Осенняя хтонь

Глава 1

Осень. Наконец-то опадают листья, жалкие в своих потугах привлечь внимание яркой расцветкой. Есть нотка приятной грусти в том, как они шуршат под ногами прохожих, ложатся в лужи и медленно умирают.

Птицы больше не голосят, как оголтелые, а многие улетают на юг. Ветер в спину! Я стараюсь не выползать весной и летом; всё это буйство и копошение прущих к теплу и свету организмов не для меня. Но от гомона пернатых бывает непросто укрыться.

Осенью природа затихает, а люди становятся сдержаннее, строже и печальнее. Осенью мне раздолье.

Наблюдаю за девчонкой. У неё умер хомяк. Не знаю, чем это бренное, бестолковое создание заслужило любовь хозяйки, но её горе топит в безысходности всех домашних. Давно не доводилось мне пробовать такое чистое страдание! Напрасно родители убеждают её похоронить питомца, она уже несколько дней не подпускает их к окоченевшему тельцу.

Утолив жажду, я беспокоюсь, что малышка выплачет своё сердце. Жаль потерять такое прелестное и вкусное дитя. Предстаю перед ней огромным чёрным догом и слизываю слёзы. Она смотрит на меня блестящими, восхищёнными глазами.

– Мишель! – в комнату входит её мама, и девчонка замирает, ожидая, что та отшатнётся или вскрикнет при виде собаки. Мишель не разрешают подходить к животным намного превосходящих размерами хомячка. Её мать не видит меня.

– Я принесла тёплого молока, – мама робко протягивает дочке чашку, и та принимает её, косясь на меня.

Мишель сообразительная девочка, она не старается убедить других в том, что я существую. Её родители замечают, что она играет с воображаемым питомцем, но думают, что это отвлекает её от потери; она больше не плачет и разрешает похоронить хомяка в ближайшем лесочке.

Мы часто видимся; мы почти неразлучны! Мишель понимает, что весна и лето – чуждые мне сезоны, но неизменно ждёт моего возвращения осенью. Она дала мне имя – Агата, а я называю её Брусничкой: эта терпкая, кисло-сладкая ягода по вкусу похожа на её грусть.

Мишель невесёлый ребёнок. Она трогательно переживает неудачи, размолвки с подружками и неразделённые любови. Мальчишки, по которым убивается её нежное сердце, как на подбор, несносные хулиганы и воображалы. Я не поощряю её увлечений и даже отпугиваю тех кавалеров, которых считаю опасными.

Она вырастает в утончённую, впечатлительную барышню.

Беда, что некоторые девушки постоянно привлекают неподходящих им мужчин, и моя Брусничка – магнит для презренных нарциссов.

Замуж она выходит весной, когда меня нет рядом.

Арсен старше её на двенадцать лет, он не красив и не харизматичен даже по человеческим меркам, не отличается здоровьем и не отмечен удачей. По профессии он писатель, у него есть несколько опубликованных книг, и гонору ему не занимать. Они познакомились на мастер-классах по ремеслу, где он был мастером, а Мишель – восторженной ученицей.

Это неудачный союз, была б моя воля, он не состоялся бы. Но в кои-то веки моя Брусничка-Несмеяна светится от счастья и верит в творческий тандем и окрылённое музами супружество.

Мишель переехала к нему, в небольшую квартирку, и мне не остаётся ничего другого, как последовать за ней.

Как я и ожидала, писатель оказался душнилой. Он всё чаще морщится, когда Мишель приносит ему на одобрение свои сочинения, пыхтит о сюжетных дырах и совпадениях, ругает её стиль. Он склоняет её к мысли, что ей больше подходит роль вдохновительницы-музы, читательницы его опусов и, конечно, хранительницы очага.

У Брусничкиной грусти появляется горький привкус, и я виню в этом Арсена. Тиран и мизантроп! Ложусь за его креслом и сверлю взглядом спину.

Он ёрзает, никак не может сосредоточиться на своей писанине, поджимает озябшие ступни.

