шторы в окнах оказались плотно задвинуты. Кто ожидал такого апокалипсиса? Вот это приключение, подумал я. Солнце, оказывается, такое маленькое...

Я решил немного срезать путь и пробежал через пару квартир. В одной из них оказались двое маленьких детей, которые увлеченно смотрели телевизор и меня не заметили. Загвоздка была в том, что я совершенно не помнил, как оказался в этой части города. Вечером прошлого дня я решил развиртуализоваться с прелестной девушкой, которая обитала в городском чате под ником «Царевна-лебедь». Мы отправились в бар и, не скрою, крепко надрались. Затем, «Царевна», которая отличалась крепким телосложением скорее валькирии, а не лебедя, затеяла в баре фантастическую драку. К моменту приезда полиции начался настоящий хаос, и я сбежал. А вы не сбежали бы, будучи обладателем такой же полезной способности, как у меня? Нет? Тогда — прошу прощения.

Так вот, я сбежал, а потом... Кажется, я забился в какую-то подворотню и затеял философский спор с невероятно колоритным бродягой в клетчатом пальто. Мы все пытались выяснить, что важнее и прекраснее: любовь или тепло, поскольку, как ни крути, одно другому не равняется. Тепло может обжигать, а любовь — ранить; любовью обожают называть разные совсем непохожие на нее чувства, а вот тепло... Тепло... Неужели среди вчерашней черной, смутной полной приключений ночи я каким-то образом уговорил солнце спуститься?..

Я остановился, как вкопанный. Всю свою жизнь я занимался тем, что ходил из комнаты в комнату, из дома в дом, наблюдая исподволь за людьми. Я думаю, что на моем месте каждый поступал бы так. Или, вероятно, я плохо о вас думаю. И, вероятно, потому я так одинок...

А еще, помимо хождений, я днями напролет сидел в высокой башне, стучал по клавишам и пил кофе, а еще смотрел в небо. Даже на солнце. И я подозревал, что оно на самом деле маленькое и, может быть, тоже одинокое, а еще любит рассматривать несущихся мимо человечков, совсем как я.

Я развернулся и отправился обратно, полный горьких мыслей. Может быть, мне удастся как-нибудь уговорить солнце вернуться — людям с другой стороны шарика наверняка ужасно холодно и темно. Но если оно откажется, я что-нибудь придумаю.

Рыцарь пентаклей

Каждый раз я думаю, что у этих тварей должен быть чертовски хороший вестибулярный аппарат. Подумать только, более тысячи оборотов при крутом подъеме вверх — и все это длится днями. Практически без перерывов.

Я отряхиваю руки, придерживая ком ногой, и задираю голову. Вершина стыдливо прикрыта облачной вуалью, и слабый свет солнца расчерчивает гору размытыми тенями. Я упираюсь ладонями и продолжаю катить шар вверх, контролирую дыхание, сосредоточенно переставляю ступни. Метр за метром я и мой экзотический груз поднимаемся. Мимо меня проплывают тени других гор, призрачные силуэты лесов. Мне не нужны ни питье, ни пища – я так сосредоточен, что моя реальность исказилась, высохла до размеров шара, который я качу. Он и плоть горы под ногами – мои альфа и омега, начало и конец.

Окошки еще темны. Тени становятся короче, когда шар расцвечивается пестрыми проблесками — жители проснулись и зажигают огни. Двести комнатушек, более четырехсот крошечных существ. Они очень хотели жить на вершине горы. Что ж, я один из тех великанов, которым под силу осуществить подобное желание.

К вечеру мы достигаем вершины. Солнце уже давно зашло, и окошки освещаются крошечными свечами. Я различаю лица — они то и дело выглядывают и окон и оттирают тряпками землю со стекол. Разговаривают друг с другом, вздыхают, пялятся на меня. Они ждут — вершина близко, и в маленьких жучиных глазках надежда.

Я подталкиваю руками шар на самый верх. Наваливаюсь всем телом, чтобы установить его; жду, что в этот раз и я, и мои клиенты отпразднуем победу. Но шар, выскользнув из пальцев, под своей тяжестью летит вниз. Я слышу единый разочарованный вздох, который синхронно вырвался из сотен маленьких глоток; я бегу за шаром вниз.

