Орден Ночного Вторника

БАБУШКИНО НАСЛЕДСТВО

Как и когда сложилась традиция ночных бдений во вторник, я уже и не припомню, честно говоря. Так уж у нас принято — собираться в каждый, ничем иным не примечательный день недели у меня на кухне, бездумно жечь свечи, обсуждать общечеловеческие и философские проблемы, аргументируя свои взгляды историями из жизни, и попивать свежесваренный кофе. Некоторое время назад мы собирались, чтобы поиграть в преферанс, благо тогда нас было четверо и не было необходимости отправлять кого-то под стол. Но затем компания как-то обросла почитателями и, дабы не обижать вновь прибывших (ибо нет ничего скучнее, чем наблюдать за «расписавшими пулю» на всю ночь), мы перенесли свои карточные забавы на пятницу. А вторник превратился в этакий вечер светской болтовни. В традициях европейских светских раутов такой прием именуется легкомысленным словом «журфикс». Для нас же он стал своеобразным днем ценителей неспешных бесед и полуночных разговоров. Импровизированный свечной очаг стянул к своему огню очень странных личностей. Порой мне казалось, что всем нам нужно было родиться в Англии XIX века, а вовсе не в Сибири на рубеже века XXI. На наших вечерах никогда не обсуждались мировые новости, политические интриги или газетные статьи. Хотя на последнем пункте категоричность моего утверждения хромает, поскольку иногда именно газетные заметки служат нам поводом для самых что ни на есть головокружительных дискуссий. Однако речь сегодня пойдет не об этом.

Кажется, эту девушку привел Мигель. В принципе, нет ничего странного в самом этом факте, хотя за Мигелем, как за одним из первых членов нашего полуночного клуба еще с тех времен, когда он был посиделками за преферансом, ничего похожего не водилось. Однако, в конце концов, почему бы и нашему ортодоксу и отцу-основателю традиций не совершить разок то, что иные члены Ордена Ночного Вторника делают с завидной регулярностью, то есть не привести с собой кого-то еще. Итак, девушка. В общем-то, ничего особенного в ней не было. Это была обычная девушка лет 18-20, красивая ровно настолько, насколько может быть красива юная девушка, русоволосая с серо-голубыми глазами, одетая соответственно современной моде... В общем, обычная такая девушка. Единственным ее отличием от остальных случайных людей было, пожалуй, то, что она с места в карьер заявила, что хочет быть оратором, то есть сразу же приступила к своему рассказу.

— Вся эта история начала происходить со мной, когда тяжело заболела моя бабушка, — начала она. — Однако перед тем как начать описание основных событий, я хочу немножко подробнее остановиться на истории моей семьи. Моя прабабка, мать моей родной бабушки, маминой мамы, была очень странной персоной и, по всей видимости, мужененавистницей. Во всяком случае, в графе «отец» в документах ее обеих дочерей значится одинаковый прочерк. К тому же, они совершенно непохожи друг на дружку. Одна обычная, я бы даже сказала среднестатистическая, а вторая — черная, как смоль, с орлиным профилем, похожая не то на грузинку, не то на цыганку. Как рассказывала моя мама, очевидно со слов ее мамы, то есть моей бабушки, Тамара (именно так зовут ту самую бабушку, о которой пойдет речь) в совсем юном возрасте увязалась за табором цыган и надолго сгинула с семейного горизонта. Вернулась в семью она через десять лет, ровнехонько в тот день, когда умирала прабабка. Пожила дома неделю, затем опять исчезла. А потом вернулась, когда мне было уже лет восемь. Бабушка к ее возвращению, помнится, отнеслась более чем настороженно, да и все прочее наше окружение — разнообразные тети, родственницы, соседки — восприняли ее появление без особого восторга. Все, как одна, твердили в голос, что она ведьма и вернулась не к добру.

Надо сказать, что в начале истории я даже немного запуталась в этих «бабушках», «прабабушках» и «маминых мамах». Когда же прозвучало слово «ведьма», мне едва удалось сдержать скептическое хмыканье. Надо ли говорить, что каждый из нас в определенный момент биографии пытался включить в свою родословную разнообразных шаманов, колдунов и прочих жрецов каких-нибудь замысловатых культов, вплоть до служителей Пернатого Змея Кецаткоатля. Вот и сейчас перед нами находилось существо, вообразившее, что нашу, привыкшую к иным мистическим откровениям компанию, можно удивить простым упоминанием слова «ведьма». Во всяком случае, после своей последней фразы девушка выдержала многозначительную паузу, очевидно, ожидая нашей бурной реакции. К вящему ее сожалению на лицах не было ничего, кроме выражения вежливой заинтересованности. Однако я отвлеклась, пора бы вернуться к повествованию нашей гостьи, которое на поверку оказалось куда более занимательным, нежели всем нам, а мне, пожалуй, в первую очередь, показалось в начале.

— Не могу сказать, что я обожала эту бабушку или очень часто ее навещала, — продолжала наша юная ораторша. — Я относилась к ней, скорее, с чувством какого-то боязливого благоговения. В отличие от остальных моих многочисленных родственниц, она выглядела очень и очень внушительно — величавая, высокая, с горделивой осанкой, черными, как смоль волосами, казавшимися еще более черными от редких серебряных нитей, которыми ее наградил возраст. Виделась я с ней редко, разговаривала еще реже, поскольку на семейных торжествах сия странная особа почти не присутствовала, а в гости к ней захаживать просто так было не с чего. Она так и осталась бы для меня загадочной персоной номер один в нашем запутанном генеалогическом древе, если бы не начала умирать. Однажды мама сказала, что мы должны поухаживать за бабушкой Тамарой, потому что ей стало совсем плохо. Так я и оказалась у нее дома. Она почти не вставала и почти не разговаривала. Мы с мамой выслушали ее участкового врача, дяденьку преклонных лет с чрезвычайно-профессионально-добрыми глазами, который с сожалением качая головой, уведомил нас о том, что ей осталось от силы пара месяцев жизни, мы навели в квартире бабушки блестящую чистоту и договорились дежурить по очереди — негоже оставлять человека при смерти совершенно одного. Пусть она нам обеим почти чужая, но все же родная кровь. Ночью осталась дежурить мама, а я сменила ее под утро и лишь тогда решилась посмотреть на мою загадочную бабушку Тамару, ушедшую в небо вместе с табором, когда ей было лет чуть меньше, чем мне сейчас. Даже на смертном одре она продолжала выглядеть все так же величаво. Ее орлиный профиль заострился, а смуглая кожа стала напоминать темный пчелиный воск. Она вдруг открыла глаза и произнесла: «Подойди ко мне, внучка». Я пошла, словно загипнотизированная. Она взяла меня за руку, сказала: «Спасибо, внучка» и снова закрыла глаза. Мне показалось, что она уснула.

Девушка перевела дух, отвела со лба прядь волос и оглядела собравшееся сборище. Да, вне всякого сомнения, она умела рассказывать. Речь ее текла плавно, без неопределенных пауз, создавалось даже впечатление, что она долго и вдумчиво к этому выступлению готовилась.

— Ну и что же дальше? — нетерпеливо спросила Лора, забираясь на табуретку с ногами.

— Дальше... — продолжала наша гостья. — Дальше мне хотелось, думать, что она уснула. Собственно, все именно на это и указывало — глаза закрыты, дыхание медленное и глубокое. В общем, мне не терпелось поближе познакомиться с массой странных предметов, которые в ее маленькой квартирке были буквально везде — в старом, видавшем виды серванте, на книжных полках, на комоде, в каких-то маленьких, по всему дому расставленных не то тумбочках, не то ящичках. Первое, что бросалось в глаза — это литые металлические подсвечники. Их было штук, наверное, десять. Разной величины, разной формы, но выполненные в безукоризненно-едином стиле. На комоде стояла резная деревянная шкатулка огромных размеров, просто-таки ларец, но я не решилась ее трогать. А угол комнаты был задрапирован бархатной черной занавеской. Разумеется, отогнуть краешек занавески куда проще, чем начать рыться по шкафам и полкам! Именно это я тогда и сделала. В уголке обнаружился небольшой столик, на котором стояла массивная чугунная пепельница на ножках и восхитительно красивый хрустальный с серебром кубок. На скатерти был вышит большой серебряный треугольник, а по углам столика были еще четыре таких же подсвечника, только очень маленьких. Я тогда еще не знала, для чего нужны все эти предметы, но они производили впечатление каких-то магических.

Джулия налила всем по новой порции кофе и все, в том числе и наша ораторша, на некоторое время замолчали. Завсегдатаи вторничных бдений многозначительно переглядывались друг с другом, но взгляды их то и дело скрещивались на нашей гостье. Я умышленно не называю здесь ее имени, хотя она, разумеется, представилась. Имена в нашем повествовании получают только те, кто становится членом нашего узкого круга. Хотя, непохоже, чтобы нашу гостью это хоть как-то задевало.

— Когда же я, удовлетворив свое любопытство, вернулась к постели бабки Тамары (Тамары, заметьте, а никак не Томы или Томки), то увидела, что она совсем даже не спит, а наблюдает за мной внимательными, черными, очень живыми глазами, словно она и не лежала при смерти. «Э-э-э... — промямлила я, чувствуя, как мои коленки стремительно превращаются в кисель. — Простите, я не нарочно...». Бабушка лежала неподвижно, глаза ее все продолжали меня сверлить суровым немигающим взглядом. В тот момент, когда мне уже хотелось рассыпаться по полу мелкой пылью, она вдруг поднялась с постели и все так же без слов направилась к черной занавеске. Решительно отдернув черный бархат, она принялась сноровисто и деловито расставлять по столу подсвечники, откупорила замысловатую бутыль, на которую я почему-то не обратила внимания, плеснула из нее в хрустальный кубок. Потом разожгла в чугунном чреве пепельницы тусклый огонь, швырнула на него несколько щепоток какого-то порошка. Я смотрела на все это, как завороженная. Было очевидно, что Тамара (в этот момент она совершенно не воспринималась старой, так что у меня просто язык не поворачивается назвать ее бабушкой) делает все это не впервые, очень уж технично у нее все получалось. Засветились свечи... Очень странным, тускло багровым пламенем. Я осознала, что не успела заметить как, когда и кто выключил верхний свет. Тонкие губы Тамары что-то шептали, она медленно водила своими сухими руками сначала над кубком, потом над каждой свечой, потом над пепельницей. Затем ее взгляд снова обратился ко мне. Я чуть было не отпрянула — такими дьявольскими показались мне ее глаза с отражавшимися в них язычками пламени. Ее ладони остановили свой танец прямо напротив моего лица. Фразы, которые она мне говорила, стали почти различимыми... Потом... Дальнейшее я помню с трудом, честно говоря. Вроде бы, на столе появилось мутное круглое зеркало. Потом... Вроде бы она заставила меня в него смотреть и повторять какую-то ничего не значащую фразу... Потом... Вроде бы в зеркале я видела какие-то образы, утонувшие в кровавых кругах. Потом... Потом в руке у Тамары оказался нож с черной ручкой, которым она сноровисто полоснула меня по запястью.

Девушка приподняла рукав, продемонстрировав нам тонкое правое запястье, изуродованное поджившей ранкой. Глаза ее периодически заволакивал туман. Ее плавная речь стала сбивчивой, пальцы подрагивали. Теперь уже было неважно, придумала она это все, или рассказанное нашей гостьей происходило на самом деле, все наше сборище превратилось в слух, с нетерпеливым вниманием ожидая продолжения рассказа. Джулия наполнила опустевшие чашки.

— Я держала руку над бокалом и смотрела, как капли моей крови превращаются в узоры, свиваясь змеями, расползаясь туманными пятнами и звездами. Сознание медленно возвращалось, похоже, оставив где-то на полпути страх. Итак, я больше не боялась. Тамара туго забинтовала порез, потушила свечи, расставила все по местам и величественно прошествовала к своей постели. «К сожалению, девочка, мне нечего тебе оставить, — произнесла она наконец. — Если бы ты была хоть немного одарена, то уверяю, мое наследство сделало бы тебя если не счастливой, то могущественной. А так... Ничего не бери из моего дома. Это принесет тебе лишь несчастье...» Бабушка, вдруг снова ставшая старой, немощной и больной, прикрыла помутневшие в один миг в глаза. На улице, где до этого момента было тихо, завыл ветер, громыхнул гром, зашумело, заскрежетало. Я заткнула уши, чтобы этого не слышать, мне казалось, что деревья кричат от боли, терзаемые противоестественными порывами ветра, что ветер заунывно кого-то зовет. «Прощай», — прошептали бескровные губы бабушки. Ее взгляд замер, уставившись куда-то в пустоту. И немедленно все, словно по волшебству стихло.

Наша гостья обвела своих слушателей блестящими глазами. Были ли это слезы? Или глаза ее блестели оттого, что она была довольна произведенным впечатлением? Не знаю. Мы могли быть довольны. Даже не будучи оригинальной, эта история оживала в устах нашей ораторши, оказавшейся на редкость живой и эмоциональной.

— Некоторое время я сидела неподвижно, — голос ее стал хрипловатым, словно бы чужим, больше ей не подчинявшимся. — Потом мне хотелось срочно бежать к телефону-автомату, звонить матери, в скорую, еще куда-нибудь... Я поняла, что моя бабушка мертва. Но через пару минут мне в голову пришла мысль, что это все успеется, а пока... Мне показалось, что мной управляла какая-то злая воля. Я бросилась к комоду и, дрожа от нетерпения, стала искать... Что? Ключ, конечно же. От красивой резной шкатулки. Как ни странно, я нашла его почти сразу же. Маленький, черно-бронзовый с треугольной головкой. Он щелкнул в хорошо смазанной скважине маленького замочка, крышка послушно распахнулась. Шкатулка хранила множество разных украшений. Перстни, подвески, серебряное с изумрудами колье, браслеты... Как раз один из них и привлек мое внимание. Тяжелый, массивный, черненого серебра с замысловатым узором браслет. Вот этот, — она вытянула другую руку, и наши взгляды обратились к необычной вещице, украшавшей ее запястье. Узор... Узор вызывал странные ассоциации. То казалось, что это какие-то фантастические цветы, то — клубы дыма, причудливо свившиеся на фоне ночного неба, то напоминал каких-то несуществующих животных, сцепившихся в вечном единоборстве. Браслет существовал на самом деле. Более того, вещь была несомненно уникальная, возможно антикварная, либо заказанная и искусственно состаренная. Во всяком случае, я не видела ни одной подобной штуки в художественных салонах или ювелирных магазинах. Необычная вещица была, чего уж там...

— Этот браслет я никогда на бабушке не видела и не слышала, чтобы кто-то его упоминал. А значит никто и не сможет опознать эту вещи и обвинить меня в воровстве. Я быстро засунула браслет в сумочку, привела все в порядок и выскочила на улицу к телефону.

Девушка покрутила браслет на руке и задумчиво закурила. Никто не решался нарушить молчание, ни один человек не стал задавать вопросов, хотя молчание явно затянулось.

— Дальнейшие хлопоты меня мало касались. Готовились похороны, в доме была беготня, набежали толпы родственников, о которых все уже успели позабыть. Похороны я пропустила... Почему-то мне не хотелось смотреть на мертвую бабушку. Наверное, меня мучили угрызения совести... Не знаю... Прошло несколько дней. Потом мне приснился сон. Мне снилась моя собственная комната. Бабушка, а точнее совсем молодая женщина Тамара, ослепительно красивая с распущенной смоляно-черной гривой, гладкой смуглой кожей, одетая в черно-летящее платье, подпоясанное тонкой серебряной цепочкой, вошла в дверь и остановилась на пороге. На губах ее играла недобрая усмешка. «Я знала, что ты возьмешь этот браслет, — на лице ее снова блеснула белозубая улыбка. — Теперь ты никогда не сможешь снять его с руки. Он теперь твой навсегда. А ты теперь навсегда принадлежишь мне. С каждым днем все больше и больше!» Затем она исчезла, исчез сон, я провалилась в темноту. Пробуждение было мучительным и болезненным. Вечером браслет лежал в ящике моего стола, а с утра я обнаружила его на своей руке. Я вскочила с кровати, чувствуя тошноту и головокружение, сорвала с руки проклятый браслет и зашвырнула его обратно в стол. В голове было мутно и тяжело. Я чувствовала себя больной.

Она снова замолчала. Всем было понятно, что она приближается к завершению своего повествования. Глядя на ее лицо, трудно было поверить в реальность того, что она описывает. Хотя...

— Следующие дни прошли, словно в тумане. Подчас я ловила себя на том, что не помню, что я делала и говорила мгновение назад. Снова осознать себя нормально мне удалось только вчера. Со смерти бабушки прошло около двух недель. Браслет оказался на моей руке. Попытки снять его приводят к мучительной головной боли. А я сижу здесь и рассказываю вам эту историю. Что мне теперь делать, я не знаю.

— Может быть, к специалисту обратиться? — неуверенно предложила Джулия. Мигель фыркнул. Джонатан закашлялся. Фиона нервно теребила в руках носовой платочек. Я не знала, что ответить. Сначала девушка показалась мне пустоватой и легкомысленной особой. Возможно, таковой она и являлась, просто это существо попало в нешуточную беду. Если она не придумала это все, конечно.

— Знаешь, — подал голос Стефан, вообще-то довольно редко посещавший наши заседания парень, кажется какой-то приятель Джулии. — Мне кажется, что тебе стоит отсюда уехать. Неважно куда, главное далеко. Хорошо, если за границу. Еще лучше, если в Америку. Такие вещи не проходят испытания расстоянием.

— А я слышала, — почти перебила его Джулия. — что для магии расстояния не имеют никакого значения. Если заклинание действует, то оно найдет тебя даже на другой планете.

Потом заговорили все разом, перебивая друг друга. Потом также хором замолчали. Было ясно, что наша искушенная в мистических и запредельных вопросах ничего не может посоветовать девушке, которую преследует умершая бабушка-ведьма. В принципе, немудрено. Среди нас не было ни одного человека, всерьез практиковавшего хоть одну из оккультных дисциплин. Так, каждый из нас когда-то увлекался рисованием каббалистических знаков, зачитывался Папюсом или призывал на свою голову духов. Но НИКТО И НИКОГДА не занимался этим по-настоящему. Описанная же нам только что история до боли походила на правдивую. Наша гостья вдруг вскочила со своего места:

— Ой, уже ведь поздно, мне пора домой! Спасибо за то, что выслушали, я была бы очень рада вступить в ваш клуб. Если освободится вакантное место, имейте меня в виду. Надеюсь, вам было интересно слушать мой рассказ, — она схватила сумочку и выскочила так быстро, что никто не успел ее остановить. Мы сидели и молча смотрели друг на друга.

— А по-моему... — Джулия не произнесла запрещенных в клубе слов. Все завершили про себя сами: «Она просто все придумала». Всем нам очень хотелось так думать.

*****

Мигель позвонил в пятницу. Да, кажется именно в пятницу. Поздним вечером, когда я уже собиралась ложиться спать.

— Она умерла, — просто сказал он.

— Кто? — не сразу сообразила я, хотя уже прекрасно знала ответ.

— Она. Та девушка, что рассказывала нам в этот вторник про браслет. Ее нашли на могиле Тамары Тихомировой с перерезанными венами. По всем правилам. Я во вторник расскажу то, что знаю, хорошо?

— Да, конечно, — никаких подробностей. Это касается всех сразу или никого.

*****

Синяя скатерть, свечи в канделябр, высокие тонкостенные стаканы. Сегодня странное и особенное заседание. Все приходили молча. Молча же рассаживались за столом. Молча смешивали себе коктейли. Почему именно коктейли? Не знаю, просто было именно такое настроение. У всех одновременно.

Мигель оглядел всех, словно ждал увидеть в наших глазах жадное внимание и болезненное любопытство. Не знаю, удовлетворил ли его этот осмотр, но он начал свой рассказ.

— Она вернулась домой и увидела у себя над кроватью портрет Тамары. Такой, как она пришла к ней во сне. Красивой, улыбающейся с алым цветком в волосах. На зеркале лежала записка: «Дорогая, надень завтра красное платье, у меня свидание». Она обвела застывшим взглядом свою комнату, в которой все как-то до неузнаваемости поменялось: она не помнила, откуда взялось это покрывало с драконами, что это за букет цветов на подзеркальном столике, откуда эти картины на стенах. Она взглянула в зеркало на свое отражение. Оттуда ей улыбалась не она. Из-под маски, которую она до настоящего момента считала своим лицом, на нее смотрела Тамара, недобро улыбаясь и поблескивая черными глазами. Не было выхода. Не было решения. Никто не мог помочь. Наконец она вскинула голову и взглянула на портрет на стене. «Тамара, а ведь ты меня совсем не знаешь, — подумала она. — У меня еще есть один вариант...» На следующее утро ее нашли мертвой на могиле недавно умершей бабушки. Ни единой капли крови не пролилось мимо холмика. Последними ее словами было: «Я заплатила, мы в расчете...»