– Мишель! Ты опять открыла форточку? Откуда этот сквозняк? Я не могу работать, когда у меня стынут ноги!

Мишель входит в спальню, по совместительству кабинет, и протягивает ему плед.

– Что ты, милый. Все форточки закрыты. Тебе просто нужно подвигаться.

Он хватает плед, оборачивает его вокруг себя, как старая бабка, и плюхается в рабочее кресло, а мы с Мишель идём гулять.

В парке пахнет землёй, прелой листвой, грибами и немного розами, которые, как последние воины лета, ещё держатся на пожелтевших клумбах. Мы идём к пруду, где под ветвями ивы, нависшими над водой, утки щиплют друг друга или ныряют, смешно дёргая оранжевыми лапами.

Мишель достаёт блокнот и записывает стихи и мысли, которыми она перестала делиться с Арсеном.

Я слежу за людьми, гуляющими или спешащими пробежать через парк, чтобы скорее оказаться дома. Иногда я подглядываю, что пишет Мишель, и начинаю спорить.

“Ты спрашиваешь, есть ли смысл? Нужна ли ты этому миру? Знаешь, сколько людей никогда не поднимает глаз к небу, не любуется облаками, не задаёт вопросов и не верит в любовь? Поверь мне, малышка, ты живее их! Я-то сразу чувствую, когда от человека несёт мертвечиной, и порой мне хочется позвать Жнеца, но я вспоминаю, что он ужасно занят и не поспевает забрать всех вовремя”.

Так рассуждаю я, но Мишель меня не слышит. Я безмолвная хтонь, даже тявкнуть не умею.

Кажется, мы задержались. Свечерело. Прохожие разошлись, лишь один бредёт, оглядываясь, шаря у себя в карманах. От него фонит смертью и гнусью. У меня раздуваются ноздри.

– Девушка, погодите! – кричит он фальшиво просящим голосом. – Вы не подскажете…

Мишель оборачивается, а я прыгаю вперёд.

– Ай! – отшатывается он, роняя на землю какую-то вонючую тряпку. – Уберите собаку!

Я не могу зарычать, но я расту, и глаза у меня красные.

“Ты хотел навредить моей Брусничке? Жалкий негодяй!”

Он учащённо дышит, потом разворачивается и, спотыкаясь, бежит прочь. Я швыряю метку. Пусть его найдёт Жнец или кто-то из наших. Злость слюной стекает с моей оскаленной пасти. Не знаю, почему я так взъелась. По мне этот урод хуже самой отвратной хтони.

– Агата! Он тебя видел! – к Мишель возвращается дар речи.

Усевшись на корточки, обнимает меня за шею.

– Спасибо, милая. Мне он тоже совсем не понравился.

***

Я снова исчезаю с наступлением весны, прячусь в уютной пещерке, в горах, от шума, духоты и всеобщего воодушевления.

Когда я возвращаюсь, Мишель сообщает, что беременна. Бедная девочка! Она так горда, так счастлива. Поёт, танцует, думает, как назовёт дитя, гладит себя по животу. Но я-то вижу, что зародыш в её утробе уже два дня как мёртв. Такое случается. Плод оказался нежизнеспособным, она ни в чём не виновата.

Когда она узнаёт о потере, её горе затопляет нас, как река, прорвавшая плотину. Я вспоминаю хомяка. Тогда мне удалось её утешить.

– Нам не следовало пить коньяк. Но мы же не знали, – мрачно вздыхает Арсен. – А может, ты простудилась, в квартире опять сквозняки.

Его предположения растравляют ей сердце. Она и без того ищет ответ на вопрос, в чём провинилась, почему высшие силы её наказали.

История повторяется через год: всплеск надежды, молитвы, горячая любовь к крошке жизни в её животе, разочарование, горе.

Бедняжка верит, что губит всё живое: из-за неё умер хомячок и посланные ей свыше дети, и даже фиалка в горшке завяла, тогда как у мамы она пышно цвела!