Я продолжу завтра. Начну с нуля, как неделю, месяц, год назад. Это моя работа.

Отшельник

Я осторожен и внимателен.

Мое дыхание слишком горячо для того, чтобы сохранить целостность этого ледяного совершенства.

Я знаю тех, кто приходят сюда — их серебристые крылья, их сияющие глаза.

Слышал, как они дышат.

Вдох-выдох. Холодом...

Холодом, не похожим на тот, что сопутствует нашим серым зимам.

Холодом, который бережет. Хранит. Освежает и дарит новые силы.

Белый мир... ажур в небесах — голубой фон и переплетение ветвей, наверное, через час я могу разгадать, что спрятано в этом узоре. Здесь ничто не случайно.

Кристаллы льда мерцают в воздухе, переливаясь, каждый — своей собственной радугой. Кружат на расстоянии шага от меня.

От того, кто чужой здесь.

И, наверное, это и правильно, что я чужой. Иначе я бы привык. Иначе это место стало бы для меня обыденным, я бы начал считать его своим, но то, что принадлежит кому-то, теряет свою целостность и свой путь.

А мне не хотелось, чтобы это произошло.

Это место существует для серебрянокрылых и для тигров, которые неслышными, светящимися белыми абрисами проскальзывают между деревьями в последний перед закатом час. Солнце оставляет первые розовые блики на этой земле только тогда, когда тигры скроются. Это правило, про которое мне рассказывали серебрянокрылые.

Хорошо, что они не знают, что я их так называю. Вряд ли им бы понравилось это громоздкое, хотя и звенящее слово. Они и впрямь звенят, когда касаются земли, потому что земля нарушает гармонию в их сердцах. Серебрянокрылые созданы для того, чтобы летать, и могут подниматься так высоко, как никто из смертных — выше облаков, выше всех тонких, неосязаемых оболочек, которыми окружена планета, ввысь, в черный космос, ввысь, к серебру звезд.

Звезды и серебрянокрылые похожи. Впрочем, о том, что я так думаю, они тоже никогда не узнают.

Я бреду сквозь сад медленно, и снег под моими ногами не приминается, не хрустит. Я оборачиваюсь и не вижу следов — так нужно.

То, что я попал сюда — это чудо.

Совершенно обыкновенная, крашенная белой матовой краской дверь. Дверь в стене ветхого деревенского дома, давным-давно брошенного хозяевами, дома на холме. Бежевая, покоренная осенью трава, покинутое жилище, сизое небо... я шагнул за порог — и увидел это место.

Так просто.

Ушел в серебро, подчиняясь законам чуда, и помня о двери за спиной.

Но пока я здесь — не знаю, сколько минут, если время вообще здесь существует, я дышу. Но очень осторожно.

Я дышу и смотрю.

Я существую и вижу.

Я запоминаю.

Смерть

Тихий шорох.

И — истерика бьющегося у самого горла сердца. Страх. В сущности, беспричинный, страх-изниоткуда, страх-сюрприз.

Шорох — это не повод для страха.

Скука — тоже не повод для того, чтобы проводить ночь в таком месте.

Синэ это знал. Он решил рискнуть и прокатиться до Мьелра без билета, а контролеры были тут как тут.

Его банально ссадили с поезда. На холодной, продуваемой всеми восемью ветрами платформе было слишком опасно коротать ночь, и Синэ отправился на поиски приюта.

Как выяснилось, Мьелр был не так далеко, всего в часе пути.

Видавшая виды гостиница, которую так и хотелось обозвать ностальгически таверной, пожилой, чуть ли не покрытый мхом хозяин и темные углы. И запах старины. И другой аромат, гораздо более редкий во времена Поветрия — аромат приключения. Синэ узнал его.

Потому и остался на ночь.

Комната была кубической, без окон, без щелей — самое то по законам эргономики. Высшая степень удобства — в такой не только можно ночь провести, но и всю жизнь прожить. Белый, словно светящийся в темноте кондиционер, легкий пряный запах... застеленная пестрым пледом кровать. И, собственно, все.