Мигель опустил глаза и отвернулся, смахивая невольно набежавшие слезы. Затем протянул руку, и что-то с глухим стуком упало на синий бархат скатерти. Браслет. Тяжелая вещица из черненого серебра.

— А может быть, все было совсем не так. Только теперь это неважно.

*****

Мы стояли над свежей могилой. С фотографии на памятнике на нас смотрели смеющиеся глаза нашей недавней ораторши. Цветы еще не успели завять, осенние дожди не испортили роскоши венков. Джулия задумчиво крутила в руках маленький невзрачный букетик. Потом она решительно шагнула вперед и положила их рядом с мраморной плитой, где они немедленно затерялись в яркой мешанине роз, хризантем и гладиолусов.

— Добро пожаловать в Орден Ночного Вторника, Мона, — тихо произнесла я.

ИСТОРИИ ПРИ СВЕЧАХ

Как обычно во вторник, вставляя в канделябр новые свечи и расстилая на кухонный стол потертую бархатную скатерть (с этой штукой связана отдельная история, но сегодня речь пойдет не об этом), я думала о том, скольким людям наши еженедельные сборища покажутся пустыми причудами. С одной стороны все это лишь дешевые декорации, и узреть в нехитром ритуальном интерьере тени старинных замков и традиции аглицких клубов смогут лишь люди, наделенные недюжинной фантазий, с другой — именно мы, в таком случае, таковыми людьми и являлись. Осознание же собственной исключительности, пусть и путем декадентских посиделок с рассказыванием друг другу на ночь страшных историй, есть само по себе приятное занятие. А поскольку никому другому, в том числе и нам самим, сие развлечение вреда не приносит, то стоит ли думать о том, кто и что может сказать вслух и прокрутить в мыслях относительно нашего странного досуга? По сложившемуся во времена оны ритуалу, в канделябр должны быть вставлены новые свечи, а на столе должна лежать вот эта самая вытертая синяя бархатная скатерть с полустершимся золотистым узором по краю. Нынешний вторник не стал исключением. Все идолы ночных бдений заняли свои законные места и стали тихо ожидать своих почитателей. Я же, пока никто из них не явился, хочу поведать вам маленькую историю появления у нас одной из этих необычных вещей.

В общем-то, ничего странного в нашем канделябре не было — обычная дешевая вещица на три свечи, собранный, такое впечатление, из отходов производства люстр и дверных ручек. Эдакая подделка под старину, возникшая в голове какого-то рационализатора, который вовремя понял, что на заводе полно лишних деталей. Однако история появления этой вещи здесь несет в себе ту самую долю мистической странности, которую способны заметить лишь люди определенного склада характера. Однажды мы с приятелем из этой самой «вторничной» компании прогуливались по улице. Путь наш пролегал мимо одного из тех стихийных блошиных рынков, коими обросли большинство центральных улиц и на которых можно найти очень старые и очень странные вещи. На сей раз меня остановила бабушка, перед которой лежала самая распрекрасная колода карт Таро, которые я когда-либо видела. Непохожая ни на одну из имеющихся классических, с замысловатой вязью нескольких оттенков синего на рубашке, с какими-то пронзительно-реальными картинками. В общем, я была очарована, хотя и не увлекалась всерьез никогда этим видом гадания. Рядом с необычной старушкой примостился мужичок невзрачного вида, одетый в грязноватый полосатый свитер и мятые серые брюки. Его лицо, все еще носившее на себе достоверные следы недавней неумеренности в поглощении горячительных напитков, озарилось такой искренней радостью, когда мы остановились, что мой приятель даже фыркнул. Пока я приценивалась к удивительной колоде, этот самый гений рыночной экономики пытался всучить моему спутнику хоть что-нибудь из своего скудного ассортимента, в число коего входили два тройника, старый будильник, вполне могущий претендовать на звание антикварного, чугунная статуэтка лошади, вставшей на дыбы, и этот самый подсвечник. В конце концов, приятель стал дергать меня за рукав, дабы оторвать от созерцания так заинтересовавшей меня колоды, за которую я, кстати, уже собралась рассчитаться. В конце концов, я повернулась к нему, спрятав свое драгоценное приобретение в сумочку, и сообщила, что мы можем идти. Приятель обрадовано взмахнул подсвечником, но, увидев мой недоуменный взгляд, удивленно же уставился на этот нелепый предмет. Пробормотав что-то вроде: «Надо же вернуть» он повернулся, было, к нашему похмельному продавцу, но тут мы оба замерли в неподдельном изумлении: ни продавца, ни старушки, продавшей мне необычную колоду, не оказалось на тех местах, где мы их только что оставили. Посмотрев друг на друга, мы решили не расспрашивать об их судьбе соседей по импровизированным прилавкам, дабы не разрушать иллюзию необычного только что, в центре самого что ни на есть стандартного сибирского города произошедшего с нами. С тех пор этот простенький, отштампованный на каком-то заводе канделябр стал постоянным атрибутом наших вторничных посиделок.

— Ну вот, почти все в сборе, — оглядев сидящих за столом, промолвил Мигель. — Сегодняшнее заседание можно считать открытым.

На этих словах раздался звонок в дверь. В кухню ввалился запыхавшийся Дон, совсем недавнее «приобретение» нашего клуба. Он скинул с плеча сумку и достал из нее большой бумажный пакет, каковой с гордостью водрузил на стол.

— Вот! — Все с любопытством воззрились на него. — Это свечи. Очень старые.

Затем он-таки отдышался, сел за стол и начал рассказывать, как полагалось:

— Я живу в старой двухэтажке еще дореволюционной постройки. Вчера мы с младшим братом решили, что это просто преступление — до сих пор не бывать на чердаке нашего замечательного дома, — действительно, Дон жил в самом центре, в доме, сложенном из красного кирпича, с водосточными трубами и великолепным крыльцом. Наверное, раньше там был особняк какого-нибудь дворянина или купца, а сейчас — просто жилой дом. Он продолжал:

— Вооружившись плоскогубцами, отверткой и молотком мы полезли в таинственную пыльную темноту. Трудно сказать, что именно мы ожидали там увидеть — пыль и голубиные гнезда или гробы со спящими вампирами — зато мы чувствовали себя героями, первопроходцами и охотниками за привидениями в одном лице. В общем, после недолгих манипуляций со старым замком, мы поняли, что гораздо проще открутить от стены скобу. Мужественно взглянув друг на друга, мы вступили в пыльный мрак чердака. Паутина, пыль и голуби там, разумеется, имелись в немерянном количестве, само же помещение выглядело так: треугольная в сечении комната между двумя скатами крыши, в разных местах подпертой деревянными балками (видимо, чтобы не проваливалась). С правой стороны стоял какой-то хлам, типа сваленных в кучу комода, шкафа, поставленного стоймя дивана и еще какой-то громоздкой ерунды, что делало эту сторону чердака совершенно непроходимой. Слева имелось запыленное тусклое трюмо, несколько коробок, груда ветоши и, собственно, все. Сквозь полукруглое окошко проникал слабый свет. Начать мы решили с осмотра старого зеркала, посчитав его наиболее мистическим среди всех предметов. У тумбы трюмо имелось три ящика и дверца. В ящиках нашлось несколько листочков бумаги с ничего не значащими надписями, обрывок цепочки и одна запонка, — на этих словах Дон достал из кармана и предоставил нашему вниманию все вышеперечисленные предметы, высыпав их на стол. — Ветошь мы осматривать не стали, после того, как из нее выскочила и с визгом пронеслась куда-то мимо нас толстая серая крыса. Проведя первоначальный осмотр громоздкой мебели, мы обнаружили керосиновую лампу, ящик со старыми елочными игрушками, весьма красивый, но очень тяжелый будильник и еще несколько предметов, сомнительной ценности, зато почти антикварных. Решив присесть и передохнуть, мы сложили свои трофеи в кучу и стали ждать пока уляжется пыль. Затем мой приятель решил посмотреть в тусклое окно чердака. Честно говоря, мы были немного разочарованы — никаких страшных тайн, скелетов в шкафу и роялей в кустах на нашем чердаке не обнаружилось. Очевидно, весь антиквариат был вывезен разными коллекционерами еще задолго до нашего рождения. Ну так вот, пошел мой приятель к окну, как вдруг... — Дон сделал «страшные глаза» и обвел ими улыбающихся слушателей. — Как вдруг одна из досок делает «кряк», и он проваливается ногой под пол. Он немножко ругается, выбираясь, штаны все-таки порвал... Потом замер и говорит: «Что это?!» Оказалось, что в этом месте под полом оборудован тайничок, в котором спрятан небольшой такой ящичек. Вот тут-то мы и вспомнили про то, что мы первопроходцы, кладоискатели и все такое прочее. Изъяли мы ящичек, открыли его (немудреная, в принципе, задача — закрывался-то он на простой железный крючочек) и стали разглядывать содержимое. Никаких сокровищ там не оказалось, как ни жаль, зато нашлось следующее: половинка восковой лепешки, мешочек с каким-то вонючим веществом, парочка флакончиков (пустых, но раньше там были какие-то ароматические масла), мешочек с древесным углем, шило, несколько разноцветных мелков, завернутых в бумажку, маленькая серебряная ложечка и картонная коробка с вот этими нашими свечами.

На этих словах Дон достал из пакета свечи. Свечи были несомненно странные. Они были темно-коричневые, почти черные, очень толстые, сантиметров шесть в диаметре. С четырех сторон по всей длине на них был выгравирован тонкий бледно-золотистый узор из смутно-знакомых символов. Всего их было семь штук. Очень красивые свечи. Очень странные. Дон покопался в кармане и положил рядом со свечами еще и маленькую ложечку. Она тоже была замечательным в своем роде предметом — узенькая, выполненная в форме змеи, у которой было видно чуть ли не каждую чешуйку. Капюшоном этой кобры нужно было, соответственно черпать, а держать сию рептилию приходилось за свернутый в сложную петлю хвост. Богатая добыча, ничего не скажешь...

— Мы честно поделили добычу и покинули сие пристанище голубей и крыс. Вот и все. Что думаете на эту тему, господа мистификаторы? — Дон схватил одну из свеч, покрутил ее в руках и с вызовом глянул на собравшихся за столом.

— Может их зажечь? Красивые свечи, странные, — Мигель, в свою очередь, взял свечу. Жаклин прикрыла рукой рот, глядя на всех блестящими, широко открытыми глазами. Джулия тоже взяла свечку и задумчиво ее разглядывала.

— Почему нет? — пожал плечами Джонатан. — Это похоже на запас всяких ингредиентов какой-то ведьмы. Что-то я не слышал историй, чтобы свечи несли в себе какую-то гадость. Если они не отравлены, конечно.

Я потянулась к канделябру, вынула по из него по очереди три свечи, оставив последнюю гореть. Мигель вставил в гнезда наше новое приобретение. Я оглядела всех и поднесла к фитилю первой из них язычок пламени. Он зашипел , задымился и, наконец, вспыхнул. Я провела ту же операцию над двумя другими свечами, и все мы стали приглядываться, принюхиваться и настороженно наблюдать за поведением новых свеч. Пламя их было, несомненно, странным — темным, почти не дающим света и немного чадящим. Запах они тоже распространяли необычный — пряный, но почти неуловимый. Джулия настороженно подошла к окну, готовая распахнуть его в любой момент, когда хоть кто-либо из нас пожалуется на непривычные ощущения. Время шло, но запах, распространившийся по всей комнате, не причинял никому хоть каких-то неудобств. Постепенно все расслаблялись, глаза привыкали к почти полной темноте, молчание нарушилось тихими комментариями. Плавились свечи медленно, горели ровно.

— У меня однажды случилась история, — начала Джулия. — Объяснения которой я до сих пор не вижу. Когда мне было лет двенадцать-тринадцать, мы с подружками решили погадать на Святки. Жгли бумагу, раскладывали карты, лили воск и все такое. Потом большинство подружек разошлось по домам, и мы остались втроем — хозяйка дома, ее младшая сестра и я. Тут кто-то из нас вспомнил о самом страшном гадании — с двумя зеркалами и двумя свечами. Мы решили, что раз уж выпал такой случай, стоит попробовать, а вдруг правда что-то в этом есть? Мы поставили два зеркала друг напротив друга и зажгли две свечи. Первой в зеркальный коридор вступила моя подружка. Она замерла и стала всматриваться вдаль. Молчание продолжалось долго, и с каждой его минутой мне становилось все страшнее и страшнее. Я даже хотела включить свет, как вдруг подружка прошептала: «Чур меня!» и быстро выскочила из пространства между двух зеркал. «Что? Что ты там видела?!» — набросились мы на нее. Она отдышалась немного и ответила: «Сначала было ничего. Потом я увидела комнату. Белую, очень сильно освещенную. Так, как будто я смотрю на нее снизу и вижу большую часть потолка. Потом надо мной начал склоняться человек. У него были темные волосы и небольшой шрам над правой бровью. Потом он посмотрел мне в глаза, я увидела в них свое отражение, испугалась и сказала „Чур меня!“. Вот что я видела... Теперь твоя очередь», — с вызовом сказала мне подружка. Я вся сжалась, хотела было отказаться, но потом испугалась прослыть трусихой и направилась к зеркалам, по дороге раздеваясь (таково правило, входить в этот коридор нужно без одежды). Я дрожала, боясь глянуть в бесконечно-темный коридор отражений. В конце концов, я взяла себя в руки и уставилась за спины своих многочисленных отражений. Сначала ничего не было. Потом перед глазами начало все плыть, а все отражения, кроме первого исчезли. Свечи, которые я видела в зеркале, начали оплывать с огромной скоростью и очень сильно чадить. Поднимаясь над головой моего отражения этакой аркой, серые струи дыма начали свиваться в жгут. Веревка из дыма начала принимать форму петли, которая стала медленно опускаться к моей голове. Я заворожено наблюдала за этой дымной виселицей, петля которой легла на шею моему отражению и стала затягиваться. Дымная веревка натянулась, я начала чувствовать, что мне становится нечем дышать. Я вспомнила, что нужно сказать: «Чур меня!», я открыла рот и... не смогла произнести не звука. Я схватилась за горло, на котором все сильнее и сильнее затягивалась петля. Потом я потеряла сознание. Очнулась я оттого, что кто-то льет мне на лицо воду и бьет меня по щекам. Подружка и ее сестра взволнованно смотрели на меня. «Что случилось?» «Не знаю», — сдавленно ответила я. Из моих глаз полились слезы, больше я ничего не сказала...

Джулия замолчала, глядя в темное пламя свечи. Остальные тоже молчали. Потом Джулия снова заговорила:

— Два года назад моя подруга попала в страшную автокатастрофу. Ее практически собирали по частям. Лечащим врачом ее был обаятельный темноволосый мужчина с небольшим шрамом над правой бровью. Его лицо она увидела первым, когда пришла в себя. Несколько месяцев назад они поженились. На своей свадьбе невеста была в инвалидной коляске. Сейчас она уже встала на ноги...

Мне почему-то всегда казалось, что Джулия среди нас самый уравновешенный и спокойный человек. Было даже странно, что она находит в наших сборищах. Оказалось, что все не так просто, как казалось... В этот момент решил заговорить Донован:

— Три года назад мой младший брат тоже попал в аварию. Не сильно страшную — пара несерьезных переломов и сотрясение мозга. Его, естественно, положили в больницу. А там, естественно, за ним ухаживала молодая и очень красивая медсестра. Он, естественно, в нее влюбился. Не знаю, что там между ними произошло, но вышел из больницы он гораздо более больным, если можно так выразиться, чем туда попал. Кости срослись, сотрясение прошло, зато в его глазах стояла какая-то смертельная тоска. В конце концов, мой брат решил прибегнуть к странному способу завоевать предмет своего вожделения, а именно — отправиться к ведьме. Он нашел объявление в газете, долго решался, даже попросил меня сопровождать его во время страшащего его визита. Я, разумеется, согласился. Одним пасмурным вечером мы, не особенно долго проплутав в дебрях частного сектора, нашли, наконец, нужный дом. Он вошел, а я остался ждать его во дворе. Я курил, мерз, был уже не вполне доволен идеей своей благородной помощи брату в его дурацкой затее. Потом, наконец, мое ожидание закончилось, и брат вышел с еще более озадаченным видом, чем вошел. Полдороги мы молчали. Потом он сказал: «Это она». Мне захотелось смеяться, потому что я сразу понял, в чем дело. Там, за столом колдуньи, он увидел свою обожаемую медсестру.

Донован помолчал, затем продолжил:

— В общем, они еще некоторое время пудрили друг другу мозги, затем сошлись, поженились, пару недель назад развелись, а теперь опять ведут долгие душеспасительные беседы по телефону. Я так чувствую, что этой истории еще далеко до завершения.

Все заулыбались, расслабились, но, боюсь, каждый из нас понимал, что Донован рассказал эту историю затем, чтобы мы перестали думать о предыдущем повествовании. Джулия улыбнулась, Фиона и Жаклин одновременно заговорили, посмотрели друг на друга и рассмеялись. Мигель, решив не быть джентльменом, опередил обеих и произнес зловещим тоном:

— Я хотел бы вернуться к свечам, поскольку считаю, что именно они должны быть центром сегодняшних историй.

Все снова примолкли. Мигель вообще-то был довольно редким оратором. У нас никто не спрашивает о личной жизни, семье и доме членов Ордена. Некоторые рассказывают об этом сами, кое-что всплывает случайно, некоторые вещи друг о друге мы знали до образования Ордена. Мигель же был и остается самой загадочной личностью из нас. Даже то немногое, что знала о нем я, не могло бы ни для кого пролить свет на то, кто он, откуда, чем занимается, кто его родители и даже на то, сколько ему лет. Мы познакомились в ночном клубе, куда меня занесло совершенно случайно, по работе. Я наблюдала за игрой в покер, Мигель занимался тем же. В конце концов, мы как-то случайно разговорились, выяснили, что в покере нас обоих не устраивает то, что от игрока мало что зависит, и что мы оба предпочитаем преферанс. Затем мы пару раз случайно встретились в городе. Потом как-то само собой получилось, что он присоединился к нашей игравшей в преферанс по вторникам компании. Он и тогда представился Мигелем, так что как его зовут в миру, я тоже не знаю. Однако пора бы вернуться к тому, что он начал рассказывать.

— Во времена оны, когда дед моего деда еще не родился, а мне было всего десять лет, — с дьявольски серьезным видом проговорил он. — У меня была хорошая знакомая. Она занималась тем, что оказывала за деньги магические услуги. Сглазы, порчи, привороты, гадание и все такое прочее. Она была, как и положено по ее профессии, красивая, черноволосая, с темно-зелеными глазами (хотя я до сих пор подозреваю, что это были линзы). Итак, она была ведьмой. Ведьмам, да будет вам известно, не чуждо ничто человеческое. Они также, как и обычные люди, хотят иногда кушать, некоторое время в сутках отводят для сна, иногда... Впрочем, неважно. У них есть все привычки, присущие нам, простым смертным. Это была присказка, а сейчас начнется сказка. Та ведьма, о которой я говорю, была еще совсем неопытной, и на свой колдовской путь вступила совершенно случайно. То есть, поняв, что в нашем безумном, насквозь пронизанном коммерцией мире, ей нужно как-то выжить. Вот она и начала брать за свои услуги деньги. Клиентов у нее хватало, так что жилось ей, в общем, неплохо. Все бы ничего, если бы однажды она не влюбилась. Ее избранником стал человек, у которого она покупала... свечи. Для колдовства требуются совершенно особенные свечи, такие не купишь в хозяйственном магазине. А у этого человека за прилавком они всегда были. Как, впрочем, и масса других полезных предметов, необходимых в ее ремесле. К тому моменту, когда она поняла, что любит, ведьма уже успела поверить в силу собственной магии. Она даже не пыталась прибегнуть к обычным средствам, коими во всем мире пользуются обычные женщины. Она решила его приворожить. Сразу, чтобы у него не было шансов.

Мигель помолчал. Затем медленно достал из пачки сигарету, но закуривать не стал, а продолжил.

— Ритуал был долгим и прекрасным. Ей казалось, что мир медленно начинает вращаться вокруг нее. Она видела в пламени свечей глаза своего возлюбленного и чувствовала, что он начинает становиться ЕЕ. На следующее утро раздался звонок в дверь. Она проснулась в прекрасном настроении. За порогом стоял ОН, смущенный, с букетом цветов и бутылкой красного вина. Он неотрывно смотрел в ее темно-зеленые глаза, а она была счастлива. Вечером они зажгли свечи...