Я не знаю, как вытащить её из пропасти отчаяния. Мир земной по-прежнему хорош: осенний воздух хрустален, яркие гроздья рябины на фоне синего неба прекрасны! И мамой стать у неё ещё есть шансы, но не с Арсеном, – это я вижу.

– Может, нам не следует заводить детей, – говорит Арсен, словно поймав мои мысли. – Вдруг это знак сосредоточиться на карьере? Будем работать. Мои книги – это же тоже наши дети!

Он плохой утешитель. Брусничка угасает. Ей может помочь человек-солнце. Но где его взять? Всё больше тех, кто забирает тепло.

– Ну что ты ходишь, как привидение? – вскипает Арсен, когда проходит месяц, а Брусничка продолжает горевать. – Ты не одна скорбишь. Мне тоже больно. Но я как-то справляюсь, продолжаю писать. Нужно ценить тех, кто у тебя есть. Когда последний раз ты готовила нормальный ужин? Сделай что-нибудь особенное, может, это тебя отвлечёт. Мы должны радовать друг друга, а не подавлять!

Мне хочется скулить и кусать его за ноги. Мы с ним высосали, истощили Брусничку. Он как пиявка тянет из неё последнее. Нужно срочно избавляться от Арсена, спасать Мишель.

Я заказываю Арсена Адвокату. Он тоже хтонь, но говорливая. Моя просьба вызывает недоумение. Обычно мы держимся особняком, не любим быть должными, но он соглашается помочь мне из любопытства. Адвокат носит яркие костюмы и шейные платки. У него подвижное лицо и непринуждённые манеры, людям легко запоминается его эффектная внешность. Знали бы они, как часто он её меняет!

Раздаётся звонок, Мишель нет дома, и Арсен идёт открывать дверь.

– Кто вы?

– Я пришёл помочь вам написать завещание.

– Так я не просил.

– За вас друг договорился.

Костюм на этот раз тёмно-бордовый, на удивление строгий, а вместо платка – чёрная с золотом бабочка. Но совсем обойтись без эпатажных деталей несвойственно моему знакомому.

– У вас рожжжки, – голос Арсена дрожит.

Адвокат щупает чёрные с золотом рожки и улыбается довольный.

– А что вы хотите? Такая работа. То рожки вылезут, то копыта.

Он берёт нашего писателя под локоть и уверенно проталкивается в гостиную. Они усаживаются на диван, и Адвокат раскладывает папки с документами.

– Вот здесь распишитесь. Это дарственная на квартиру. Конечно, так будет лучше. Вам всё равно здесь не нравится. Сквозняки. А это бумаги о разводе. Вуаля! Вы свободны, как птица! Смена обстановки, смена обстоятельств – всё на пользу вашему творчеству!

Арсен кивает, замороченный доводами экзальтированного собеседника. Покончив с бумагами, он послушно встаёт и позволяет Адвокату себя увести.

Весь процесс занял лишь несколько минут! Меня не беспокоит дальнейшая судьба писателя. Пусть решит Адвокат.

Я ложусь на коврик в гостиной и жду Мишель. Я вполне свыклась с обликом собаки. Заставляю себя оставаться на месте, а не бежать в прихожую, чтобы встретить хозяйку, когда слышу, как ключ поворачивается в замке.

Мишель входит, ставит на пол тяжёлую сумку с продуктами, разувается, с трудом освобождается от пальто, будто оно свинцовое.

– Арсен?

Она проходит в гостиную, садится на диван и начинает перебирать бумаги.

Какая она бледная! И круги под глазами хуже, чем у суриката. Ничего. Сейчас она поймёт, что Арсен свалил в закат, оставив ей квартиру, и ей полегчает. Все люди ценят гарантированный угол и ненавидят критиканов. А Арсен тот ещё придира. Мои собачьи губы растягиваются в улыбке: ловко я придумала избавить её от токсичного мужа.

Мишель хмурится, её рот дёргается.

“О, Хаос! Ну почему её так трудно обрадовать?”

Резко вдохнув, Мишель хватается за сердце и заваливается на спинку дивана.