Все для того, чтобы забыть, как сбежал.

Как несся сквозь ночь, чтобы успеть на поезд.

Бег от себя.

Бег от нее.

***

Он встречал ее изредка в серых коридорах их многоквартирного дома, в стеклянной галерее у лифта, в круглосуточном магазине за углом.

Просто как знакомую — поприветствовать и уйти, забывая с каждой встречей то, как воспринимал Рейну раньше. Не думая, почему все изменилось.

Рейна была дочерью служителя маяка.

Высокая, с раскосыми серыми глазами, обветренным, постоянно печальным лицом.

Она уехала от отца в семнадцать лет и стала соседкой Синэ. Это было все, что он узнал о ней. Два факта, начало и конец маленького отрезка чужого жизненного пути.

Рейна брала у него сигареты и соль, потом книги, которые часто забывала вернуть. Сидела на полу в его кухне, водила тонкими, угловатыми пальцами по разноцветным кафельным плиткам. Носила медные браслеты, и когда она мыла посуду, на запястьях оставались зеленые разводы.

Синэ привык к ней. С Рейной хорошо было рядом, не так скучно, и он решил, что любит ее.

Рейна много читала о том, как жили люди до того, как появилось племя Поветрия. Никто никуда не странствовал, все выбирали себе дом и жили там с семьей и поколениями предков всю жизнь. Когда появились эрды, Шедшие за Ветром, как они себя называли, начались кровопролитные войны, которые сместили мир с выбранного, сотнями лет неизменного пути. Эрды давно ушли, а новую эпоху назвали Поветрием. Просто потому, что слово показалось красиво звучащим какому-то политику, другой причины не было. И вот, что поразительно — люди вернулись к старой жизни, ничему не научившись у эрдов.

Рейна их не идеализировала. Но часто говорила, что родись она на два века раньше, она ушла бы с ними, как та небольшая группка людей. И слушала ветер — практически каждую ночь.

Сначала Синэ улыбался, когда она только начала говорить об эрдах. Потом — предпочитал не обращать внимания.

А потом ему просто стало все равно...

Это была середина октября, когда Синэ неожиданно решил зайти к ней. Ведь ничего сложного нет в том, чтобы просто постучать в обитую клеенкой дверь, как давным-давно.

Он плохо помнил, о чем они говорили, как Рейна выглядела и какое выражение было в ее глазах. Она слушала его, кивала, отворачивалась, в ней было внутреннее колебание, как в только что отзвучавшей струне.

«Отвернись», сказала Рейна перед тем, как исчезнуть.

Синэ смотрел на нее, не видя.

Когда они в последний раз разговаривали о чем-то, что бы стоило затраченных на разговор минут?

Рейна взглянула на часы, обернулась к огромному зеркалу, висевшему в коридоре, и шагнула в него.

И исчезла.

Ушла за эрдами, как ушли и другие. Точнее, два века назад путники могли просто собрать вещи и уехать с караванами, но теперь к племени Поветрия можно было присоединиться только так.

Два дня Синэ думал, что сходит с ума. Он курил, пил, лежал на полу и рассматривал идеально белый потолок. Он знал, что пытается справиться с тем, что произошло. Синэ никогда не видел чуда.

И больше не увидит.

Он Рейны осталась полупустая квартира, полная вязаных теплых вещей, раскиданных по старой, купленной в комиссионном магазине мебели, соломенная шляпа и идеально чистые, сверкающие столовые приборы, разложенные на подоконнике кухни.

За эрдами уходили навсегда и не возвращались.

***

Мьелр был ближайшим пригородом столицы, такой же печальный уголок, как и любые маленькие города области. Прогулку по нему, шальную, бессмысленную, в ожидании рассвета Синэ предпочел тревожному сну в таверне.

Бармен картинно протирал стойку. Синэ уселся напротив него. Зеркало за спиной бармена отражало полупустой бар и десяток смутных силуэтов, среди которых так трудно было найти собственный.