Огонек темной свечи мигнул и загорелся ярче. Мы молча слушали рассказ Мигеля, очень похожий на какую-то сказку и казавшийся из-за этого выдумкой. Только почему-то мне казалось, что именно сейчас он рассказывает о себе.

— Ей хотелось думать, что ее счастью не будет предела. Его любовь к ней казалась неподдельной, а преданность настоящей. Но жизнь распорядилась иначе. Однажды ночью, когда свечи уже догорели, она решила рассказать ему все. Ей казалось, что любовь его столь безгранична, что он простит ей эту мелкую шалость. К тому же, ей казалось, что он не верит в магию... Казалось... Он оттолкнул ее. Отвернулся. Затем глянул в ее темно-зеленые глаза. Потом встал, оделся и ушел в ночь. Утром она нашла на пороге своего дома небольшой сверток. В нем были свечи. Черные. Она зажгла их все и расставила по дому в память о своей несостоявшейся любви. Плакала ли она? Да, конечно плакала, ведь ведьмам не чуждо ничто человеческое. Потом ее нашли мертвой. Никто так и не понял, почему она умерла...

Комната погрузилась в молчание. Странные свечи делали лица странными. Незнакомыми, мрачноватыми. Казалось, что именно они приоткрыли занавес над душами самых таинственных личностей. Но они все еще горели. Если бы это были обычные свечи, то их давно бы уже требовалось заменить. Но свечи были необычными...

КУКЛА

День медленно клонился к вечеру. Предзакатное солнце уже начало наливаться той самой мрачной багровостью, по которой особые знатоки любят определять завтрашнюю погоду. Сегодня вторник, а значит все нужные предметы скоро начнут занимать свои положенные места. Я нерешительно держала в руках скатерть, вспоминая, с чем, собственно, связано ее таинственность, сделавшая сей предмет таким почетным атрибутом наших вечеринок. Есть среди нас один заядлый театрал. Причем не просто любитель просматривать весь репертуар местных и заезжих театров, а человек, вхожий за кулисы, имеющий там не то друзей, не то дальних родственников. Как раз именно в этом театре, куда так часто наведывался в гости наш вторничный компаньон, однажды случилась пренеприятнейшая история. В одном из спектаклей, готовящихся к постановке была сцена со стрельбой — один актер должен был стрелять в другого из вполне настоящего пистолета холостыми, понятное дело, патронами. А второй, умирая, должен был упасть на стол, покрытый этой самой скатертью. Во время генеральной репетиции по какой-то непостижимой случайности пистолет оказался заряжен не холостыми, а вполне даже боевыми патронами. И на эту скатерть упал настоящий труп. Дальнейшие события можно лишь домысливать, однако результат, касающийся непосредственно нас был таков: скатерть эту повелели выбросить в кратчайшие сроки. Наш театрал не упустил такой уникальной возможности и забрал эту окровавленную тряпку себе, после чего она и поселилась навечно в нашем клубе, став одним из атрибутов ночных посиделок. Говорят, что с этой самой скатертью и раньше были связаны какие-то неприятные истории, то есть предмет сей в том театре был окутан давней и недоброй славой. Впрочем, нам все это скорее даже нравилось.

Именно на эту скатерть пришедший первым Джонатан (почему-то так повелось, что никто и никогда не сокращал это длинное и неудобное в произношении имя до банального «Джона») и водрузил предмет нашей сегодняшней беседы — куклу. Необычность этой конкретно куклы состояла в том, что она была тряпичная. Да-да, сшитая из разноцветных лоскутков, с любовно прорисованным личиком и льняными кудряшками, уложенными в замысловатую прическу.

— Какая красивая куколка, — задумчиво произнесла я, разглядывая ее, но не притрагиваясь. Очевидно, раз кукла оказалась на столе, да еще и принесенная Джонатаном, значит именно с ней и связано сегодняшнее необычное приключение, о котором он намерен нам всем поведать. — Что ж, подождем.

Я уютно устроилась в своем старом и привычном кресле и стала внимательно изучать нашу тряпичную гостью. Может быть, наш сегодняшний рассказ будет про повелителя кукол? Или про создание домовых посредством шитья их из лоскутков? Или... Я подняла глаза на Джонатана, который молча наблюдал за мной. Он знал, что я не стану спрашивать, а он не будет отвечать на мой невысказанный вопрос до тех пор, пока заседание клуба не будет объявлено открытым.

— Господа, перед вами — кукла. Сегодня она главная героиня повествования. В чем здесь дело и в чем секрет, вам сейчас поведает Джонатан. На сем заседание объявляется открытым.

Одиннадцать пар внимательных глаз обратили свои взоры на поднявшегося со своего места Джонатана. Он поднялся, обошел вокруг стола, взял в руки куклу и начал:

— Как вы все, наверное, знаете, у меня есть младшая сестра — существо столь же практичное, сколь и самостоятельное. Вся ее жизнь до определенного момента была расписана чуть ли не по минутам. После окончания школы — институт, престижная специальность. Во время учебы — работа по оной же, чтобы не терять лишние пять лет стажа, затем — карьера, карьера, карьера. Нас с вами она считает за чудаков-придурков, тратящих свое драгоценное время неизвестно на что.

Публика заулыбалась и расслабилась. О возрасте у нас говорить было не принято. Как и о том, что мы неприспособленные к реалиям этого мира чудики, а страшные истории — это наш способ бегства от настоящего. Возможно, что и так... Могу только сказать, что самому младшему из нас не меньше двадцати...

-...«Сударыня, у вас необычайно выразительное лицо», — произнес этот кто-то. Вообще-то она никогда не была завсегдатаем вечеринок, но это был день рожденья ее лучшей подруги, на который она была чуть ли не слезно приглашена. Молодой человек, устроившийся рядом с ней (на вполне приличном расстоянии, надо сказать) был не особенно привлекателен. В нем как будто чего-то не хватало. Слишком блеклым был его облик — светлые волосы чуть ниже плеч, прозрачные не то серые, не то голубые глаза, бледная кожа. Только взгляд был странным — цепкий внимательный, какой-то пронзительный, что ли... «Ваш образ пронизан странной поэзией, — продолжал он. — Когда-нибудь я обязательно напишу о вас стихи». Моя сестра никогда не любила длинноволосых парней. Сейчас ей особенно хотелось фыркнуть и отвернуться, сказав что-то резкое в адрес случайного ухажера. А еще лучше, встать и величественно удалиться. Или, скажем... Но что-то мешало ей, и она, как зачарованная сидела, глядя в прозрачные глаза необычного поклонника, и слушала его плавную невыразительную речь. Может быть, виной тому было вино (простите за примитивный каламбур), пару бокалов которого она выпила за время этой вечеринки, может быть хорошее настроение, а может быть странная обстановка квартиры, в которой все и происходило. Кстати, о квартире. Остановлюсь-ка я на этом месте подробнее. Хозяином этого места был явно какой-то художник. Или скульптор. Или и то и другое. Мало того, что она была необычайно просторной и занимала весь верхний этаж вместе с чердаком в старом доме сталинской постройки, часть стен в центральной части было снесено и заменено колоннами, кое-где стены были покрыты причудливыми рисунками, переходящими из авангардных в сюрреальные. Кое-где стояли скульптуры, кое-где висели картины. Оставшееся свободным от творчества хозяина место занимали разнообразные странные предметы — африканские маски, необычные музыкальные инструменты, части манекенов, причудливой формы раковины, чучела змей и прочих рептилий. Общий настрой квартиры можно было бы назвать мрачным, если бы не разнообразие и бессистемность расположения всех этих предметов. Так что это был просто творческий беспорядок, полностью подходящий под определение философского. Итак, моя сестра внимала сладким речам какого-то странного человека. Она, наверное, долго бы им внимала, если бы не подскочившая к ней подруга, которая вытащила ее из сладких грез, навеянных словами белокурого субъекта.

Джонатан перевел дыхание, плавно переместился в пространстве, плавно же сел на свой собственный стул. Гости молчали, ожидая продолжения. Я наполнила стакан нашего оратора еще не успевшим остыть глинтвейном (по праву рассказчика — первым), он сделал пару небольших глотков и продолжил.

— По ходу вечеринки, шедшей своим чередом, моей сестре удалось выяснить, что тот человек ни кто иной, как хозяин этой квартиры. Свободный художник, непризнанный гений и все такое. Что эту великолепную жилплощадь ему оставили родители, погибшие пару лет назад в автокатастрофе, что он странноват, «не от мира сего», но в целом парень неплохой. Не знаю, что именно взбрело в голову моей практичной сестрице — может быть, она представила себе эти хоромы в белоснежном сиянии евроремонта, может быть, ее разобрало любопытство, а может, она банально влюбилась (последнее ей категорически отрицается), — но она осталась ночевать у этого странного человека. Как человек приличный и не любопытный, особенно в том, что касается чужой личной жизни, я обойду своим вниманием то, что произошло между ними той ночью.

Может быть, мне показалось, может, это горячее вино с пряностями и причудливые блики на стенах настроили сознание на определенный лад... Так вот, мне показалось, что почти все снова задумались о том, о чем в нашем клубе вслух никогда не говорят — о личной жизни остальных. Разумеется, есть вещи очевидные, вроде той, что Дон и Фиона — муж и жена. Но личная жизнь всех прочих была и остается загадкой даже для меня. Это табу появилось после одной неприятной истории, о которой я, может быть, поведаю вам как-нибудь потом. А сейчас вернемся за наш стол под бархатной скатертью, на котором рубиново искрились в свете свечей хрустальные бокалы. Джонатан снова замолчал, позволяя слушателям подумать каждому о своем.

— «Настоящее искусство художника вовсе не в том, чтобы верно взмахнуть кистью или резцом. Я вовсе не отрицаю необходимости обучения мастерству ремесленника, нет! Но настоящим даром обладают только те, кто умеет видеть в своей модели то, в чем одна она будет выглядеть единственной, неповторимой, безупречной», — он вещал, она внимала. Он, не переставая, делал быстрые наброски на небольших листочках бумаги, все время, когда она спала, разговаривала по телефону, ела, просто сидела и что-то разглядывала. Моя сестра проводила у него все больше и больше времени. Она даже — о, ужас! — пропустила несколько занятий. «Образу одной соответствует холодный мрамор, другая, пламенная и горячая засияет только в бронзе, третьей, романтичной и задумчивой, не подходит ничего, кроме акварели... Основная сложность в искусстве художника — это разглядеть материал в образе модели». Моя сестра медленно, но верно попадала под влияние этого «свободного художника». Сначала она проводила там все вечера, потом стала задерживаться по несколько дней, потом заявила, что переезжает к нему жить. Поначалу никто даже не волновался — дело житейское, она взрослая девица, самостоятельная и все такое... Но обстановка у меня дома к делу не относится. Вернемся под крышу художественно-философских «хором». «Самым особенным и необычайно сложным образом является кукла. О нет, не простая детская игрушка с капроновыми кудрями и пустым пластмассовым личиком. Нет, настоящие куклы украшают собой лучшие дома и дворцы, наравне с полотнами великих мастеров! Это настоящие произведения искусства, они почти живые, ты скоро это поймешь, когда я закончу свою работу!» — вещал художник, усадив наряженную в пышное платьице девушку на стул с высокой спинкой. Пачка эскизов стала необычайно толстой. Карандаши заменила кисть, в руках светловолосого непризнанного гения была палитра, а заляпанный красками фартук довершал образ ее маэстро. Кукла...

Джонатан снова ненадолго замолчал. То, что история странна и необычна, мы все уже успели понять. Куклу стали передавать из рук в руки, разглядывать и шепотом отпускать какие-то незначительные комментарии. Произведение искусства... Что ж, похоже. Эта кукла была действительно чем-то из ряда вон выходящим. Штучная работа.

— Он завязал ей глаза и медленно повел через всю свою гигантскую квартиру. По дороге нашептывая странные комплименты. Он проговаривал слова о ее замечательной коже, о коралловых губах и необычном цвете глаз так, словно читал заклинания. Каждое его слово отзывалось в голове моей сестры гулким эхом, словно череп ее был пуст, как фарфоровая голова какой-нибудь куклы... И вот, свершилось! Он торжественно снял с ее глаз шелковую повязку. Перед ней, под стеклянным колпаком на позолоченном стульчике восседала... она сама. Кукла была настолько на нее похожа, словно это была не игрушка, сшитая из цветных лоскутков, а ее собственное уменьшенное зеркальное отражение. Она смотрела на нее словно завороженная. «Теперь ты моя, — шептал художник. Его руги жадно шарили по ее телу, словно до этого ни разу его ни касались. — Ты принадлежишь мне до тех пор, пока эта кукла будет находиться здесь. Если ты попытаешься выйти из этой квартиры, то умрешь в страшных муках!» Моя сестра вдруг осознала, что слова ее художника перестали быть комплиментами. Она захотела вырваться, убежать из дома этого сумасшедшего, но ничего не могла поделать со своим телом, ставшем вмиг аналогом тряпичной куклы — безвольным мешком, набитым чем-то мягким, податливым, но совершенно ей не подчинявшимся.

«Ты будешь служить мне. Ты будешь выполнять все мои приказы. Ты будешь предупреждать мои прихоти. Теперь ты моя вещь. И должна быть этому рада, слышишь? Куклы всегда радуются, если у них есть хозяин!»

Прошло три или четыре месяца. Мои родители всегда были людьми самодостаточными, не особенно интересовавшимися жизнью своих взрослых детей. За это время моя сестра уволилась с работы, и перестала ходить в институт. Изредка она позванивала домой, говорила, что у нее все хорошо, вяло отшучивалась насчет своей приостановившейся программы развития личности и прощалась. Один раз она даже зашла в гости. Посидела часик, поболтала о какой-то ерунде и ушла. Мне стало не по себе после ее визита, и я отправился на поиски ее бывшей лучшей подруги. Так себе, детектив, надо сказать. Я открыл записную книжку, набрал номер телефона и договорился о встрече. «Знаешь, — сказала... хм... ну пусть будет, Света. — Я видела ее с тех пор всего три раза. У этого, как его... Ну, художника. Она очень изменилась, бросила учебу, теперь сидит дома и изображает примерную жену». Она замолчала, внимательно посмотрела на меня, сделала пару глотков кофе. «Очень примерную, — она снова изучающе глянула на меня. — Выполняющую все прихоти своего супруга». «В каком смысле?» — не понял я сначала. «В прямом, — резко ответила она. — Теперь она его рабыня. Разве что ошейник не носит». Света ушла, а я остался сидеть в кафе, обдумывая ее слова. На листочке передо мной быстрым почерком был написан адрес этого художника, ставшего хозяином моей свободолюбивой сестры.

Джонатан снова встал, прошелся вдоль комнаты и перевел дыхание. Затем, видимо собравшись с мыслями, продолжил.

— За высокой резной деревянной дверью запиликал звонок. Я еще не знал, зачем я пришел, наверное, мне просто хотелось посмотреть своими глазами на этого художника и на то, как живется моей младшей сестренке. Дверь мне открыл высокий длинноволосый блондин с прозрачными светлыми глазами, на котором поверх одежды был заляпанный краской фартук. «Чем могу быть полезен?» — вежливо осведомился он. «Добрый день, — сказал я. — Я брат Вики. Мне хотелось бы поговорить со своей сестрой». «Да, конечно, проходите, пожалуйста», — и он отступил вглубь полутемной прихожей. На гигантских оленьих рогах обнаружился зонт, широкополая шляпа и темный кожаный плащ. На стойке для обуви стояло несколько пар разнообразной обуви, пол украшал овальный коврик с геометрическим рисунком. На тумбочке стоял старый телефон с расколотым корпусом. «Если сейчас в прихожую выйдет голая девица в кружевном фартучке...» — крутилось у меня в голове, пока я водружал свое пальто на стильную вешалку. Художник равнодушно наблюдал за мной. Я, с трудом уняв дрожь в пальцах, последовал за ним. Меня не оставляло ощущение, что я нахожусь в притоне настоящего колдуна. Мы вошли в огромный зал с колоннами, посреди которого обнаружилась голая рыжая девица (!), прикрытая лишь прозрачным белым шарфиком. Он, походя, швырнул ей халат, не оборачиваясь, бросил: «Это Ева, моя модель». И мы проследовали дальше.

Она стояла и смотрела в окно. Ее светлые волосы волнами спадали на спину. Она показалась мне сильно исхудавшей. Когда она повернулась, это впечатление только подтвердилось. «Поговорите пока, мне надо работать», — и художник нас покинул. Я прикрыл дверь. Из глаз Вики беззвучно катились слезы.

Джонатан присел на край дивана, став почти невидимым в тени. Одна из свечей на канделябре замигала и погасла. Я поднялась со своего места и, не говоря не слова, заменила ее на новую. Фиона, не отрываясь, смотрела на куклу. Мигель помотал головой и потер глаза. «Какая страшная история», — пробормотала Энн.

— «У меня все хорошо, — заученно повторяла она. — Я сделала свой выбор, и никому не позволю навязывать мне свою волю». А глаза ее в это время кричали: «Спаси меня, Джонатан! Вытащи меня отсюда!» Я ушел в этот день. Когда этот проклятый художник открыл дверь и сказал, что мне пора, я встал у ушел. Вернувшись домой, я задумался. Тогда я еще не знал всей истории, поэтому не был уверен в правильности собственных мыслей. Все во мне кричало, что сестру надо вытаскивать. Что бы вы сделали?

Несколько мгновений все молчали, первым тишину нарушил Мигель:

— Конечно, ее нужно было оттуда вытаскивать, что за вопрос!

— А этот художник ее никакими наркотиками не пичкал? — озабоченно спросила Жаклин.

— Ты еще и медлил? Да лицо начистить этому «художнику» надо было, а сестру домой вернуть немедленно! — чуть ли не прокричал Дон.

— Вот и я так подумал, — устало, почти шепотом проговорил Джонатан. — Я позвонил нескольким своим друзьям, тем, которые пошире в плечах и поуже лбом, и мы впятером отправились в нехорошую квартиру. С нами еще была Света, лучшая подруга моей сестры. Она позвонила в уже знакомую мне дверь, пока все остальные прятались. Наш художник открыл дверь, не задумываясь. В этот момент мы и вломились в его квартиру. Дальше... Дальше все было очень быстро и неинтересно. «Где Вика?!» — проорал я. Художник, сбитый с ног ударом одного из моих ретивых помощников, махнул рукой в сторону зала. Она действительно была там. Сидела в углу и смотрела на рыжую Еву, которая сидела на все том же стуле, на котором я ее видел в прошлый раз, только цвет шарфика сменился с белого на темно-зеленый. «Собирай вещи! — резко сказал я сестре. — Ты возвращаешься домой!» Она кричала. Она вырывалась, не желая двигаться с места. «Вы убьете меня, идиоты!» — вопила она, захлебываясь слезами, когда двое моих приятелей схватив ее за руки тащили к двери. Я и Светка собирали ее вещи в сумку, которую предусмотрительно принесли с собой. " Кукла! Кукла!« — донеслось до нас уже из подъезда. В этот момент я обратил внимание на стеклянный колпак, под которым сидела тряпичная копия моей сестры. Не задумываясь, я саданул по нему чем-то тяжелым, подвернувшимся под руку и забрал куклу с собой.

Она не могла прийти в себя недели две. Она бредила, металась, находилась между сном и явью. Мои родители были непреклонны, и бригаде психушки пришлось уехать не солоно хлебавши, хотя они так и порывались забрать ее с собой. Среди знакомых моей великосветской маман обнаружился какой-то знаменитый психиатр, который и поставил, в конце концов, Вику на ноги. Вот, собственно, и все. Через месяц моя сестра вернулась к своему обычному состоянию — упертой и целеустремленной карьеристки.

Мы замерли, с трепетом ожидая окончания, почему-то решив, что история все же, не закончена.

— Она все не хотела мне ничего рассказывать, умело уходя от ответов на вполне законные вопросы. Я уж было совсем отчаялся услышать всю эту историю, пока в один из вечеров она не заявилась ко мне в комнату, крутя в руках эту самую куклу. «Джонатан, сожги ее, — попросила она смущенно. — Не могу на нее смотреть...» Я предложил сделку — услуга за услугу. В смысле, услуга за историю. Она рассказала мне все это, а я забрал куклу и ушел. Вот она перед вами. В ваших руках. Приговор?

Ошарашенное молчание было ему ответом.

— Наверное, ее нельзя жечь, — сдавленно сказала Жаклин. — А вдруг с твоей сестрой что-то случится?