Я вскакиваю. Что с ней? Её настолько потрясло, что Арсен её оставил? Дурочка! Давно бы сама от него ушла. Такой муж хуже хтони.

Бегаю по комнате. Дышит? Нет? Что мне делать? Я не доктор и не могу вдохнуть в неё жизнь. Я умею только поглощать боль, страдание, сладкие, грустные мысли.

Вою отчаянно, страстно, беззвучно. Меня никто не слышит!

– Эй, что случилось? Твоя Мишель отбросила коньки?

Адвокат вернулся! Я подскакиваю от нетерпения.

Он находит телефон, вызывает скорую, объясняет симптомы, диктует адрес.

Потом он распахивает дверь в квартиру и возвращается ко мне.

– Не бойся, сейчас ей помогут.

Я тыкаюсь мордой ему в живот.

– Вот же чудо-юдо! Ручная хтонь. Расскажи кому – не поверят. Нет, ты мне ничего не должна. Делать добро легко и приятно.

Смотрю ему в лицо, не веря своим ушам. Он не лукавит!

– Ну кто, кроме нас, избавит мир от скверны? – хохочет Адвокат.

Через несколько минут в квартиру входит бригада скорой помощи. Медсестра оглядывается удивленно.

– Она здесь одна? А кто звонил?

Но всё моё внимание сосредоточено на докторе. Он набирает в шприц лекарство, которое поможет Мишель. Он – человек-солнце. Тепло расходится от него кругами, окутывает Брусничку. Его сияние так ярко, что на него больно смотреть.

Мы с Адвокатом отступаем в самый дальний угол, чтобы нас не задело.

– Ишь жжёт! – хмыкает Адвокат. – Тебе пора оставить её, подруга, – его тон меняется на серьёзный. – Отпустить.

Я знаю, что он прав.

Бригада забирает Брусничку. Они не причинят ей вреда. Ей уже лучше от заботы доктора-солнца. Мне хочется бежать за ними следом, но я терплю. Адвокат одобрительно похлопывает меня по шее.

***

Всё-таки я не выдерживаю и захожу проведать Мишель в больничную палату.

Доктор-солнце сидит на стуле возле её кровати. Он принёс ей пёстрый букет из астр. Они говорят, и я замираю на пороге. Я вижу, что будет дальше. Он согреет её, она наполнит его жизнь красотой и любовью. У них будут дети, о которых мечтает Мишель. Против такого будущего я не смею возражать. Это то, чего я всегда желала для неё. Отступаю в коридор, чтобы меня не заметили.

***

Разлука невыносима! Я скучаю по Брусничке, но она потеряна для меня. Чтобы не было искушения вернуться к ней, я бегу в другую страну. Слоняюсь по паркам, которые везде одинаковы: засыпанные листьями аллеи, памятники, утки.

Как жить дальше? Это не сложно. Мир полон одинокими, страдающими людьми, я никогда не буду голодна! Тогда почему я чувствую себя брошенной?

Однажды я вижу его. Грустный дед сидит на скамейке и сыплет крошки и семечки голубям. На нём зелёный вязаный берет с козырьком и старое тартановое пальто. Глаза серые, ясные. Голуби воркуют и лезут к нему на ботинки, как будто им достанется больше крошек, если они к нему прикоснутся.

Наблюдаю за ними, притаившись за деревом.

У него умерла жена. Они прожили вместе много лет, но он всё равно расстроился, когда она ушла без него. У его горя вкус чистой ледниковой воды. Мы могли бы грустить вместе, я ведь тоже потеряла близкого человека.

Приняв вид крупной чёрной вороны, неторопливо шагаю к скамейке. Голуби разлетаются, приметив меня.

Смотрю на старика, он протягивает мне ладонь с семечками. Я делаю вид, что склевываю подношение и забираюсь ему на руку. Он приподнимает косматые брови. Удивлён. Пожалуй, я мало вешу и слишком холодна для живой птицы.

В его взгляде мелькает живой интерес.

– Клэр? Это ты?

Почему бы и нет? Я ручная осенняя хтонь и разрешаю звать меня “Клэр”.