— Едешь в Мьелр? — спросил бармен.

Синэ кивнул.

— Говорят, там недавно эрдов видели. Дай угадаю, — бармен прищурился, — девушка прошла через зеркало и ты отправился на ее поиски.

Бармен молча налил Синэ виски и поставил бокал перед ним.

— У меня за спиной зеркало, если что, — сказал бармен. — Можешь подойти, попытаться...

— В сотый раз, — тихо сказал Синэ. — Мне тошно смотреть на собственное лицо. За последнее время я видел его слишком близко слишком часто.

Бармен усмехнулся.

***

Всю свою жизнь Синэ занимался тем, что уходил от людей. Он был счастлив с ними, они улыбались друг другу, а потом все заканчивалось — каждого ждала своя дорога. Синэ каждый раз уходил по-английски. Он сбегал, захлопывая за собой дверь, исчезал, оказываясь — каждый раз — в совершенно пустом и незнакомом мире.

Уходил ли он от одного-единственного друга, от компании приятелей, от девушки — уходил молча, не объясняя ничего.

Но Рейна была единственной, кто ушел сам.

Наверное, это началось в детстве. Отец Синэ погиб на войне, мать, необыкновенно привлекательная женщина, дышала полной грудью и жила своей жизнью, сотканной из ничего не значащих встреч, серых набросков чувств и вихрей сжигающих, разрушительных эмоций. Бабушка Синэ забрала его к себе. До пятнадцати лет он жил с ней, в прекрасном маленьком городке, в собственном частном доме, сложенном из необработанного камня, с увитыми плющом стенами и прочими многочисленными атрибутами места, которое, повзрослев, будешь вспоминать с необычайной теплотой и сладкой ностальгией.

Но Синэ ушел и оттуда. Его одноклассники вознамерились поступать в столичный колледж, и Синэ, за час все решив, сорвался с ними. Но тогда он, вроде бы, сказал бабушке «до свиданья». Воздух звенел, в жарком воздухе носились шмели и пчелы, и Синэ перестал быть ребенком.

Он шел по раздобанной дороге от Мьелра — крыши уже показались за вершиной холма. Поветрием тянуло, но еле-еле, так тонко, что Синэ не мог понять, правда ли ощущает этот аромат или фантазирует.

Синэ догнала машина. Притормозила, подняв клубы пыли. Из окна высунулась загорелая девушка и, замахав руками, подозвала Синэ ближе.

— Идешь до Мьелра? Давай подвезу.

Синэ сел на пассажирское сидение; неловко посмотрел на девушку. Она широко улыбалась, а затем приставила к его горлу нож.

— Давай сюда сумку, и простимся по-хорошему.

Синэ, обливаясь ледяным потом, отдал ей все.

***

Мьелр был пустынен. На узких улицах — ни души; никто ни бродил, ни шагал, не бегал, только белье на натянутых между домами лесках колыхалось под теплым ветром туда-сюда. Синэ ужасно хотел пить.

Он сел на тротуар у первого попавшегося кафе и вытянул уставшие ноги. И задремал.

Ему снилась Рейна, угрожавшая ножом; снились родители и бабушка, махавшие руками из зеркала. Снились замотанные в белые ткани эрды. Они нестройно пели свои походные песни, и Синэ велел им замолчать, но те лишь усмехались хищными ртами. Снились фиолетовые сумерки, тревожные тени; мягкие воды, над которыми стелились ласково полосы тумана.

Синэ проснулся от влажных прикосновений к лицу. Открыв глаза, Синэ увидел пожилую женщину, которая вытирала его лоб смоченной в воде тканью.

На мгновение ему показалось, что вернулся в старый бабушкин дом, и она ухаживает за ним, как в детстве.

Но эта женщина была эрдкой. Морщины покрывали ее лицо не так, как у людей; ее глаза смотрели иначе.

Эрдка открыла рот и произнесла что-то на своем наречии; Синэ не знал его, а потому не мог ответить. Он не боялся: страх уже ушел. Он лежал в теплой комнате на мягкой, словно пух, постели, а значит, ему, скорее всего, не причинят вреда.