— Приговор... — каким-то таинственным шепотом сказал Мигель. Все снова помолчали. Потом глаза повернулись ко мне.

— Знаешь, Джонатан, — произнесла я, не задумываясь. — Мы не будем ее жечь. Не знаю, что может произойти, когда это произведение искусства превратится в пепел. Скажи ей, что ты сжег ее. И пусть эта кукла останется у меня и будет одним из сувениров наших сборищ. Пусть она напоминает нам о том, что странное редко приносит в жизнь людей счастье...

За окном разгорался рассвет. Первые лучи солнца окрасили облака в розовое и золотое. Ни одному художнику, даже сумасшедшему и гениальному никогда не передать по-настоящему красок рассветного неба. Я задула свечи. Гости начали расходиться по домам. Почему-то все улыбались. Даже Джонатан. Наши сказки так редко заканчиваются счастливо. Хорошо, что эта ночь была исключением...

КОЛДОВСКАЯ ДОСКА

Может быть, это было то самое предчувствие, о котором так много говорят разнообразные оккультисты-мистики, а может быть, я просто подгоняю прошедшие события под наиболее удобную для меня картину мира. Во всяком случае, сейчас, когда я пишу эти строки, мне кажется, что я с самого начала знала, что именно этот вторник станет каким-то особенным, из ряда вон выходящим. Хотя, вообще-то не было никаких примет и знамений, вроде молний с ясного неба или кровавых слез на бюстике Пушкина, украшавшем с каких-то стародавних времен наше домашнее фортепиано. Во всяком случае, я прекрасно помню его еще с детства. Когда мне случилось его уронить и отколоть знаменитый, увековеченный в гипсе нос, мне здорово досталось от бабушки, каковая потом его и приклеила обратно, замаскировав след моего преступления зубным порошком. Но я отвлеклась. Итак, знамений не было, но сейчас, я считаю, что были. Чего стоит одно только пасмурное хмурое утро посреди июля, самого жаркого и солнечного месяца нашего, пусть короткого, зато настоящего лета. Затем приходила какая-то странная цыганка (странность ее состояла в том, что при ней не было грязного младенца, а за ее юбку не держался еще один ребенок, да и пришла она не просить на хлебушек, а спросить, в какой квартире живут Городецкие), а к вечеру еще и свет отключили, так что наши свечи превратились не в обычную блажь, а в предмет первой необходимости.

В этот же самый вторник Лора, моя старинная еще школьная подруга, которая сразу после окончания последнего класса упорхнула в какие-то заграничные дали, а когда вернулась, то снова, как всегда, легко и гармонично вписалась в круг моих новых друзей, принесла с собой колдовскую доску. Этот предмет рационального мышления американцев мы все и принялись с интересом разглядывать. Доска выглядела авторитетно, но как-то чересчур мистически. На темно-зеленом, для значительности снабженном размытыми каббалистическими фигурами, поле помещались в ряд цифры от нуля до девяти, в двух противоположных нижних углах красовались слова «Yes» и «No», а основное поле занимал алфавит, нарисованный в готическом стиле. Ко всему этому прилагалась легкая штучка в форме пузатого сердца с дырочкой посередине, которая, как можно без труда предположить, строго соответствовала по размерам любой из букв, цифр или лаконичных ответов. В общем, мы могли быть довольны — эта доска полностью соответствовала нашему представлению о мистических таинствах спиритизма. Гораздо более, нежели ее примитивные аналоги, собранные на ходу из шахматных досок или листов ватмана и стаканов или блюдечек в качестве перста указующего.

Воссев вокруг стола, мы еще некоторое время посозерцали это чудо враждебной магии, потом, наконец, решили использовать его по прямому назначению, то есть пообщаться с каким-нибудь умершим духом. Опущу несколько первых попыток, когда буквы отказывались складываться в хоть сколько-нибудь связный ответ. Наш призыв проигнорировали Эдгар Алан По, Адольф Гитлер и Лукреция Борджиа. Мы помаленьку начали терять интерес к этой штуке, постепенно перемежая придумывание вопросов воспоминаниями, шутками или коротенькими рассказами, в общем — трепом. В конце концов, все прервались на кофе, а Лора, выпустив изо рта тонкую струйку дыма начала рассказывать:

— Вообще-то, к этой доске моя история отношения не имеет, ее я просто купила в магазине. В том городке, где я проживала, была девочка, у которой очень строгие и набожные родители. Они каждое воскресенье ходили к мессе, одевали ее, будто куклу, сделанную в прошлом веке, вплоть до панталон до колен, — Лора усмехнулась, остальные заинтересованно внимали. — Девочка, парой лет помладше меня, ничего особенного, в общем. Мы не были подругами, да и знакомы-то по большому счету не были, так, встречались пару раз в школе, где я совершенствовала свой английский... И вот однажды приходит домой дядя Дик. Не знаю, какой седьмой водой на киселе он мне приходится, но я его все время звала дядей. Он был городским священником. Так вот, приходит он и говорит, озадаченно так: «Ло, ты знакома с Мари Анн из Гринтаун?» Я отвечаю, что вообще-то не особенно, просто видела пару раз. Он говорит: «А можешь познакомиться ближе?» Тут мне стало интересно, и я сказала: «Вообще-то да, а зачем?» Он опять озабоченно задумался, потом ответил: «Видишь ли, она в церкви бывает почти ежедневно. В последнее время с ней что-то случилось...» Я пожала плечами и легкомысленно ляпнула: «А что может случиться? Она повзрослела и, наконец-то, послала к черту (прости, дядя) все увещевания родителей по поводу одежды, нравов и всего такого прочего». Кстати, в самом деле, в последнее время наша колониальная куколка перестала одеваться в вышитые платьица с кружевами и опускать очи долу на каждую глупую насмешку. Дядя Дик поморщился, но, в общем-то, не разозлился, а продолжил: «Дело не в этом, Ло. С ней случилось что-то очень-очень плохое, но чтобы помочь, мне нужно узнать что именно. На исповедь она больше не приходит. Я чувствую ответственность за каждое заблудшее дитя, для которого являюсь духовным наставником». Дядя Дик, конечно, в силу своей профессии, личность странная, но в целом — человек в здравом рассудке и вполне адекватный. Раз он так говорит, значит, у него есть на то причины. И я сказала, что узнаю все, что смогу.

На следующий день я подошла к Мари Анн, просто поболтала ни о чем, предложила съездить на уик-энд на рыбалку. Она согласилась неожиданно легко. Мы втроем — она, я и мой кузен Ллойд — отправились в наш охотничий домик. Вот тогда-то я и увидела впервые колдовскую доску, Мари Анн взяла ее с собой. Она оказалась нормальной девчонкой, только иногда у нее бывали моменты, когда на лицо набегала такая мрачноватая тень и она выпадала из общения где-то на полчаса-час. Следующие две недели мы вели себя как начинающие лучшие подруги, то есть ходили друг к другу в гости и просиживали вечерами за стойкой в «Цветке апельсина». В конце концов, у меня стал вырисовываться некий портрет этой личности, однако не буду досаждать вам подробностями. Однажды вечером я решила проверить свои подозрения и проследить за тем, что она делает в своей комнате, оставаясь одна. Темным вечером я перелезла через ограду их дома в Гринтаун и заглянула в слабосветящееся окно. Я увидела, что в свете ночника она сидит и играет с колдовской доской. Она делала это все то время, на которое у меня хватило простоять у ее окна. Я рассказала все это дяде Дику. Она задумался, промолчал, но на следующий день он-таки удовлетворил мое любопытство, разразившись рассказом на эту тему. Он сказал, что в начале века здесь, на месте этого города, было поместье Донована Солсберри, бежавшего в свое время с острова Ямайка с огромной суммой денег и очень комфортно обосновавшегося здесь, в Штатах. Он был настоящим злым гением этих мест. Здесь, на юге, было очень много негров, которым он, скорее всего, мстил за что-то, что произошло на Ямайке. С этой историей было связано много разных сплетен, слухов и пересудов, однако, в конце концов, его поместье сожгли вместе с ним самим. Проплешина от того пожара имеется до сих пор, можно пойти и посмотреть. Про него многое говорят, но с уверенностью можно сказать только одно — это был о-о-очень большой злодей, почти дьявол во плоти, и если его мятежный дух до сих пор бродит по этим местам, то он может быть весьма опасен... Короче, что оправдываются его наихудшие опасения, и Мари Анн одержима, все признаки, мол, именно на это указывали, только ему не хотелось верить в это. Я сказала, что может он еще ошибается, что она, вроде бы вполне адекватна и все такое, что одержимые должны говорить и делать какие-то ну вовсе уж из ряда вон выходящие вещи. А он ответил, что я это скоро увижу.

И действительно — в следующую неделю Мари Анн выкинула несколько весьма странных вещей. Например, читая доклад, она принялась целеустремленно и быстро раздеваться, чем привела в восторг всю мужскую половину класса и повергла в шок нашего престарелого преподавателя американской истории. Все бы хорошо, но после этого не очень уместного стриптиза ее начал бить какой-то припадок, вызвали врача, как-то обошлось все тогда. Потом на какой-то лекции, не помню уж, на какой именно, у нее случился второй припадок, который тоже начался весьма странно — она задрала юбку, засунула руку себе в трусы и начала орать на весь класс что-то вроде: «Да-да-да! Возьми меня!» Пока все ошарашено наблюдали зрелище публичной мастурбации нашей в недавнем прошлом набожной куколки, у нее изо рта полезла пена, глаза закатились, а сама она со всего маху грянулась об пол. Опять — врач, суета, вопли, крики. Врачи сказали, что это эпилепсия, но тут вмешался дядя Дик, сообщив всем, что это классический случай одержимости, и что лечить ее надо не лекарствами, а экзорцизмом. Именно для этой цели он вызвал какого-то очень большого доку в этих вопросах.

Лора помолчала, покрутив в пальцах прядь своих светлых волос, потянулась за новой сигаретой. Все молчали, с нетерпением ожидая продолжения. Лора покрутила головой и, наконец, сказала:

— Собственно, это все. Что произошло дальше, скрывали толстые стены и двери больниц и церкви. Дядя Дик стал каким-то неразговорчивым, его «изгоняющий дьявола» — еще менее склонным давать интервью прессе. Мари Анн после всего увезли в другой город, в дорогую клинику. В общем — остаются только домыслы и предположения. Скорее всего, экзорцисты справились, но оказалось, что она и так психически нездорова, либо просто была истощена всеми этими потусторонними развлечениями. В общем — все, мой рассказ окончен.

Мы некоторое время помолчали, обдумывая только что услышанное. Затем наши взгляды вновь обратились к все еще лежащей на столе колдовской доске. Наверное, об этом подумал каждый из нас, на некоторое время забыв про любопытство, которое губит кошку.

— Интересно... — почти одновременно заговорили Жаклин, Джонатан и Фиона. Затем посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— А у нас здесь не жило каких-нибудь инфернальных злодеев с мятежным духом? — закончил вопрос Джонатан. Все снова задумались. Кто из живших здесь, в Сибири, может считаться полноценным воплощением дьявола, или хотя бы какого-нибудь мелкого беса. И взгляды вновь обратились к доске, словно она могла ответить на наш вопрос. В сущности, я прекрасно понимаю, почему вдруг всем захотелось, чтобы такой злодей был. Герои лориного рассказа были участниками событий, впрямую соприкасавшихся с неведомым. Точнее, не совсем с неведомым, а с мистикой, давно и прочно вышедшей из нашей обыденной жизни. Мы же все здесь объединены одним общим желанием — жаждой странного.

Итак, мы снова вернулись к колдовской доске. Подрагивающие пальцы Жаклин и Фионы, выбранных нашими медиумами, легли на шероховатую поверхность «указующего перста».

— Есть ли здесь дух, желающий с нами говорить?

Пузатое сердечко целеустремленно двинулось с места.

«YES»

Далее я буду приводить ответы, более удобно для понимания, то есть по-русски.

— Кто ты?

«Жан-Луи Белль»

Мы переглянулись. Француз? Как странно...

— Кем ты был при жизни?

«Мастером модных причесок»

— Ты жил в России?

«Да».

Опущу несколько вопросов и ответов, просто передам то, что мы узнали. Итак, Жан-Луи Белль приехал из Бордо в Россию, а точнее, в Сибирь в 1897 году и прожил здесь до 1912. О своей смерти он говорить отказался. Его русский весьма неплох, разве что чуть архаичен и иногда он сбивался на французский. Он был не женат, жил с девушкой по имени Маша, которая изначально была его не то служанкой, не то помощницей. Вот собственно и все, что мы смогли узнать об этом человеке. Затем случилось странное. Когда мы обдумывали очередной вопрос, «указущий перст» задвигался сам: «У тебя очень красивые волосы, Жаклин». Рыжеволосая, с действительно великолепной кудрявой гривой Жаклин смущенно улыбнулась. Мы задали еще несколько ничего не значащих вопросов, узнав, что салон его назывался «Белль» (ничего оригинального, в принципе, могли бы и сами догадаться), что обслуживал он только богатых клиенток, и что в России ему очень нравилось.

Медленно наступало утро. Темнота за окном превращалась в синие сумерки, каковые в свою очередь вползали в окна, делая свечи ненужными и как бы сообщая, что сеанс пора завершать, да и вообще время расходиться по домам.

Из произошедших еще в этот вторник событий было только то, что Жаклин попросила у Лоры колдовскую доску, чтобы показать ее своему отцу, работавшему в типографии. Тогда нам всем это показалось мелочью, однако вскоре мы, поневоле (а возможно и потому, что так страстно этого желали) ставшие участниками последовавших трагических событий, поняли, что заблуждались.

Утром в воскресенье, не предвещавшего, в сущности, никаких случайностей и необычностей — простой выходной, ничего особенного — меня разбудил звонок в дверь. На пороге стоял парень, смутно мне знакомый. Когда он заговорил, я вспомнила, что его зовут Марк и что он жених Жаклин. Наши сборища он не посещал, считая их декадентством и пустым времяпрепровождением. Тем не менее, он возник у меня на пороге не во вторник, когда принято, а в воскресенье. — Чем могу быть полезна? — полюбопытствовала я. — Что вы сделали с Ингой (так в миру зовут Жаклин, если вы не поняли)?! — почти закричал он, вталкивая меня в квартиру и захлопывая дверь. — Я? — удивилась я, не понимая пока, что именно произошло. — Да-да, именно вы! — он облокотился на дверь и скрестил на груди руки. — Не понимаю, о чем вы, — я действительно не понимала! — Жак... Когда я видела ее в последний раз, с ней все было нормально... — Нет, вдруг вспомнилось мне, не все. Она взяла с собой колдовскую доску. Неужели... — Она притащила домой какую-то магическую ерундовину, и уверяет меня, что общается с духами. Она очень изменилась... Тут из него словно выдернули стержень. Глаза его потухли, плечи опустились, сам он стал как-то ниже ростом. — Помогите мне, я не знаю, к кому обратиться. Я пригласила Марка в комнату и поставила чайник. Теперь мне уже не хотелось выпроваживать этого человека вон, скорее наоборот. В душе моей боролись два чувства — беспокойство за Жаклин и жадное любопытство, позвякивающее повисающим в воздухе беззвучным ударом колокола «неужели?..». Однако, как и всякий истинный гурман от необычного, я не торопила события и не выказывала своего любопытства, тем более, что следовало проявить уважение и сочувствие, ведь у человека проблемы. Наконец он заговорил сам.

— В среду я вернулся из Москвы и застал Ингу спящей. Она спала за столом, уронив голову на доску с буквами, а рядом валялось пузатое сердечко с дыркой. Я тогда даже не понял, что это, просто переложил ее на постель, Потом она проснулась и начала взахлеб рассказывать про ваши посиделки. Она всегда это делает, я внимательно ее выслушиваю. Она объяснила мне, что это за доска и рассказала, что разговаривала одна с мертвым французом-парикмахером до полудня уже у себя дома. «Он такой галантный, такой обходительный», — и мечтательно закатывала глаза. Потом она снова уселась за доску, пока я работал. Когда я вышел из-за компьютера, то увидел, что она держит эту штуку... ну, предмет, указывающий на буквы, в руке, а другой быстрыми штрихами что-то рисует. Оказалось, портрет. Вот он, кстати.

Марк достал из кармана сложенный вчетверо листочек бумаги, на котором был очень профессионально и живо изображено лицо мужчины лет тридцати, с близко посажеными глазами, длинное, безбородое и с орлиным носом. Неприятное лицо, надо сказать.

— Неприятный тип, — озвучила я свою последнюю мысль.

— Это все, что вы думаете об этом рисунке? — Марк пристально посмотрел мне в глаза. Я еще раз взглянула на бумажку.

— Очень хороший и живой набросок. Я не знала, что Жаклин умеет так рисовать.

— А она и не умеет. Во всяком случае, никогда не умела. До этого момента она даже домик нарисовать не могла.

Неужели... Беззвучный колокол прямо-таки загрохотал в моей голове. До этого еще можно было подумать, что они просто поругались из-за доски, но теперь...

— Потом она долго крутилась перед зеркалом, сочиняя на голове какую-то умопомрачительную прическу, — продолжал он, отказавшись от предложенной сигареты. — А когда закончила, заявила, что Жан-Луи сказал, что так ей пойдет больше. В общем, не буду описывать все, что происходило, скажу только, что было оно под знаком этого французского цирюльника. Она упоминала его весь четверг, говорила, что он ей снится, переодевалась несколько раз. Постоянно бегая к своей доске. В пятницу, вернувшись с работы, я застал ее голой. Она спала, положив голову на эту проклятую доску, а в руке зажав пузатое сердце с дыркой. Понимаете, я почувствовал, что мне изменяют! Наверное, это глупо, ревновать к давно умершему человеку, но это именно так. В субботу она проснулась утром, потянулась ко мне, а когда открыла глаза, отпрянула с воплем: «Кто ты?!» Потом узнала меня, извинилась и снова погрузилась в свои фантазии, теперь уже совершенно меня не замечая. Мне стыдно рассказывать то, что она делала вчера. Я не выдержал и ушел к вечеру, переночевал у приятеля, а утром пришел к вам. Не знаю, что мне делать, может быть, вы сможете помочь?

Я задумалась. Колокола замолчали. Неведомое обозначило свои границы, обнажило клыки и зазывно улыбнулось. Мне казалось, что я готова к встрече с ним, однако мысли мои крутились только вокруг одной фразы: «Этого не может быть!» Однако, это произошло, и главным доказательством этого был полузнакомый мужчина, явившийся ко мне в раннее воскресное утро и просящий о помощи.

— Не знаю, — честно ответила я. — Здесь нужен священник, наверное, это целиком по их части. На их языке это зовется одержимостью.

— А может, врачи помогут? — спросил он.

— Я думаю, врача в любом случае надо вызвать, — я наконец-то собралась с мыслями и пришла к внутреннему согласию с собой. — Потому что даже если это одержимость, то одним священником тут не обойдешься. Пусть врач пропишет какие-нибудь успокоительные, Жаклин погрузится в свои грезы и по крайней мере не покалечит себя, пока мы не найдем возможность ее исцелить. Идите к ней, вызовите врача, а я пока займусь священником.

На самом деле, я еще не знала толком, что именно буду делать, кому звонить и к кому обращаться. Просто нужно было успокоить человека, сказать, что его девушка просто не в себе и ей нужна его помощь.

Выпроводив Марка, я позвонила Джонатану и попросила его немедленно ехать ко мне, посоветовав считать сегодняшнее воскресенье внеочередным вторинком. Подумав, я решила, что еще могут быть полезны Донован (в силу своей компетентности в религиозных вопросах) и Лора (как заварившая всю эту кашу личность). Собравшись все вместе, они внимательно выслушали мой рассказ о произошедшем с Жаклин и некоторое время молчали. Глядя на них, я понимала, что они испытывают те же чувства, что и я парой часов раньше. Наконец Донован произнес:

— Тут нужен экзорцист. К православному аналогу этого дела я бы поостерегся обращаться. У нас в какой-то семинарии учат похожих специалистов, в Новгороде, кажется, только они, боюсь, специализируются на уничтожении бесноватых...

Лора выглядела из всех нас четверых наиболее угнетенной.

— Надо же было мне притащить эту дурацкую доску! Вот тебе и сувенирчик... — потом ее лицо вдруг просветлело, и она предложила:

— А давайте я позвоню дяде Дику и попрошу у него консультацию!

Мы сразу оживились. Здесь я немного отступлю, чтобы напомнить вам клубные правила. Все рассказываемые истории могут быть как правдой, так и выдумкой. Можно рассказывать про себя, а можно про какого-то дальнего знакомого, но никто и никогда не станет проверять истинность твоих повествований. Когда же выясняется, что рассказ действительно имел место или, что его герои (а особенно такие, как лорин дядя-священник) существуют на самом деле, мы все (я, во всяком случае, точно) испытываем ни с чем не сравнимое ощущение причастности, словно удалось подсмотреть за отогнутый край кулисы, где герои только что развернувшегося действа оказались теми же самыми, что только что были на сцене. Итак, мы оживились и обрадовались одновременно. Лора стала рыться в записной книжке, Джонатан и Донован принялись обсуждать варианты поисков местных католиков (не из Америки же экзорциста вызывать, в конце концов), а я занялась заваркой новой порции чая.

Пока мы слушали правильно-взволнованную английскую речь Лоры, в головах у нас наконец-то созрел план действий, первым пунктом которого было посещение пострадавшей Жаклин. Наконец Лора положила трубку и сообщила, что дядя Дик согласился помочь и пообещал узнать, нет ли у нас поблизости нужных миссионеров. Возможно, сообщила она еще, что изгонять дьявола могут еще какие-нибудь баптисты (которые у нас есть) или адвентисты седьмого дня (которых тоже хватает) или еще какие-нибудь свидетели Иеговы, но к ним дядя Дик посоветовал не ходить, потому, как пообещал сделать все быстро и перезвонить ей сегодня вечером. Успокоившись на этот счет, мы все пошли воплощать в жизнь первый пункт только что составленного нами плана (об остальных пунктах коего вы узнаете в свое время, как, впрочем, и о том, как сильно мы в них ошибались).

Бледный Марк, открывший дверь, пропустил нас, не сказав ни единого слова. Мы прошли вслед за ним, сразу растеряв весь боевой пыл и, вроде бы ставшее хорошим, настроение. В квартире царил полумрак, потоки солнечного света почти не пробивались сквозь закрывшие окна одеяла. Зеркало в прихожей было закрыто цветастым покрывалом.

— Она стала бояться света и зеркал, — развеял возникшее было страшное подозрение Марк. Мне стало страшновато, скажу честно. Одно дело — слушать рассказы, другое... Тем не менее, мы пошли вслед за Марком, ощущая одинаковый холодок липкого страха, призрачной змейкой струящегося вдоль позвоночника. Жаклин лежала на кровати, укрытая до шеи одеялом и вроде бы спала. Мы остановились, глядя на ее обострившиеся черты лица и подрагивающий уголок тонких губ. Потом Марк поманил нас за собой, и мы все вышли в кухню и расселись вокруг стола.

— Я позвонил маме, она врач, — сказал Марк. — Она накачала ее успокаивающими и снотворными, сказав, что в этом случае требуется вызывать бригаду из психушки. А мне не хочется что-то... Вам удалось что-нибудь узнать?

— Да, только пока это очень немного, — за всех ответила я. — Лора позвонила своему дяде-священнику в Штаты, и он пообещал узнать для нас все, про имеющихся здесь поблизости миссионерах, а возможно, и адрес местного прихода.

Мы некоторое время молчали, не зная, что сказать друг другу. И Марк, и мы пребывали в состоянии тягостного бессилия. Говорить было не о чем, да и нечего, в сущности.

***** Отец Иннокентий оказался полноватым стареющим мужчиной, одетым в длинную черную хламиду и черную же шапочку. Он позвонил мне вечером в понедльник и с места в карьер предложил встретится, поскольку его попросил об этом Артем (Донован). Я согласилась и назначила ему встречу в уличном кафе неподалеку от своего дома. Они слушал мою историю молча, не задавая вопросов, изредка помешивая остывший кофе в своей чашке. Затем он поднял на меня свои тускло-голубые глаза и произнес:

— Да, это классический случай одержимости. Ваша подруга нуждается в помощи священника...

Он продолжал говорить и дальше, только я не слушала, потому что за соседним столиком я увидела лицо, словно сошедшее с портрета французского цирюльника, нарисованного Жаклин. Он тоже пил кофе и старательно делал вид, что не замечает меня. Почему я была так уверена, что именно старательно? Потому что я обратила на него внимание когда он уставился на меня своими близко посаженными глазами и меня обдало холодом и злобой от его взгляда. «Черт, это же он!» — пронеслось у меня в голове. Но как такое могло быть?

— Вы меня слушаете? — спросил святой отец неизвестной мне конфессии. — Да-да, конечно, продолжайте, — нетерпеливо сказала я, все больше убеждаясь, что человек, сидящий за соседним столиком, не просто случайность. — Послушайте, оставьте ваш телефон и координаты, я позвоню вам завтра. Я вдруг вспомнила про включенную плиту, извините! Конечно же, мы нуждаемся в вашей помощи и несомненно е епопросим...

Я вскочила со своего места и вышла из кафе вслед за «французом». Он неторопливо шел по улице куда-то в сторону набережной. На улице сгущались сумерки. Я остановилась, когда он свернул во двор. Усмехнулась и покачала головой. Не настолько я безрассудна, чтобы бросаться вслед за явно недружелюбным незнакомцем в темную подворотню...

***** — Этого человека зовут Рафаэль Остапович Рильке. Он проживает по адресу улица Липовая дом 76 квартира 3. Частный парикмахер, — прочитал Джонатан с листочка бумаги.

Мы смотрели друг на друга, не зная что сказать. Получается, что наша Жаклин одержима вовсе не давно уже умершим парикмахером, а обычным нашим соврменником? Думаю, в головах моих приятелей царил такой же сумбур, как и у меня. До вечернего заседания Ордена Ночного Вторника оставалось еще несколько часов, так что можно было еще что-нибудь успеть сделать. Например, рассказать обо всем Марку. Возможно, эта проблема решитается гораздо проще, чем понавыдумывали тут наши воспаленные мозги...

Вечером наши глаза лихорадочно блестели, а сами мы не могли сосредоточиться ни на одной теме, которые поднимались в неспешных беседах. Свечи горели, на скатерти заботливой Джулией были разложены карты Таро — она понимала, что что-то не так, поэтому старалсь в меру своих сил разрядить обстановку. А я то и дело поглядывала на телефон.

— Алло! — нетерпеливо воскликнула я, когда он наконец замурлыкал во чреве темной прихожей. — Добрый вечер, — голос Марка был спокоен. — Я звоню сказать вам спасибо и спросить — не поздно ли заехать и рассказать вам, чем кончилась история с колдовской доской. — Конечно, приезжайте! Будем очень счастливы вас видеть!

Я вернулась на кухню, сохраняя на лице выражение таинственного спокойствия. Глаза полуночников смотрели нм меня с нетерпением, любопытсвом и блеском. «Ну же?!» — вопрошали одни. «Случилось что-то, чего мы не знаем?» — недоумевали другие. «Ждем подробностей!» — сияли третие.

Марк приехал минут через тридцать. За это время я успела посвятить моих ничего не подозревающих гостей в сибирскую часть истории колдовской доски, при этом Донован, Джонатан и Лора согласно кивали, переодически переглядываясь, но не перебивая. Когда пришел Марк, его усадили за стол, поставили перед ним чашку с кофе и превратились в слух и любопытствующее внимание.

— Вряд ли я могу претендовать на звание хорошего рассказчика... — начал Марк. — Начнем с того, что зовут этого человека не Жан-Луи Белль, и даже не Рафаэль Рильке. У него гораздо более простое имя. Неважно какое, на самом деле. В свое время этот парикмахер учился со мной и Ингой на одном курсе. Но очень недолго — его быстро отчислили, и он исчез в неизвестном направлении. Поэтому ни она, ни я особо его не запомнили.

Итак, вчера, мы с приятелями заявились к нему в гости. У него квартира — салон, этакая цирюльня для избранных. Очень, надо сказать, стильно и впечатляюще выглядит — черные с золотом панели, овальные зеркала в тяжелых золоченых рамах, светильники такие... специфические. Однако самое интересное было в его спальне. На стене висел портрет Инги. Великолепно исполненный, художник, который его рисовал, явно обладал недюжинным талантом. А под ним... Хм... Алтарь. На алтаре — три чаши, много-много свечей, еще какие-то непонятные мелочи. Я невнимательно рассматривал...

Мы поговорили. Довольно долго и предметно. По-моему, этот парикмахер просто сумасшедший. Но то, что произошло с Ингой, заставляло меня отнестись к нему серьезнее. Короче, история завершилась. Я не буду посвящать вас в подробности нашей душеспасительной беседы, как и того, где именно он сейчас находится, но докучать нашей семье он больше не сможет. Не будет, да и не захочет, я думаю. А это — вам в музей...

Марк изъял из объемного пакета портрет Жаклин в овальной тяжелой раме. Мы замерли, разглядывая это чудо. Казалось, что на портрете изображена королева или по меньшей мере герцогиня. Рыжие волосы Жаклин были уложены в замысловатую прическу, перевитую нитками жемчуга, открытые плечи обрамляла волшебно-воздушная пена белых кружев, а ямочку между ключицами украшал огромный изумруд...

— А может, это не Жаклин? — спросил Джонатан. — Может это портрет кого-то из ее пра-пра...?

Глаза у всех заблестели.

— Вы можете отдать этот портрет на экспертизу, и вам скажут, когда он написан, — пожал плечами Марк. — Оставьте его у себя, мне не хотелось бы видеть его на стене нашего дома.

Марк торопливо попрощался и вышел, а мы остались наедине с этим художественным чудом. Некоторое время мы помолчали. Потом я сказала:

— Нет, ни на какую экспертизу мы этот портрет не понесем. Правда скучна и у нас не останется поводов для фантазий.

Лора, поднявшись с кресла, прищурила глаз:

— Послушайте, но ведь осталось непонятным, как именно этот наш Рафаэль... Жан-Луи... действовал на Жаклин!

Все заулыбались и расслабились.

— Наверное, он колдун... — задумчиво протянул Джонатан.

ФОТОГРАФИЯ

Зажигая свечи, я думала, что когда-нибудь у нас несомненно кончатся темы для разговоров. Грустные мысли рисовали мне безрадостную картину печальных молчаливых посиделок вокруг стола под неизменной синей скатертью при свете оплывающих свечей. Каждое слово будет мучительно обдумываться, потом в напряженно-жадной тишине произноситься, а потом сказавший это слово будет мечтать стать невидимым, вспоминая великолепные истории времен основания Ордена, по сравнению с которыми эта вымученная глупость просто пшик... Я отогнала от себя непрошеные мысли, справедливо подумав, что когда у нас не останется тем для разговоров, мы либо просто перестанем собираться, либо придумаем что-то другое. Вряд ли станем трупом Ордена Ночного Вторника.

— Я рада снова вас здесь видеть, и рада приветствовать новых гостей, — новых людей сегодня было двое — парень и девушка. Парню было где-то лет 20, девушка была постарше, но я могла ошибаться. Кажется девушку привел Донован. С кем пришел парень, я не знала. — Заседание Ордена Ночного Вторника объявляю открытым. Есть желающие выступить?

Все смотрели на меня и молчали. Призрак моих предвечерних мыслей вновь вынырнул из недр подсознания, но досадливо отмахнулась от него и продолжила:

— У меня есть предложение. Давайте сегодня поговорим о... — я задумалась, будто еще не знала, что скажу. — О фотографиях. Вроде бы такая привычная вещь, их глянцевый блеск давно уже никого не удивляет, однако с ними связано немало таинственных историй... Моника, если ты хочешь что-то сказать, то меня можно перебить, — я улыбнулась. — Я лишь предложила тему.

Моника привстала со своего места, потянувшись к сумочке.

— У меня есть история про фотографию. Сейчас я вам ее покажу, — в руках у нее появился небольшой фотоальбом, она бысро листнула его странички и достала наконец глянцевый прямоугольник фотокарточки. — Вот, взгляните. Этот снимок сделан несколько лет назад. Меня тогда пригласил прогуляться один молодой человек. Не смотрите, что мы выглядим здесь как влюбленная пара, это был просто парень, с которым мы гуляли по парку и ели мороженое. В какой-то момент к нам подошел фотограф с предложением сделать снимок. Нам это показалось забавным, и мы согласились. Его фотокамера щелкнула, вспышка на мгновение нас ослепила, в общем — обычный уличный фотограф. Он записал наши адреса, и сказал, что вышлет фотки в ближайшие дни.

Мы стали разглядывать снимок. На нем Моника стояла обнявшись с высоким скуластым блондином, худощавым и... что-то в нем было знакомое, кажется. И с лицом что-то было не так.

— На обороте, — подсказала Моника. Я перевернула фотографию и увидела надпись, сделанную твердым размашистым почерком.

«Милая девушка! Я очень редко вмешиваюсь и даю советы, но промолчать сейчас просто не могу. Если вы собираетесь связать свою жизнь с этим молодым человеком, даже ненадолго, то лучше не делайте этого, иначе несказанно об этом пожалеете».

Подписи не было. Мы разом заговорили, потом одновременно же замолчали, уставившись на Монику в ожидании продолжения.

— Я прочитала это с недоумением, — снова заговорила Моника. — Никто, в общем-то, не любит, когда им дают столь бесцеремонные советы. Но, слава богу, у меня действительно ничего не было с этим человеком и быть не собиралось — просто знакомый и не более чем. Но фотограф не ошибался в этом человеке, и у меня появился шанс в этом убедиться. У меня есть подруга. Не буду называть ее имени, не потому что это большая тайна, просто это неважно сейчас. Так вот, поняв, что со мной ему ничего не светит, парень этот переключил свое внимание на нее. А надо сказать, он весьма галантен, обходителен, не особенно красив, зато обладает определенным шармом, что ли... Так вот, у них завязалась... не любовь, наверное... Ну пусть будут отношения. Да, именно так — завязалсиь отношения более или менее близкие. Все выглядело хорошо, даже вроде бы замечательно, только подруге моей как-то резко перестало везти. Будто удача от нее отвернулась. Мелкие и крупные неприятности преследовали ее по пятам. Она хорошо училась в институте и экзаменов особенно не боялась. Но на них ей взялись попадаться билеты, которых вообще не предполагалось. Выходя из аудитории с очередным «неудом» она чуть не плакала. Ее работодатели начали динамить ее с деньгами. Не то, чтобы большими, так, подработка, но все равно обидно. В общем все, что зависело от других людей и обстоятельств, случалось по основному закону Мерфи.

Моника перевела дыхание и потянулась за стаканом с соком. Все напряженно молчали, не глядя друг на друга. Могу лишь предполагать, что происходило в душах собравшихся во вторник за столом под синей скатертью. Наверное, каждый мог вспомнить и таких людей, появление которых в жизни сулит непременные неудачи, и обстоятельства, восстающие против тебя безо всякой видимой причины, когда действительность рушится на твоих глазах, словно карточный домик. И всегда хочется видеть кого-то, чье неловкое (или вполне продуманное) действие заставило столь любовно выстроенные конструкции рассыпаться глянцевым дождем. Однако, я отвлекаю вас своими рассуждениями. Быть может, каждый думал о чем-то своем, а я лишь изложила соображения, теснящиеся в моей собственной голове.

— Итак, ей не везло, — Моника набрала воздуха, шумно выхохнула его и продолжила. — С каждым днем с ней было все неприятнее и неприятнее общаться — она постепенно переставала следить за собой (а зачем? Все равно на свежепостиранно-выглаженное нагадит птица или какой-нибудь лихач выплеснет изящным жестом колес самую грязную лужу), краситься (то в глаз что-нибудь попадет, то аллергия невесть откуда появится), ее разговоры были только о следующих за ней по пятам неудачах и так далее. Наше общение постепенно из очного превратилось в телефонное, а потом и эти разговоры становились все короче. И виной тому, к стыду своему, была именно я. Когда я слышала в трубке ее голос, я торопилась соврать что-нибудь побыстрее и убежать от ее вечного нытья, проблем, окруживших ее вдруг сволочей и необязательных пустозвонов. Короче, мы перестали быть подругами. Просто разошлись, как в море корабли.

Однажды она неожиданно позвонила мне посреди ночи и, рыдая попросила приехать. «Я больше так не могу! — кричала она в трубку. — Помоги мне разобраться, что происходит!» Разумеется, я поехала. Схватила сумочку, вызвала такси и через 15 минут трезвонила в ее дверь. Она не ныла больше, жалуясь мне на свои злоключения. Она просила меня посоветовать ей колдунью, которая бы сняла с нее порчу или сглаз. Я потянулась за записной книжкой, сумочка перевернулась и в числе всего прочего из нее выпорхнула та самая фотография, с которой все началось. Подруга схватила ее, потом перевернула, прочитала надпись, побледнела. «Моника, — сказала она, глядя на меня с фанатичной надеждой. — Найди того фотографа, н может мне помочь!» «Что ты, какие глупости! — попыталась было возразить я. — Чем он тебе поможет, да и где его теперь искать?» Она схватила меня за руку. «Пожалуйста! — она умоляюще стиснула мою кисть. — Я должна знать, как освободиться от этого!» Потом она помолчала и добавила почти шепотом: «Если это еще возможно...»

Конечно же, я согласилась. И отправилась на поиски совершенно незнакомого человека по неизвестному никому адресу. Как ни странно, он оказался там же, где мы и встретили его в прошлом году — сидел за столиком в летнем кафе. Я подошла, присела рядом и завела разговор. Конечно же, он меня не помнил. Конечно же, он никогда не подписывал никакую фотографию. Да и вообще он нас не снимал никогда. Я уже почти убедилась в тщетности своих попыток разговорить этого человека, как вдруг с ним произошло что-то странное — его взгляд затуманился, уставившись в какую-то ему одному видимую точку и он начал что-то тихо бормотать. Я прислушалась. «Проказа... — свистящим шепотом повторял он. — Проказа. Проказа. Проказа. Плоть гниет, а душа в порядке. Касание прокаженного. Взгляд прокаженного. Голос прокаженного. Нас пугает этот недуг. Мы боимся его. Бежим от него. Проказа... Но иногда гниет душа. Тело кажется живым, и оно не пугает нас. А должно бы. Должно. Должно пугать. Проказа души. Запах гниющих мыслей. Эти люди ходят среди нас. Их не ссылают в лепрозории. Их не убивают и тела их не жгут. Беспечность... Касание зловонных мыслей. Мы не чувствуем их. Мы дышим с ними одним воздухом. Они отдают нам свою заразу и наши души тоже начинают гнить. Нам только кажется, что мы их не боимся. Запах гниющих мыслей чувствуется. Они витает вокруг каждого, кого коснулся духовно прокаженный. И от него отворачивается мир. Исподволь. Не крича и не страшась. Просто стараются не смотреть. Не касаться. Не видеть. Прокаженных страшатся все»...

Нам стало не по себе, пока Моника проговаривала этот путаный монолог. Она опустила глаза, зажмурилась. Потом снова заговорила, только уже почти шепотом.

— Я была до смерти перепугана. Мне казалось, что этот человек сошел с ума. Я хотлеа уйти и боялась пропустить хоть одно его слово. Наконец он замолчал и опустил голову. Потом поднял на меня уже вполне нормальные глаза и спросил, нахмурившись: «Вы хотели сфотографироваться, девушка?» Я мотнула головой, поднялась и быстро ушла.

Я рассказала все это подруге. Она долго сидела в задумчивости, но уже не порывалась заплакать. «Знаешь, что самое неприятное? — сказала она уже вполне адекватным, уверенным, прежним голосом. — Мы за все это время практически не ссорились. Он был нежен, внимателен, всегда помогал выбираться из всех жизненных передряг. Отпаивал валерьянкой. Гладил по голове. Говорил, что все образуется...»

Они расстались неожиданно легко. Она просто заявила ему, что больше не желает его видеть. Без объяснений, истерик, разговоров и слез. Вообще-то все не так просто закончилось. Из ямы неудач она выбиралась мучительно, долго, с тяжелыми последствиями. Нов конце концов страшный сон был завершен. Она вышла замуж и укатила за дальние моря-океаны и вот уже год как является гражданкой Канады. Пишет письма иногда и, вроде бы счастлива. А что стало с этим парнем — я не знаю, к сожалению...

Джонатан поднялся со своего места и распечатал новый пакет сока.

— Слушай, Моника, — спросил он. — Я кажется знаю, о каком фотографе ты говоришь. Вот уж воистину странная персона...

Все переключили внимание с утомленной долгим монологом Моники на вдруг заговорившего Джонатана.