—Рейна, — сказал он. — Вы не знаете Рейну?

Эрдка не поняла. Она качнула своей странной головой, и Синэ вздохнул. Эрдка вышла, и Синэ лежал в постели и ждал, ждал и ждал, то просыпаясь, то засыпая, и смотрел тысячи странных снов, пока свет за окном не потемнел.

Тогда в его комнату вошла Рейна.

Ничуть не изменилось ее сероглазое лицо; она не бросилась к нему с объятьями. Она смотрела на Синэ с вежливым равнодушием, как смотрят на давно забытых знакомых.

— Старейшина сказала мне, что бродяга назвал мое имя, — нараспев, в своей обычной манере, сказала Рейна. — Она принесла тебя к нам. Ты искал меня?.. Зачем?

Синэ сел на кровати, не зная, что ответить. Он провел руками по своей потрепанной одежде, будто пытаясь ощутить собственную материальность. Синэ обвел взглядом уютную эрдскую комнату, увешанную коврами и бамбуковыми плетенками, и вдруг увидел зеркало. Он встал и подошел к нему.

— Отвернись, — сказал Синэ, прежде чем шагнуть сквозь собственное отражение.

Шестерка пентаклей

Карима открыла окно и выглянула наружу. Город накрыл желтоватый туман; где-то далеко внизу размытые пятна света очерчивали узкие изогнутые улицы. Кое-где горели окошки башен. Время позднее или уже раннее - не поймешь.

Старуха продолжала вглядываться в коричневый сумрак. Крепкие руки твердо сжимали каменный подоконник, готовые в любой момент оторваться и подняться ввысь, принять гостей. Вот и они: с тихим шелестом ковер облетел башню и завис напротив окна. Карима ловко уцепилась за трос, который был просунут между крупными дырами по периметру куска ткани; две пары настороженных глаз с надеждой смотрели на старуху. Карима втянула ковер с беженцами внутрь. Их было двое – мальчик и девочка, очень похожие друг на друга – видимо, брат и сестра.

Город больше всего напоминал лес. Лес из башен - высоких и похожих друг на друга. Когда дороги окончательно поглотили отродья тьмы, спасали только дирижабли, но после войны остались лишь ковры-самолеты, да и то – в тех семьях, где еще не избавились от магических видов транспорта. Этим детям повезло. Карима каждую неделю принимала по две-три семьи. Ее башня была переполнена: люди обитали на кухне, в чуланах, в когда-то просторной ванной. Казалось, что так жить нельзя – но все же это была жизнь, куда более безопасная, чем где-либо еще на много миль вокруг.

Карима прикрепила ковер к крючьям в стене, и дети уснули прямо на нем. В любом случае, свободных кроватей уже не было; даже за одеялами нужно было спускаться в город, и лишь в сопровождении старенького, но еще очень острого мачете.

Старуха уже хотела загасить огоньки и отправиться в свою спальню, как девочка коснулась ее щиколотки.

— Забери, — шепнула она. Черные блестящие глаза глядели сонно из-под полуопущенных век. В кулачке девочка держала небольшой предмет, обернутый в тряпку. Карима развернула ветхий крапчатый шелк и мгновенно узнала этот острый запах.

Чеснок. Старуха усмехнулась. Бросила на девочку взгляд – но та уже крепко спала, сжав руку брата.

В детстве Каримы за головку чеснока можно было купить хорошего коня. После войны, когда магические споры, что изобрела нежить, уничтожили все, что природа создала против этой самой нежити – например, чеснок, смертельный яд для любой немертвой твари, оставшиеся семена и луковицы стали на вес золота. А тут — целая головка, да еще и свежая… Откуда такие вещи у детей? Откуда они сбежали?

Карима завернула чеснок обратно в тряпицу и засунула за пазуху. Быстро огляделась по сторонам — не проснулся ли кто в поздний час, иначе лишних разговоров не оберешься. Да и опасно это... Старуха доверяла всем своим постояльцам и принимала их, как родных. Но целая головка чеснока способна затмить любой разум. Карима усмехнулась.