— Впрочем, моя история довольно коротка. У меня была одна подруга, которая очень любила фотографироваться. А особенно, когда снимки делали какие-нибудь уличные полупрофессионалы. Так вот однажды, в одном летнем кафе, где мы с ней сидели, нам попался фотограф. Такой... Знаете, лицо совершенно незапоминающееся, но имеется другая особая примета — характерный шрам на правой руке, будто отхватили кусок кожи... Но это неважно. Так вот, она радостно устроилась на стульчике в сексапильно-собазнительной позе, демонстрируя свою красоту холодному объективу. Фотограф подмигнул ей вспышкой, записал адрес, а потом прислал фотографию... Жаль у меня нет ее с собой, показать. На ней, изогнувшись в соблазнительной позе сидела омерзительная старая карга, улыбаясь гнилыми зубами и томно и зазывно глядя из-под морщинистых век. Определенное сходство имелось, кстати. А на обороте надпись: «Однажды ты увидишь это в зеркале! Красоту нужно дарить любимым людям, а не подставлять незнакомым фотографам». Вот, собственно, и весь мой рассказ. Фотографироваться, кстати, она с тех пор терпеть не может, бежит от каждой «мыльницы» буквально.

Джонатан сел, а я предложила всем прерваться на кофе. Все поднялись из-за стола, заговорили, расслабились. А я мучительно пыталась вспомнить, где же я видела лицо молодого человека, что стоял рядом с Моникой на фотографии. Нет. Не получалось. Просто кажущаяся знакомомсть лица и все.

Собственно, сегодня больше никто ничего особенного не рассказал. Мы еще немного поговорили про фотографии, потом часть народа разошлась по домам, а за столом остались только Джонатан, Мигель и я.

— Странно, — сказал Мигель. — Я все время думаю о том, что произойдет, когда все наши страшные истории закончатся.

— Ты угадал мои мысли, — улыбнулась я. — Сегодня, когда я ждала вас всех, я думала о том же самом. Но пусть тебя это не беспокоит. Когда истории закончатся, мы просто перестанем чего-либо бояться и станем бездушными холодными механизмами... Пустое, зачем об этом думать.

— Ты права, — Джонатан потянулся за сигаретами. — Незачем забивать себе голову всякой ерундой, Мигель. Сегодня был странный вечер...

— Кстати, — я снова вспомнила о своих мучительных попытках вспомнить лицо. — Тебе не показался знакомым человек с фотографии Моники?

— Разве ты не узнала его? — Джонатан удивленно приподнял бровь. — Он весь вечер сидел напротив тебя. Это был тот парень, который сегодня пришел сам по себе...

Предчувствие чего-то нехорошего пробежалось по спине липкими холодными лапками. Кажется, история с фотографией еще далека от своего завершения...

КРУЖЕВНОЙ ВОРОТНИК

Я резко повернулась к столу. Подол длинного шелкового платья с шелестом обвился вокруг моих коленок. Пламя свечей бросало блики на знакомо-незнакомые лица членов Ордена Ночного Вторника. Мне было странно, что все пришедшие сегодня решили одеться так, словно идут на дипломатический прием. В том числе и я.

— Всем доброго вечера, — тихо произнесла я. — Мне хотелось бы открыть наше сегодняшнее заседание ордена вопросом. А почему, собственно, вы все так оделись?

Лица сидящих вокруг стола людей остались непроницаемо-торжественными. Никто не хихикал и не переглядывался. Что в сущности само по себе заставляло задуматься... Однако отвечать они не торопились. Жаклин повела обнаженными плечами, и Фиона склонила голову набок. Джонатан скрестил на груди руки и откинулся назад так, что его лицо полностью погрузилось во мрак... Что-то произошло?

— Хорошо, — я села на свое место. — Оставим задевшую вас тему. Заседание объявляется открытым безо всяких условий. Есть желающие выступить?

Вопреки моим опасениям, молчание не затянулось. Напротив, Донован и Фиона заговорили одновременно. Донован улыбнулся, и предоставил слово даме.

— История началась довольно давно. Я ее не рассказывала, поскольку не знала подробностей. Впрочем, я и теперь знаю немногим больше, но тем не менее... — Фиона наклонилась к своей сумке, эффектным жестом извлекла из нее шелковый кружевной воротник и положила на стол. Это было старое шелковое кружево с явно растительным рисунком. Скорее цвета слоновой кости, чем белое.

— Вот этот воротник я нашла в старом чемодане с бабушкиными вещами, давно и прочно засунутом на антресоли. Бабушка уехала в Польшу к сестре отца, а этот чемодан с хламом всяким остался. В основном там действительно был хлам — ситцевые сарафаны, уродские платья и потертые полотенца. Лежал в числе всего прочего и этот воротник. Красивый, верно?

Мы все снова стали разглядывать это чудо рукоделия. Не знаю как насчет других девушек ордена, но я совершенно точно не умела вязать кружево. Я даже теоретически не представляла себе, как это делается. Поэтому мое отношение к самосвязанным кружевам сродни благоговению перед произведениями искусства. В сущности, лежащая сейчас на синей скатерти вещица, наверное, не представляла собой ничего особенного — цветочки, завитки, бутончики... Работа качественная — петелька к петельке. Взгляд медленно начал туманиться, узор начал расплываться. Откуда-то из завалов памяти всплыла строчка из песни: «Ах, не солгали предчувствия мне...». Утесов, кажется. Причал. Пароход. Гудок. Из цепких лап неожиданно разыгравшейся фантазии меня вырвал голос Фионы:

— Ну как? Вы все это слышали-видели?

Мы выглядели только что проснувшимися. Я встряхнула головой, отгоняя наваждение, провела по глазам ладонью и оглядела лица окружающих.

— Причал, река, пароход... — мы все кивали, в такт перечислениям Фионы. — Когда я впервые взялась его разглядывать, чтобы понять, как он связан, я упала в обморок, и маме пришлось приводить меня в сознание. Прихожу я в себя, а мама пытается этот воротник выкинуть. «Ни в коем случае! — закричала я, хватаясь за шелковую вязь ниточек, имеющую такую странную силу. — Лучше расскажи, что это и откуда!» Не сказала бы, что мама испытывала хоть какой-то энтузиазм рассказывать мне историю появления у бабушки этого вот воротника, но в конце концов я вытянула ее. Итак, первая версия из мною услышанных.

Моей бабушке было тогда 22 года. Она уже была замужем и у нее была дочь (моя мама). Мой дед был каким-то прибалтом — не то эстонцем, не то латвийцем. И случилось бабушке по путевке уехать в какой-то санаторий-здравницу. Одной. Без мужа. Вот там-то и встретился ей некто, подаривший этот дурацкий воротник, из-за которого дед с бабушкой рассорились и развелись. По версии мамы, бабушка встретила там какого-то мужчину, который ей эту безвкусную вещицу и подарил.

Меня, честно говоря, эта история, вытащенная из мамы клещами, совершенно не устраивала. Зияли в ней, прямо скажем, нешуточные дыры. Вот я и решила провести расследование под кодовым названием «Старое кружево». И в первую очередь мне нужно было найти моего деда, если он до сих пор жив.

Фиона замолчала и оглядела внимающую ее рассказу публику. Все мы так или иначе старались не смотреть на стол, где лежал кружевной шедевр неизвестного мастера, вызывающий причально-пароходные галлюцинации.

— Дед оказался жив, но не сказать, чтобы рад моему появлению. Не буду описывать процесс его поисков — это довольно неинтересное и скучное дело — найти человека. Точнее, даже не так. Он сделал вид, что безумно рад видеть внучку, о существовании которой даже не подозревал, но было заметно, что он с явным недоверием отнесся к моим вопросам и до самого конца не мог поверить, что я не шарлатанка, претендующая на его жилплощадь, — Фиона хихикнула. — Дочь лейтенанта Шмидта, ага. Так вот. Он меня внимательно выслушал. Нацепил на нос очки и начал разглядывать воротник. Задумался и выдал следующую версию: в этом воротнике бабушка была на их первом свидании. Он еще тогда влюбился в нее с первого взгляда, и они поженились в рекордно-короткие сроки. А потом он узнал, что этот воротник ей связала ее подруга, которую он всегда считал ведьмой. И ладно бы просто связала, а то ведь с целью приворожить его. Он устроил громкую разборку, в процессе которой выяснилось, что это правда. То есть бабушка созналась в злостном колдовании на привлечении его, дедова, внимания к своей скромной персоне. Он не смог вынести такого оскорбления и бросил бабушку вместе с малолетней дочкой — моей мамой. Вот так... Для законченности картины мне не хватало только показаний той самой ведьмы, связавшей кружево. Но дед уперся и не стал говорить мне ее фамилию-имя-отчество. Так я и ушла ни с чем.

Я просидела на иголках весь вечер, пока мне в голову не пришла блестящая идея — позвонить бабушке! Она же может рассказать историю этого загадочного воротника с гарантией подлинности! Я набрала номер и...

Фиона обвела нас всех загадочным взглядом. Все мы с нетерпением подались вперед, ожидая завершения истории странного воротника. Но увы...

— Меня ждало страшное разочарование. Бабушка уверяла, что никакого такого шелкового кружевного воротника у нее никогда не было. Она вообще всегда считала вязаное кружево безвкусицей... Так что теперь я являюсь обладательницей уникальной вещицы, которой на самом деле нет... У меня все, собственно...

— А может этот воротник какому-нибудь колдуну дипломированному показать? — предложил Мигель. Фиона пожала плечами. Я испытывала по поводу этой истории смешанные чувства. С одной стороны, тайна так и не была раскрыта. С другой — вот она перед нами, эта загадочная вещь. И то, что мы не знаем, в чем с ней дело, вовсе не делает ее менее загадочной. Может быть... Впрочем, я рановато погрузилась в свои мысли, вечер еще не был закончен.

— Донован, — сказала я, наливая всем по свежей порции кофе. «Все равно у меня не получается как у Джулии...» — мелькнула грустная мысль. — Ты хотел что-то рассказать. Не передумал?

— Знаете, а у меня ведь тоже что-то подобное, — Донован покачал головой и поднялся со своего места. — Если вы считаете, что две незавершенных истории на один вечер — это не слишком, то я, пожалуй начну...

И мы снова обратились в слух...

«Какая тяжелая была ночь», — думала я, глядя на мутный рассвет за окном. Все разошлись по домам, свечи догорели, заседание окончено. Я пыталась вспомнить последнюю историю, рассказанную Донованом. Кажется, он говорил что-то про луна-парк. Да-да, именно про него. В детстве он нашел в луна-парке какую-то странную вещь... Что за черт? Мне казалось, что мысли переливаются тяжелыми ртутными струями — холодно и медленно. «Надо ложиться спать, потом все уберу»...

Уже засыпая, я отчетливо вспомнила обрывок ночного разговора.

— ...настоящей страной чудес! — сказала Жаклин. — За одну ночь на обычной зеленой поляне раскидывается многокрасочный городок!

— Это на самом деле страшно, — медленно проговорила Донна.

Луна-парк... Когда-то давно он приезжал к нам в город раз в два года в старый обширный парк, где было всего две карусели и пара киосков с напитками. Настоящее зеленое море посреди города. Именно там раз в два года раскидывались яркие шатры луна-парка. На одной из зеленых полянок...

Фейерверк ярких красок. Оглушающие волны музыки. Лица. Лица. Лица. Водоворот новых эмоций. Ослепительное солнце. Взмыть к небу на незнакомой карусели. Почувствовать прилив восторга. Подойти на негнущихся ногах к радужному павильону, где скалящийся своей гротескной улыбкой клоун нальет в бумажный стаканчик ледяного лимонада. Обжечь горло его холодом, вопреки увещеваниям родителей. И снова попасть в липкие объятья незнакомых ощущений и ярких красок. Снова взлететь к небесам. Упасть почти до земли. Кануть в подземелье комнаты страха. «Вот тьебье жьетончик, дьевочка!» «Уже пора домой!» «Нет, ну еще немного, пожалуйста!!!» Он не хочет меня отпускать. Он не хочет меня отпускать. Он не хочет меня отпуска...

Я проснулась. Голова гудела словно встревоженный улей. Во рту пересохло. Я чувствовала себя больной. Да я помню тот поход в луна-парк. Потом я еще заблудилась в этом огромном-огромном-огромном парке и меня всюду преследовали гипсовые мальчики на железных протезах и девочки, играющие с запятой из арматурины. Знакомый холодок пробежался по спине, как всегда при этих воспоминаниях. Синяя скатерть лежала на столе. На ней все еще стояли стаканы, неубранные после ночных посиделок. Я обреченно поплелась в ванную, только сейчас заметив, что легла спать в том самом шелковом платье, не подумав даже переодеться. Взгляд упал на компьютер. «Надо бы все записать», — подумала я.

«Луна-парк только-только уехал, — сказал Донован. — А мне ужасно не хотелось прощаться с этой сказкой».

О нет... Не хочу ничего про луна-парк больше. Он измучил меня уже, к тому же... К тому же та глупая безделушка, что принес Донован сейчас валялась на столе, забытая им. Это была брошка в форме клоунской маски. «Завтра, — подумала я, составляя стаканы в мойку. — Завтра... — канделябр отправился в „вторничный“ шкаф до следующего вторника. — Завтра», — я запишу это все завтра. Сегодня просто нет сил. Я протянула руку к ухмыляющейся роже клоуна, и в голове, заглушая сознание, вспыхнул ослепительный фейерверк ярких красок.

Тот вторник чуть было не оказался точкой для наших вторничных посиделок. Но, к счастью, это все в прошлом, произошедшее можно списать на несчастный случай и неудачное стечение обстоятельств. Однако все позади, и я не буду утомлять вас ненужными подробностями, а напишу то, что должна была написать уже давно. Итак, вот что рассказал Донован...

— Луна-парк только-только уехал, — сказал Донован. — А мне ужасно не хотелось прощаться с этой сказкой. Я долго бродил по вытоптанной поляне, с грустью вспоминая, что вот здесь стояла Комната страха, а вот эти ямы — это следы от карусели «Тройка»... Самое интересное, что когда луна-парк уезжает, то за ним не остается мусора, они все убирают за собой. А мне хотелось найти хоть что-нибудь. Наконец мироздание услышало мои молитвы и я увидел в траве под деревом, немного в сторону от основной поляны значок. Пластмассовая маска клоуна. Я поднял ее, положил в карман и пошел домой. Неприятности начались вечером, когда я лег спать. Луна-парк в моем сне был похож скорее на кошмар. Болезненная яркость, шум и навязчивая мелодия... Когда я проснулся, то почувствовал себя больным. Мои родители оставили меня дома, но про свою находку я вспомнил не сразу. Но когда она попала ко мне в руки, я почувствовал, что оглушен и ослеплен одновременно шумом луна-парка. Я потерял сознание... Меня довольно долго лечили не помню уже от чего — серия микроинсультов кажется... Но могу ошибаться. В процессе я как-то забыл про этот значок. А потом он нашелся в коробке со всяким хламом, которую я разбирал недавно. Сейчас, когда я беру его в руки, мне очень глухо слышится та самая навязчивая цирковая мелодия. Можете попробовать кто-нибудь еще...

Как ни странно, ни одна рука не протянулась к яркому куску пластмассы, лежавшему на середине стола. За себя могу сказать, что мне не хотелось пробовать. Луна-парки всегда вызывали у меня ощущение безбрежного счастья граничащего с паническим ужасом. А уж клоунов я даже в детстве боялась до одури.

— Послушайте, — прервала общее напряженное молчание Жаклин. — Но как же такое может быть? Эти две вещи явно какого-то одного порядка. Что этот воротник со своим пароходом, что клоун этот... Прости, Донован, — улыбнулась она. — Но я не буду трогать эту штуку. Единожды я уже поэкспериментировала на себе, так что верю на слово, что это не просто значок...

— Знаете, — подал голос Мигель, — сидевший как обычно в самом темном углу. — Возможно, некоторые вещи могут впитывать в себя человеческие эмоции. Вот скажем, вязальщица этого воротника напевала песню про пароход Утесова и думала, что она пойдет встречать кого-то на причал... Или даже не так... Допустим, эта вязальщица была ведьмой. Потенциальной и очень могучей. И вещи ее в результате носят на себе отпечаток ее силы... А этот значок был на ком-то, тоже сильном колдуне в потенциале, в момент, когда с ним случилась та самая серия микроинсультов или еще чего-то в таком духе...

— Похоже на правду, — протянула Фиона. — Тем более, что настоящей правды мы все равно не узнаем...

— Какая, по большому счету, разница, что там на самом деле, а? — Мигель встал из своего кресла и подошел поближе к столу. — Да и кто нам может ее рассказать?...

— Представьте себе придорожное кафе, — вдруг вкрадчивым голосом заговорил Джонатан. — Четыре столика и скучающая хозяйка. Там пусто, ей скучно. Каждый посетитель для нее в радость... Но это все неважно. Хозяйка могла бы быть достопримечательностью здешних мест, будь у нее осиная талия и бюст шестого размера. Но это просто пожилая женщина, родившаяся и выросшая в деревне неподалеку отсюда. Она была замужем однажды, детей ей бог не дал, открыла вот кафе и живет, глядя в глаза случайным людям. Но я повторюсь — речь не о ней. Возле крыльца ее маленького кафе сидит человек. Он невысокого роста, одет в какой-то хлам, один глаз косит. Он лысоват, оставшиеся на голове волосы цвета неопределенного. И перед ним всегда стоит тележка... Это Безумный Старьевщик. Он живет тем, что собирает в свою тележку всякий хлам. Только это не просто хлам. Это кусочки чужих жизней, случайно потерянные, намеренно выброшенные, добровольно отданные. Каждого, кто заходит в это кафе, Безумный Старьевщик спрашивает: «Нет ли у тебя чего-нибудь, что ты хочешь бросить в мою тележку, странник?» И некоторые бросают... Для нас с вами, куски чужих жизней выглядят как вещи. Старые, новые, дорогие, дешевые... Прошла мимо него девушка и бросила в его тележку свой головокружительный роман с капитаном парохода. А в тележке он стал кружевным воротником. Мальчик потерял сознание и обронил восторги и страхи, которые он испытал в луна-парке. Рука Безумного Старьевщика подхватила это и швырнула к себе в тележку. И теперь там лежит пластмассовая маска-значок... Иногда вещи из тележки Безумного Старьевщика выпадают и попадают в руки обычным людям, которые думают, что это просто воротник, просто значок, просто искусственная роза... Кто знает...

Мы сидели и не шевелились. От истории Джонатана веяло каким-то мистическим безумием. Старьевщик, теряющий вещи... В молчании мы наблюдали, как медленно светлеет за окном небо. Все разошлись, так и не проронив не звука.

НИКОГДА НЕ РАЗГОВАРИВАЙТЕ С НЕЗНАКОМЦАМИ

Это был вторник, как всегда. Я занималась привычно-предвечерними вещами — накрывала стол синей бархатной скатертью, чистила канделябр от потеков парафина, потому что в прошлый раз до этого как-то не дошли руки, в общем, пребывала в спокойной уверенности в том, что все идет так как должно. В какой-то момент я вдруг осознала, что у меня вчера закончился чай. Да и кофе осталось не так много — может даже на ночь не хватить. Я решила, пока есть время, сбегать до магазина на углу, а заодно и прикупить каких-нибудь печенюшек-конфеток, которые никогда не бывают лишними. Я накинула пальто и вышла на площадку.

— У привычных вещей всегда есть оборотная сторона. Великое множество людей погибло только потому что искренне было убеждено в том, что вещи вокруг них именно то, чем кажутся. Я вздрогнула и обернулась. Он стоял, облокотившись на стену, и в общем-то в том, что я его сразу не заметила не было ничего странного — его пальто было грязно-зеленого цвета, в точности такого же, как и обшарпанные стены в моем подъезде. Почему-то я даже не испугалась, хотя должна бы...

— Что? — переспросила я, хотя прекрасно слышала, что сказал незнакомец, Просто нужно было как-то поддержать разговор, который обещал быть если не интересным, то по меньшей мере странным. Что такого странного в подпирающей стену в моем подъезде личности я пока не поняла, но решила разобраться по ходу и усмотреть в нем какую-нибудь тайну. В конце концов сегодня вторник, а значит должно случиться что-то необычное.

— Некоторые вещи совсем не то, чем кажутся, — повторил он. — Вы согласны?

— Пожалуй, да, — задумчиво произнесла я, продолжая разглядывать собеседника. Это был мужчина неопределенного возраста — где-то между тридцатью и сорока годами. Вид у него был довольно усталый и потрепанный, но нельзя сказать, что он живет где-то в подворотне или теплотрассе, скорее уж просто несколько дней не был дома. Щетина. Запавшие как от долгой бессонницы глаза. Волосы темные. Вот и все, пожалуй. Ах да, взгляд... Он смотрел не на меня, а куда-то в пустоту. И смотрел устало и отрешенно.

— У вас что-то случилось, — полувопросом-полуутверждением произнесла я. — Если вам нужно с кем-то поговорить и излить душу незнакомому человеку, я к вашим услугам.