Войну уже невозможно было закончить. Мир устал; свихнувшиеся законы магии и физики лишили его всякой логики. Философы попрятались в башнях, лелея в руках осиновые колышки. Можно было делать лишь две вещи — сражаться или сберегать. Что могла делать во время войны старуха? Только второе...

Сон исчез, будто нежить, испуганная острым запахом. Карима просидела у окна всю ночь. Разглядывала кирпичные стены башен, пока с востока не начало разгораться серебристое марево.

— Рассвет...

Карима вздрогнула от неожиданности.

За ее спиной стояла спасенная девочка. Странно, но сейчас она выглядела постарше, чем казалась спящей.

— Ты отдала мне это, — Карима вытащила головку чеснока и показала его девочке, — ты ничего не перепутала? Откуда ты?

Девочка качнула головой.

— Вы приютили нас. Мы провели на ковре несколько дней, — хрипло проговорила она, — и все башни оказывались закрытыми. В столице загасили последние сигнальные огни, и мы боялись, что найдем приют в лесах... На вершине какой-нибудь елки, — ее голос дрогнул, — и этот приют станет последним.

— Все равно, это слишком, — Карима сжала чеснок в руке. Внутри нее боролись два голоса: один умолял не расспрашивать, сохранить чеснок и год жить припеваючи, получая от торговцев лучшие припасы, второй же просил вернуть вознаграждение и забыть о нем.

— У меня он не один. Чеснок. И не только он. — Девочка серьезно посмотрела в глаза Кариме. Старуха поежилась.

— Вас ищут?

— Возможно, — девочка усмехнулась. Посмотрела на брата — тот спал, положив под щеку кулак. — Мы не задержимся здесь долго. Главное, чтобы сегодня нас не нашел наш отец... Я украла ключи от его оружейной.

— Вот откуда у тебя чеснок, — хмыкнула Карима.

— Вы бы знали, как удивительна оружейная моего отца, — глаза девочки стали совсем жесткими и злыми, — его отряд в эти дни будет проходить мимо города. А нам просто нужно недолго посидеть тихо.

От девочки веяло холодом. Она отвернулась к окну, и на слабо освещенном детском лице прорезались четкие тени.

Старуха промолчала. Почему-то ей расхотелось находиться в этой комнате. Она закрыла окно, вышла за дверь и по узкому коридору, заваленному припасами, прошла к винтовой лестнице. Медленно спустилась и оказалась на кухне — когда-то просторном помещении, по которому сновали ловкие слуги ее матери... Как же это было давно. Теперь котелки и кастрюли горой свалили на деревянный комод в углу, длинные прочные столы исчезли, и весь пол покрыли ковры и настилы, на которых разместились беженцы. На кухне Карима поселила немощных стариков, где они и проводили все время в добровольном заточении и чудом уживались друг с другом.

— Карима, твои глаза усталые, ты не спала всю ночь, — одна из пожилых женщин привстала со своего ложа и дернула Кариму за юбку.

— Странная ночь выдалась.

Карима разожгла огонь в очаге, отдернула занавеси с окон.

— Будь осторожна сегодня, не ходи в город, — продолжила та же женщина. — Войска немертвых сегодня будут совсем близко.

И Карима все поняла. Она вспомнила, что говорила девочка. Кивнув, старуха сжала чесночную головку... И вновь усмехнулась про себя. Немертвые не могут зачинать детей. А вот похищать, очаровывать — могут...

...Но они, как оказывается, не всегда готовы с этим смириться.

***

Вечером Карима не обнаружила в верхней комнате ни ковра, ни детей. А наутро следующего дня пришли вести — к югу от города был найден испепеленный отряд немертвых, с самим князем во главе. Пепел растянулся от одной угловой башни до другой, а смрад стоял такой, что у проходящих слезились глаза.

«Главное, чтобы нас не нашел наш отец».

Карима слушала гонцов и сжимала в кулаке драгоценный подарок — но вспоминала глаза той девочки, горящие льдом в сумраке рассвета, и понимала, что в ее сердце лишь грусть.