— Я знаю, — усмехнулся незнакомец. — поэтому и ждал, когда вы выйдете в магазин за чаем. Разумеется, я удивилась, хотя, впрочем, не особенно — сегодня же был вторник. Незнакомец глянул на часы, потом снова уставился куда-то в сторону мутного подъездного окна.

— У одного моего хорошего друга была страсть, — безо всяких предисловий начал он. — Букинистические магазины. Он готов был часами простаивать возле прилавков, копаясь в пыльных томиках кем-то выброшенных книг. Да-да, именно выброшенных — то есть ненужных, непонравившихся, а потому и отданных в руки чужих людей, чтобы те сделали с ними что-нибудь. Отдать книгу в букинистическую лавку — все равно, что сжечь, только менее честно. Если я считаю, что книга плохая, зачем я буду стараться продать ее кому-то другому? Но я отвлекся, а у нас мало времени. Так вот, у моего друга была целая библиотека, но ни одной книги он не приобрел в нормальном магазине — все сэконд хэнд. Я часто ходил с ним вместе, но ни разу ничего там не купил — не смог себя пересилить. Однажды мы шли с ним по улице, знакомой полностью, надо заметить, и нам на глаза попадается вывеска «Читатель — читателю» с припиской — «букинистический магазин». Друг мой не смог пройти мимо такого подарка судьбы и потащил меня внутрь. Там была обычная маленькая книжная лавчонка, только вот продавец был не совсем обычный — он передвигался по малюсенькому помещению на инвалидной коляске. И еще был одноглазым, да...

Незнакомец замолчал, словно вспоминая. Я слушала, старательно запоминая каждое слово — это же была самая настоящая вторничная история, к тому же рассказанная таким необычным образом!

— Мой друг прилип к прилавкам и начал старательно перебирать книги, я же просто делал вид, что мне интересно. Честно говоря, мне не нравилось здесь, у меня было ощущение, что это место какое-то неправильное. Меж тем мой друг выбрал книгу и пошел к одноглазому деду-продавцу. Я до сих пор проклинаю себя за то, что не остановил его...

Мне хотелось сказать этому человеку что-нибудь ободряющее, но я сдержалась. Я понимала, что сейчас он вовсе не нуждается в том, чтобы его гладили по голове и успокаивали — он упивается чувством собственной вины. С другой стороны, конечно, мои успокаивающие слова спровоцировали бы его на новые подробности, но мне не хотелось вмешиваться в написанную незнакомцем картину недавнего прошлого. Или выдуманную?

— Книга была необычна для букинистических лавок хотя бы тем, что вид имела не пыльный, а весьма потрепанный. Это означает только одно — ее много и старательно читали и перечитывали. А потом выбросили. Всю дорогу до дома я задавался вопросом о том, почему можно избавиться от любимой вещи. Потом я попрощался с другом и пошел домой. В привычной атмосфере родной квартиры я успокоился, но мысль все крутилась на краю сознания... Вот скажите мне, вы когда-нибудь выбрасывали знакомую, привычную, родную и любимую вещь?

— Разве что она приходила в негодность, и нужно было ее заменить, — пожав плечами, ответила я.

— Знаете, вам случалось любить человека, который сам вас не любит, но позволяет находиться с ним рядом? — это снова был вопрос и он требовал ответа. Я задумалась. А действительно, было ли такое? Пожалуй, что нет, особенно учитывая то, что чьему бы то ни было обществу я всегда предпочитала одиночество. Я отрицательно покачала головой.

— Вам повезло, — ответил незнакомец. — Я расскажу вам, как это бывает, тем более, что это объясняет многое из произошедшего, если только... Впрочем, неважно. Когда любишь человека, то всегда стараешься больше времени находиться рядом, делать ему приятное, угадывать и предупреждать желания, не так ли? — это вопрос не требовал ответа, поэтому я промолчала. — Если же предмет вашей страсти не отвечает вам взаимностью, то сначала ему это льстит, потом начинает раздражать, и в конце концов он начинает желать, чтобы вы куда-нибудь исчезли.

Незнакомец усмехнулся.

— Если же вы все еще остаетесь рядом с ним, то он начинает желать вашей смерти. Смерти...

Он покатал на языке последнее слово и взглянул наконец на меня.

— Когда кто-то желает вам смерти, по настоящему, без фальши и надуманности, то она начинает вас преследовать. Вы необязательно умрете, конечно, но у вас будет ощущение, что смерть следует за вами по пятам — будут умирать знакомые люди, родственники, просто незнакомцы, но на ваших глазах... Никогда не пытайтесь остаться рядом с человеком, который вас не любит...

Наверное, человека, который хоть раз сталкивался с безответной страстью, тронули бы рассуждения моего собеседника, но я с нетерпением ждала, когда же он перейдет к вещам, с которых начал, или к той книге, купленной его другом. Наверное, почувствовав мое желание, незнакомец заговорил снова.

— С вещами происходит то же самое. Вы покупаете понравившуюся вещь, она становится для вас любимой и незаменимой, но... Эта вещь не любит вас. И если так произошло, то с каждым днем она начинает все больше желать вашей смерти, а вы все больше чувствуете ее пристальное внимание. В конце концов, может именно эта вещь и убьет вас, ее же не посадят за это в тюрьму...

Незнакомец повернулся ко мне спиной и стал спускаться по лестнице вниз. Я поняла, что разговор окончен.

— Постойте! — Я сделала движение, чтобы последовать за ним, но остановилась. — А что же случилось с вашим другом?

— А? — незнакомец на мгновение остановился. — Он умер.

Он достал из-под полы прямоугольный сверток и швырнул его на площадку, прямо мне под ноги. И продолжил спуск. Я стояла, замерев от неожиданности и ожидая неизвестно чего — того ли? что прямоугольный пакет взорвется, или ядовитой змеи, которая притаилась под старой газетой. Но ничего не происходило. Внизу хлопнула подъездная дверь. Я наклонилась и подняла предмет, брошенный мне странным собеседником. Это была книга, разумеется...

В задумчивости я стала спускаться по лестнице — разговор разговором, но чай все равно нужно купить — и столкнулась с Джонатаном, как раз открывавшим подъездную дверь.

— В чем дело? — удивленно спросил он. — Ты собираешься уйти во вторник вечером?

— Нет, конечно, — все так же задумчиво ответила я. — Я в магазин за чаем, вот ключ, встречай людей, если я задержусь. И кстати занеси домой этот сверток...

— Что это? — Джонатан взял у меня книгу, завернутую в газету, а я осознала, что даже не спросила и не удосужилась посмотреть сама, что это за новое приобретение для вторничной коллекции.

— Это тема нашего вечера, — улыбнулась я и выскользнула из подъезда в серую сибирскую осень.

Я шла по улице, мысленно перебирая любимые и дорогие мне вещи. Честно говоря, получалось не очень... Трудно было представить, что какой-то привычный предмет, измученный моим навязчивым вниманием, затаил на меня злобу и мечтает о моей смерти. Наконец я решила оставить свои размышления до собрания. Может статься, что у кого-нибудь из моих ежевторничных гостей найдется подходящая история. Еще я успела мельком пожалеть, что так и не услышала подробностей истории про друга моего странного незнакомца и его покупку.

Я позвонила в двери собственной квартиры и застала там кроме Джонатана Жаклин, Мигеля и Дона. Они расселись на своих привычных местах и перебрасывались ничего не значащими фразами. Сверток нетронутым лежал на синей бархатной скатерти. Кто-то уже вставил свечи в гнезда канделябра. Я скинула пальто и поставила на плиту чайник. Я конечно понимала, что гораздо практичнее было бы обзавестись электрическим чайником, чем каждый раз бегать на кухню, но как-то не складывались у меня отношения с современной техникой...

— Приветствую всех собравшихся за этим столом и объявляю открытым очередное заседание ордена ночного вторника, — произнесла я, оглядев неуловимо изменившиеся от пламени свечей лица. Почему-то каждый раз меня завораживал этот момент — будто мы все переносились в какое-то иное измерение, этакое ответвление существующей реальности, жителями которой мы все были. Именно поэтому я каждый раз и произносила ритуальную фразу открытия, хотя она и звучала несколько пафосно.

— Думаю, уже ни для кого не секрет, что мне сегодня есть, что рассказать, — продолжила я. — Сегодня вторник, а значит может произойти что-то странное. Вот оно и произошло.

Я слово в слово повторила собравшимся мой предвечерний разговор с незнакомцем на лестничной площадке. В конце добавила:

— Теперь мне хотелось бы услышать ваши мнения, господа.

Публика расслабилась, но некоторое время хранила молчание. Первым высказался Мигель:

— Знаете, мои дорогие, а ведь в словах этого странного незнакомца есть доля истины... Бывают вещи, которые выходят из-под контроля в самый неожиданный момент. Моему младшему брату как-то подарили велосипед. Он буквально влюбился в него, назвал его каким-то женским именем, не помню. Лелеял его, пылинки сдувал, ездил с таким видом, словно это королевский трон, не меньше. И однажды эта блестящая хреновина уронила моего брата, причем как-то непонятно-неудачно — брат съезжал с небольшого склона, и у него нога сорвалась с педали, велик вильнул, напоролся на какой-то камень и вместе с братом полетел кувырком по асфальту. Брат тогда сломал ногу и стряхнул кукушку, а велосипед я продал кому-то на ближайшем блошином рынке, пока тот лежал в больнице.

После рассказа Мигеля выяснилось, что у каждого есть что вспомнить. Один за другим последовали три похожих истории — первую рассказала Лора, про ее тетю и газонокосилку, во второй Донован поведал нам про возненавидевший его самого в один прекрасный момент кухонный комбайн, а в третьей Джонатан, смеясь, вспомнил про игрушечную машинку, которая чуть не убила его в детстве. Он же и продолжил размышлять вслух:

— Из всего вышесказанного следует, что у вещей есть душа или что-то похожее, неправда ли? И раз эта душа умеет ненавидеть, то и любить она тоже способна. Только, к сожалению, свидетельства любви вещей не так просто отыскать, как следы их ненависти...

— Ну почему же, — задумчиво произнесла Лора. — Если задуматься, то каждый из нас легко вспомнит вещи, с которыми у него сложились вполне взаимные отношения. Только, боюсь, это будет неинтересно.

— А меня волнует вот что, — сказала вдруг сидящая в самом темном углу Жаклин. — Все, что вы рассказывали — велосипед, газонокосилка, машинка — это вещи механические, от исправности которых многое зависит, в том числе и жизнь хозяина. С ними все понятно. Однако в рассказе незнакомца его друга убила книга... Кстати, мы так и не развернули сверток!

Я взяла со стола сверток и стала снимать с него газету. «Говард Лавкрафт. Избранное», — прочитала я. Книгу передали по кругу, мы пожимали плечами, глядя на истертую темно-зеленую обложку, истрепанный корешок и недоумевали. Хм, кто же мог до дыр зачитать Лавкрафта? Чтиво прямо скажем не захватывающее, хотя довести, скажем, до самоубийства вполне способно...

— Зачитать до дыр Лавкрафта? — пожал плечами Стефан. — Это же редкостная нудятина...

— Я не был бы столь категоричен, мон ами, — проговорил Мигель, передавая книжку Жаклин. — Ведь сколько людей — столько и вкусов. И если за этим столом нет ни одного яростного поклонника Лавкрафта, то это не значит, что их нет во всем мире...

Жаклин открыла книгу, полистала ветхие страницы, потом заглянула в самый конец и прочитала:

-«Читатель — читателю. Букинистический магазин. Вокзальная, 9». Кто-нибудь помнит в этом доме букинистический магазин, а? Это ведь совсем недалеко...

Среди нас было достаточно библиофилов, но ни один так и не смог вспомнить на этой улице не то что букинистического, но и просто книжного магазина. Решив, что мы достаточно поразмышляли над вещью, уточнить которую прямо сейчас не можем, заговорил Джонатан.

— Жаклин не права, кстати, — он взял в руки потрепанный томик. — От доброго отношения книги жизнь очень даже может зависеть. Вы не замечали, что когда читаешь перед сном, то в насквозь знакомой и любимой книге могут появиться совсем другие слова и события? В тот момент, когда еще не осознаешь, что заснул над открытой книгой?

Все снова задумались, вспоминая...

— Слушай, а ведь точно! — воскликнул Донован. — Лежишь, мучаясь от бессонницы, и пялишься на знакомые страницы. И в какой-то момент буквы плывут и даже складываются в совсем другие слова! Я, помниться, очень жалел всегда, что ни разу не смог запомнить ту бредятину, которую увидел на страницах знакомых книг перед сном.

— Да-да, именно об этом я и говорю, — продолжил Джонатан. — Давайте пофантазируем. Допустим, приятель сегодняшнего незнакомца долго искал эту книгу, и когда, она наконец попала в его руки, он забросил все дела и уткнулся в заочно обожаемые страницы. Книга Лавкрафта — барышня капризная, она не всякому дается. Обычно, если так происходит, мы просто откладываем ее в сторону, и она пылится себе на полке — непонятая, одинокая и неопасная. Если бы мы идеально разбирались в творчестве Говарда Лавкрафта, то мы бы без труда набросали портрет идеального читателя, с точки зрения этой книги. Но на самом деле это неважно, а важно то, что предмет нашего фантазирования был совершенно не такой, каким мечталось книжице. Скажем, он какой-нибудь менеджер среднего звена, не чуждый, в общем-то, чтения, но отнюдь не настоящий поклонник литературы. Однако для того, чтобы в обществе себе подобных быть персоной популярной, необходимо иметь какой-нибудь необычное хобби. Гольф в наших широтах непопулярен, для сквоша, скажем, у него не хватало здоровья, для выращивания бонсаи — терпения. Вот и появилось это тщательно взращенное и выпестованное хобби — букинистическая литература. Кто-то крутит пальцем у виска, кто-то нет, но человека увлеченного все так или иначе уважают. Книжка за книжкой — и у него в самом деле появилась некая страсть к его занятию и, разумеется, желанные экземпляры его коллекции.

Фамилию Лафкрафт он услышал в комплекте со словом «Некрономикон» — вещью впечатляющей и страшненькой. Так и началось хобби в хобби. Он стал с удвоенной силой выискивать по букинистическим лавкам книги с вожделенной фамилией на обложке. Собрал все, которые у нас издавались, и даже несколько зарубежных экземплярчиков. Но вот одна книга упорно не давалась ему в руки. Он искал ее несколько месяцев, за это время его библиотека пополнилась на несколько десятков новых сомнительных раритетов. И вот однажды, когда они с другом шли по знакомой улице, на глаза ему попался совершенно незнакомый магазин. Он потащил туда друга и вдруг, о чудо! — она, книга его мечты. В результате он несколько дней не выпускает ее из рук, читает раз на десять, таскает с собой на работу, хвастается всем встречным-поперечным. Однако книга его энтузиазм не разделяет. Сначала она снисходительно принимает его восторг, потом устает от его внимания, и в конце концов начинает вредить. Между сном и явью вместо знакомых слов, уже почти вызубренных наизусть, появляются новые — про веревку, крюк от люстры, эстетику качающегося под потолком трупа... И все заканчивается плачевно для нашего менеджера среднего звена, букинистического библиофила, до самой смерти влюбленного в творчество Лавкрафта.

Все молча восхищенно внимали гладкой речи Джонатана.

— Да-а-а, — протянул Стефан. — Теперь я просто не хочу узнавать, как оно было на самом деле...

— Брррр, — передернула плечами Жаклин. — Не буду больше читать перед сном. А то мне мой любимый женский роман расскажет про красоту пустого стеклянного пузырька, выпадающего из мертвой ладони...

Мы поговорили еще чуть-чуть, попили чаю, посмеялись над каким-то анекдотом для разрядки и стали расходиться. Джонатан выходил последним.

— Как красиво ты рассказывал, — сказала я уже на пороге. — Можно было подумать, что ты говоришь о чем-то тебе полностью известном.

— Я рассказывал про своего дядю, — тихо произнес он. — Он повесился три дня назад. Только не говори никому, ладно? ***** Никогда у меня не получалось спать до обеда, даже в среду. Каждый раз я пытаюсь закрыть глаза и досмотреть сон, но он бесследно исчезает, словно издеваясь. И я поднимаюсь и брожу по квартире словно сомнамбула. Или продолжаю валяться в постели. Сегодня я решила пойти погулять. Почему-то поздняя осень мне нравилась, я даже летним вечером меньше люблю гулять по улицам города, чем промозглым осенним днем. «Надо теплее одеваться», — ухмылялась я в ответ на удивления моим странным вкусам.

Я шла по улице Вокзальной. Дом номер девять давно остался за спиной. Я старательно обошла его со всех сторон и не нашла там никакой букинистической лавки. Впрочем, я была не удивлена. К этому моменту я уже устала строить версии насчет того, подстроил всю эту историю Джонатан или так получилось само собой и пришла к выводу, что спрашивать все равно не буду, пусть все останется как есть.

Я прошлась по магазинам, заглянула к подруге и отправилась обратно домой. День уже клонился к вечеру, город накрыли сумерки. Я возвращалась тем же путем, вороша ногами пожухшие и уже совсем не праздничные листья, до которых еще не успели добраться дворники, и ни о чем не думала. Проходя мимо девятого дома, я подняла глаза, даже не знаю зачем — ведь несколькими часами раньше я этот дом разве что не обнюхала. «Читатель — читателю. Букинистический магазин» — значилось на одной из вывесок...

КЛАДБИЩЕ ДЕТСКИХ ИГРУШЕК

Все женщины делятся на два типа — одни способны вести домашнее хозяйство, а другие нет. Несомненно, я принадлежу ко второму. Я уже довольно давно это поняла, и не пытаюсь сделать вид, что я великолепная хозяйка. Обычно я ограничиваюсь чисто косметическим наведением порядка, а все вещи, которые лежат как-то не так, просто зашвыриваю в шкаф, с глаз долой. Ну и разумеется, периодически наступают моменты, когда все эти завалы приходится разбирать. На этот раз мое желание разложить все по полочкам и выбросить хлам выпало на утро вторника. Я резонно рассудила, что это никакая не проблема, потому что было все лишь раннее утро, и до вечера я вполне управлюсь.

Все подобные мероприятия изрядно затягиваются по причине того, что в свое время с глаз долой были убраны разные письма, бумажки, тетрадки с какими-то записями, которые всегда интересно полистать — в них спрятаны кусочки воспоминаний, до систематизации которых в свое время не дошли руки. В результате, вся моя вторничная уборка свелась к тому, что я сидела посреди кучи всякого хлама и зачарованно перебирала всякие пожелтевшие бумажки с буквами. Пока наконец не сообразила, что время близится к вечеру, скоро придут гости, а квартира моя представляет собой какое-то кладбище ненужных предметов. В общем, как я и опасалась, я снова быстро распихала все по углам и принялась готовиться к вечерним вторничным бдениям. Все предметы заняли должные места, оставалось дождаться моих полуночников и подумать о предмете сегодняшнего разговора на тот случай, если все явятся с ясными глазами и пустыми головами.

Итак, я задумалась. В голову пока что ничего не приходило, кроме старой истории с перепутанным адресатом. Из-за дурацкого совпадения моей двоюродной сестре принесли толстенное подробнейшее письмо, она долго пыталась сообразить, кто же это ей пишет, тем более что в тексте упоминались знакомые, пока не выяснилось, что послание было предназначено не ей. В общем-то, несмотря на трагические последствия, ничего мистического в этой истории не было — девушка, которой письмо было написано, порезала себе вены, а потом умерла в больнице. Так что история эта годилась скорее на то, чтобы рассказать ее в ходе разговора. Если вдруг будет затронута тема писем. В общем, придется надеяться на гостей, раз самой ничего в голову не приходит. И стоило мне об этом подумать, как раздался первый за этот вечер звонок в дверь.

— Приветствую всех собравшихся и объявляю сегодняшнее заседание открытым, — я медленно оглядела лица сидящих за столом, с надеждой ожидая, что кто-нибудь что-нибудь все-таки скажет. К счастью, надежды мои оправдались, и вперед подался Стефан. Все повернулись к нему и приготовились слушать. Он вообще-то довольно редкий оратор. Во всяком случае, я не припомню, чтобы он попросил слова в самом начале заседания.

— Собственно, я даже не знаю, история ли это, — начал он. — Сначала хочу спросить благородное собрание, наблюдал ли кто-нибудь из вас за детьми?

Публика недоуменно нахмурилась, вспоминая. За себя я могла совершенно точно это сказать — нет, у меня как-то не сложились отношения с детьми, так что я стараюсь за ними особенно не наблюдать. Тем временем Стефан продолжил:

— Вообще-то я тоже до поры до времени не обращал на них внимания. Так, привычное дело, бегают во дворе какие-то пацаны и девчонки, играют в каких-нибудь казаков-разбойников или там, в прятки, ну как мы в детстве. Но однажды я увидел очень странную картину. Процессия ребятишек, строго парами, у каждого в руке маленький огрызок церковной свечки, передние четверо несут большую картонную коробку, выкрашенную в красный цвет. Меня озадачило столь незаурядное зрелище, и я решил проследить, куда и зачем они идут. Я даже забыл, куда шел сам, кстати. Да, кстати, детишки были возрастом где-то от восьми до двенадцати лет.

Я шел за детьми, стараясь не выдавать своего к ним интереса. Через некоторое время я понял, куда они идут. Неподалеку от нашего дома есть большой заросший кустами пустырь. Мы в детстве тоже туда бегали, чтобы вдали от глаз взрослых пожечь костер, поговорить на серьезные и важные темы, поиграть во что-нибудь... Так что у меня было преимущество — я хорошо знал это место и знал, откуда за ним лучше всего наблюдать. Дети остановились, поставили коробку и начали деловито и слаженно суетиться — двое мальчишек достали из кустов лопатки, девочки начали расстилать на земле большие лоскуты ткани. Потом кто-то достал спички, и все стали зажигать свои маленькие свечки. Они выстроились кругом, и старший мальчик начал что-то говорить. Речь его была недолгой, он запустил руку в коробку и достал оттуда куклу. Простую пластмассовую игрушку. Он положил ее на один из кусков ткани, и одна из девочек стала ее заворачивать. Завернула и отошла в сторону, вытирая слезы, как я понял. Потом к кукле подошли два мальчика, торжественно ее подняли, а затем опустили в яму. Судя по всему, могилы были выкопаны заранее. Девочка, которая заворачивала куклу, кинула первую горсть земли. Затем по очереди то же самое сделали все дети. Следом наступила очередь мальчиков с лопатами. Они сноровисто закопали яму, выровняли холмик и выпрямились. Очевидно, снова заговорил старший, и все принялись его слушать. Когда его речь закончилась, он снова наклонился к коробке и достал из нее большого плюшевого медведя. И снова ритуал повторился, только заворачивал его в тряпку какой-то мальчик. Всего похороненных игрушек было восемь. Когда последняя была предана земле, дети стали устанавливать на могилы доски-памятники... Потом поставили свечки на свежие холмики, снова построились в процессию парами и ушли.

Я стоял, чувствуя себя не лучшим образом... Я не помнил таких игр из своего детства. Нет, мы конечно принимали участие в похоронах хомячков или попугайчиков, но это было совсем другое. У меня все, пожалуй.

История нас озадачила. Насколько я знала, ни у кого из присутствовавших не было детей подходящего возраста, чтобы он мог выступить экспертом, так что нам, как всегда, остались домыслы. Жаклин поежилась:

— Знаете, мне всегда казалось, что дети знают гораздо больше, чем кажется... Или даже нет, не так... У них есть какие-то свои источники знаний, они видят в этом мире то, чего мы не видим. Но не факт, что этого нет...

Мигель поднялся из своего кресла и вышел на середину комнаты.

— Иду я как-то по улице вдоль гаражей. На одном из гаражей сидит мальчик лет семи, а на земле валяется пластиковая бутылка. «Дядя, подай бутылку», — попросил мальчик. «А что будет, если не подам?» — поинтересовался я. «Ничто», — ответил мальчик... Бутылку я подал, кстати...

— У детей бывает очень странный взгляд, — проговорила Энн. — У моей подруги есть дочка, ей года три, кажется. Периодически подруга просит меня с ней посидеть, и я ей не отказываю в такой мелочи. Однажды я провела с ней весь день, и пока пыталась ее усыпить, заснула сама. Проснулась от странного ощущения, как будто на меня кто-то смотрит. Я проснулась и встретилась глазами с ребенком. Она молча разглядывала меня с очень странным, если не сказать страшным выражением лица. Я чуть не закричала, честное слово. Она как будто размышляла как меня... съесть. Не знаю, о чем она думала, но под этим ее взглядом я почувствовала себя едой. Может спросонок показалось, конечно. Она поняла, что я проснулась, вскочила, заулыбалась, залопотала, и наваждение пропало.

Мне не хотелось бы думать, что дети — это какая-то другая цивилизация, мрачной тайны которой нам не постичь. Все-таки все мы когда-то были детьми, и все любили, помимо всего прочего, страшные сказки...

— Знаете, — тихо заговорила я. — Мы с вами занимаемся тем, чем все остальные люди занимаются только в детстве. Мы собираемся по ночам и рассказываем страшные истории. Разве вы не помните? Про всякие гробы на колесиках, привидения, черные руки... Помнится, у нас всегда ценились рассказчики, которые могли напугать наиболее качественно, до ватных коленок и холодного пота. Самое яркое впечатление в те времена на меня произвела история про пустые глаза... Я уже не очень помню, в чем был ее сюжет, что-то про мужа с женой и какую-то другую женщину. Зато хорошо помню концовку. Там мужчина спрятался в шкафу, а когда шум в комнате стих, он решил посмотреть наружу через замочную скважину. И увидел, что на него оттуда смотрит пустой глаз. Пустой значит белый, без зрачка и радужки... Может быть, современные дети тоже находят способы вместе бояться, только воплощают свои страшные фантазии в жизнь?

Честно говоря, мне просто хотелось себя успокоить. При воспоминании о пустых глазах у меня до сих пор по коже бегут мурашки, не знаю уж почему... Наша беседа продолжалась. Оказалось, что почти все в детстве слышали или сами рассказывали страшные сказки, о чем и спешили поведать, наверное, чтобы не представлять себе воочию картину, как дети хоронят свои игрушки. Заседание завершилось, ничего сверхъестественного не произошло.

*****

В среду утром меня разбудил телефонный звонок. Папа звал меня принять участие в каком-то семейном торжестве. Не могу сказать, что я частый гость в доме своих родителей, но когда меня специально зовут, я не отказываюсь. Вот и сейчас я собралась и поехала на другой конец города, предчувствуя очередные упреки в том, что до сих пор не обзавелась детьми, приличной работой и занимаюсь не пойми чем. Хотя я уже привыкла к этому, пожалуй.

— Хо-хо, какие люди! — громко заявил мой младший брат, открывший дверь. Месяц назад ему исполнилось двенадцать лет. — Ну заходи, раз пришла!

— Привет, оболтус, — я сняла пальто и повернулась к брату, внимательно изучая его лицо. — Как жизнь молодая?

— Лучше всех! — важно отчеканил он и стремительно убежал вглубь квартиры. Он теперь занимал комнату, которая когда-то принадлежала мне.

— А где родители? — спросила я.

— В магазин ушли, скоро придут, — ответил он. — Да ты проходи, не стесняйся, я тебя не съем! — И демонически захохотал. Мы никогда не были особенно дружны. С чего бы, я ведь больше чем вдвое его старше? И вдруг я заметила предмет, который меня смутил: рядом с вешалкой стояла большая картонная коробка, покрашенная красной акварелью. Совпадение?

Я вошла в гостиную, где был уже сервирован стол для семейного торжества, но никого кроме брата и меня, похоже, дома не было.

— Скажи, а зачем вы хороните игрушки? — зачем-то спросила я.

— Они же мертвые, — ответил брат, нисколько не удивившись моему вопросу.

— Что значит мертвые? Они просто не живые...

— Это одно и то же, — брат задрал подбородок и снова захохотал. — Они не двигаются, не едят, не пьют и не разговаривают. Значит они мертвые. А мертвых положено хоронить, им среди живых не место.

Я молчала в недоумении. Аргументы были железные, придраться к ним было трудновато...

— Кресла, столы и шкафы тоже не едят и не разговаривают, но их же не хоронят, — сказала наконец я.

— Когда умер дедушка, я предложил родителям набить из него чучело и посадить в кресло в кабинете, — брат пристально посмотрел мне в глаза. — Они в ужасе замахали на меня руками и закричали, что мертвых нужно хоронить или кремировать. Они сами сказали, что мертвые не едят, не двигаются и не разговаривают. А я не понимаю, почему бы не посадить чучело дедушки в кресле и чем это отличается от фотографии на стене. Мы бы так не скучали и не расстраивались, если бы каждый день его видели после его смерти. Оказалось нельзя. А игрушки с самого начала мертвые, значит их положено хоронить.

— Ты сам это все придумал? — прищурившись, спросила я. У меня возникло одно недоброе подозрение...

— Мы сначала обсудили это с Вилли.

— Это еще кто такой?

— Он сказал, что знает тебя, — брат снова захохотал, вскочил с дивана и убежал в свою комнату. Продолжать разговор мне не хотелось — во-первых, мне не нравилась манера брата ржать во время разговора, а во-вторых мне не понравилось упоминание про Вилли.

Я отступлю немного от повествования и расскажу одну почти забытую историю из детства. Мы с лучшей подружкой как-то решили, что станем писательницами, когда вырастем. Но готовиться к этому важному событию решили раньше. Кто-то из взрослых знакомых посоветовал вести дневник, чтобы научиться писать каждый день. Моя подруга так и сделала — она стала ежедневно записывать свои мысли, рассказывать письменно про друзей-подруг, описывать свою настоящую жизнь. А мне не хотелось писать про себя, потому что я была очень скрытным ребенком. Мысль о том, что дневник попадет кому-нибудь в руки, приводила меня в ужас. Тогда я стала вести дневник Вилли. Он был очень странным человеком, и с ним все время происходили страшные и странные вещи. Я старалась вывернуть наизнанку все, о чем думала, вложить в голову Вилли все свои страхи и фантазии, придав им гротеск и приукрасив. Как умела в свои одиннадцать лет, конечно. Потом это как-то закончилось, и куда делся дневник Вилли, я не знаю. Теперь вот он снова появился. Однако на сей раз в жизни моего брата. Не помню, писала ли я там про похороны, кстати...

— Эй ты, оболтус! — крикнула я. — Ты нашел дневник Вилли?

— Какой еще дневник? — ответил мой брат из своей комнаты. Но очевидно он не нуждался в ответе, потому что в следующий момент из-за его двери заиграла громкая музыка. Пришлось довольствоваться предположением, что он мне просто не хочет говорить, что копался в моих вещах.

Родители вернулись из магазина минут через сорок. Мама сразу же подключила меня к приготовлению праздничного ужина, параллельно сообщая, что в гости сегодня придут те и эти, в общем, знакомые все лица. Семейные торжества — вещь неизменная...

Когда закончились разговоры о политике, анекдоты, футбол, магазины, «а кем ты работаешь?», «много ли платят?», «когда же ты родишь нам внука?» и гости разошлись восвояси, и родительский дом погрузился в сон, я решила во что бы то ни стало найти старую тетрадь с дневником Вилли. Почему-то мне казалось, что именно в нем все дело, и бред про чучело дедушки именно оттуда.

Когда я переехала от родителей в отдельную квартиру, оставшиеся дома мои вещи были аккуратно сложены в ящик и засунуты на антресоли. Я была уверена, что их до сих пор не выкинули. Разумеется, так оно и оказалось. Я включила на кухне свет и принялась разбирать разные блокноты, альбомы, бумаги и тетрадки. Вот эти несколько уцелели еще со школы... Вот блокнот с набросками статей... В этой тетрадке стихи — мои и чужие. Я пробежалась по ним глазами и улыбнулась. Мне кажется, что в определенном возрасте все пишут стихи, но далеко не все становятся поэтами. Вот и я не стала. А эти несколько толстых тетрадей — университетские лекции. Альбом с рисунками. Старые фотографии. Открытки. Листочки с какими-то набросками. Письма. Вот она.

«Дневник Вилли. 1 декабря. С этого дня я буду записывать здесь все, что со мной происходит. Зачем? Не знаю еще, но все так делают, а значит зачем-то это нужно, может быть я пойму позже. Меня зовут Вилли. А если точнее, то это я себя так называю, потому что не хочу, чтобы тот, кто это прочитает, знал мое настоящее имя. Мне одиннадцать лет, я живу в старом доме на окраине города Покровска. Этот дом построен в давние времена, но долгое время в нем никто не жил, потому что прежних хозяев зарезали. Милиция убийц поймать не смогла, поэтому дом стоял пустой. Совсем недавно дом отдали моим родителям. Остальное напишу позже».

Да, это был он. Старые страницы, исписанные моим ровным и чуть угловатым почерком. Я листала его страницы и вспоминала. Почему я придумала именно Вилли?

«4 января. Новый год — дурацкий праздник. Почему-то все мои одноклассники восторженно его ждут. Ну да, Дед Мороз принесет всем подарки. Про Деда Мороза все врут, это все понимают, но все равно эту байку продолжают поддерживать. Я люблю черное, а блестящее и белое не люблю. Поэтому зима — это самое ненавистное мне время года. И Новый год...»

Вилли я придумала назло, это я точно помню. Моя подружка начала вести дневник на несколько дней раньше меня, и когда она мне прочитала все эти записи очень хорошей девочки про своих замечательных подруг, про любимую школу и обожаемые книжки, мне стало скучно на первых строчках. Я решила, что буду писать какой-нибудь другой дневник. Если уж я буду врать на его страницах, то пусть это не будет похоже на кукольный бред. подумала я тогда.

«16 марта. Мне нравится ходить на похороны родственников. Когда кто-то умирает, сразу же собирается орава каких-то малознакомых людей, которые приторно плачут, приторно умиляются тому, как я вырос, приторно жрут поставленное на стол и приторно пьют водку из стаканов. На похоронах все такие приторно лживые и так радуются, что в гробу лежат не они, что мне хочется смеяться. И еще я их всех ненавижу».

Были ли мысли Вилли моими, я не помню. Мне кажется, что нет. По-моему, я придумывала их полностью, не могла же я быть таким злобным ребенком...

«12 июня. Вчера я смотрел, как пацаны поймали крысу и гоняли ее палками по двору. Дураки, они ведь чувствовали себя по-настоящему жестокими. Они просто не знают, что такое настоящая жестокость».

Вообще-то я всегда считала, что память у меня неплохая. Детство свое я большей частью помню хорошо, но времена, когда я вела дневник Вилли, я почти не помню. Они словно подернуты какой-то дымкой. Я совершенно забыла, что, когда и почему я писала.

«2 сентября. Школа похожа на муравейник, где всех нас делают похожими на муравьев. Чтобы все мы потом по команде тащили бревно или червяков в общие закрома. И потом жрали одинаковую гадость. И вообще не возникали и думали одинаково по любому поводу. Город тоже похож на муравейник. И земля похожа на муравейник, я уверен, хоть и не видел ее со стороны. Кто-то делает нас похожими на муравьев, а мы как дураки подчиняемся».

В чем-то Вилли несомненно был прав, только как-то уж очень он озлоблен на этот мир и людей в нем живущих. Я не нашла ни одной записи, где было бы написано хоть что-то хорошее. Но самое интересное ждало меня в конце.

Другим почерком — крупным и неровным было написано еще кое-что:

«Я снова здесь, и у меня появились новые мысли. Вчера я был в мастерской чучельника и видел там разных неподвижных, но почти как живых зверей и птиц. Я сразу подумал, что вместо того, чтобы закапывать людей в землю, где их сожрут черви и от них не будет никакой пользы, нужно набивать из них чучела. Тогда не о чем будет рыдать на похоронах — ведь чучело бессловесного дяди или дедушки будет еще лучше, чем дедушка настоящий — его не нужно будет слушаться, он не будет ругаться и брюзжать и портить всем настроение...»

Это точно писала не я, хотя не похоже, чтобы эту тетрадь с самого дна коробки хоть кто-то доставал. Неужели Вилли существует на самом деле? Я зябко поежилась и посмотрела по сторонам. Потом одернула себя — чего я ожидаю, интересно? Что дрянной мальчишка из моей детской фантазии притаился за холодильником в родительском доме? Я решительно захлопнула пыльную тетрадку и засунула ее себе в сумку. Будет, что рассказать в следующий вторник...

*****

За завтраком я решила более серьезно поговорить с братом.

— Откуда ты знаешь про Вилли? — спросила я, удерживая его за руку, чтобы он в своей всегдашней манере не ускакал и не закрылся в своей комнате. Я готова была даже терпеть его манеру ржать во время разговора, лишь бы узнать о том, откуда в тетрадке появилась новая запись.

— Отпусти меня! — возмутился он.

— Нет, братец, не отпущу, пока ты мне не ответишь, — сказала я. — Я совершенно серьезно.

— Нет никакого Вилли, я все придумал! — почти закричал он.

— Расскажи мне про Вилли! — настаивала я, сжимая его руку все крепче.

— Ай, больно! — взвизгнул брат, потом нахмурился и буркнул. — Ладно... Только ты не смейся, хорошо?

Я кивнула и отпустила его.

— Я придумал Вилли, правда. У нас дневники ведут одни девчонки, а мы иногда подслушиваем, как они их друг дружке читают. Один раз пацаны вытащили у одной девчонки дневник, и мы его по очереди прочитали, — брат прыснул в кулак. — Было смешно и немножко стыдно, потому что она там все время писала про одного пацана, как она его любит и как мечтает, чтобы они поцеловались. Я тогда еще подумал, что пацан тоже мог бы вести дневник, но писать от себя не хотелось, ведь если бы мой дневник кто-нибудь увидел, то меня бы засмеяли. Тогда я решил, что буду как будто писателем, и придумал Вилли. Я не знаю, почему ты так завелась, я ведь просто так брякнул, что он тебя знает, просто чтобы позлить...

Вот так совпаденьице... Мне просто не верилось, что такое может быть.

— Знаешь, братец, это очень странная история, — я открыла свою сумку и достала оттуда старую тетрадь с дневником Вилли. — Когда-то в детстве я решила, что хочу стать писательницей, я придумала Вилли и писала его дневник. Вот смотри.

Брат начал заворожено листать старые страницы.

— Там в конце есть запись, сделанная не мной, — подсказала я.

— Это выглядит так, будто это писал я, — шепотом произнес брат. — Но я, честное слово, ни разу не видел эту тетрадку... У меня есть своя, и я написал в ней то же самое этой осенью, не помню точно когда. Слушай, так ведь это значит, что Вилли существует на самом деле?! Не могли же мы оба придумать одно и то же?

— К сожалению, этот феномен я объяснить не могу...

На этом мы и расстались. Я шла домой и думала, что, наверное, зря я так редко общаюсь с братом, с ним вполне можно разговаривать нормально. И у нас гораздо больше общего, чем мне казалось раньше. Даже Вилли...

*****

Сегодня вторник, а это значит, что вечером придут гости, которые снова рассядутся за круглым столом, покрытым синей скатертью, снова зажгутся свечи, и мы снова будем вести долгие полуночные разговоры. Сегодня у меня было что рассказать, только вот объяснить я ничего не могла...

— Добрый вечер всем, я рада вас видеть сегодня, и сегодняшнее заседание Ордена Ночного Вторника на этом объявляю открытым, — произнесла я. — История, рассказанная Стефаном в прошлый вторник, получила неожиданное продолжение...

Я выложила на синюю скатерть потрепанную тетрадь. Дневник Вилли пошел по рукам, а я рассказывала то, что произошло в минувшую среду и много лет назад.

— Вот так, — закончила я. — Странный ребенок Вилли снова вошел в нашу семью, на сей раз под видом выдумки моего брата. У кого-нибудь есть объяснения или соображения на эту тему?

Все молчали, как я и ожидала. Что же забываем мы, становясь взрослыми? Чья воля двигала моей рукой, а сейчас движет рукой моего брата, выписывая дневник странного малолетнего отморозка Вилли? Это же его злые фантазии воплощали в жизнь дети, хоронившие свои игрушки...

— Все это странно, — сказал Джонатан. — Проще всего было бы предположить, что Вилли — реально существующая персона, которая как-то входит в контакт с детьми... Ты не спрашивала у своих родителей, не вели ли они в детстве дневник Вилли?

Я покачала головой:

— Нет, мне как-то не пришло это в голову. Хотя звучит в чем-то интересно — фамильное привидение...

Все заулыбались, однако Джонатан остался серьезным.

— А он может быть и непридуманным... Представь, что у твоего, скажем, прадеда был приятель Вильям. Плохой мальчик, который умер от какого-нибудь туберкулеза в плохой год. Тогда прадед решил, что не хочет с ним расставаться, и стал писать первый дневник Вилли. Потом он подрос, стало не до того, и Вилли был забыт. Потом твой дед «придумал» Вилли, которого от вашей семьи не отпускали строки, написанные его отцом на бумаге, подкрепленные горячим желанием, чтобы друг не умирал.

Джонатан наморщил лоб.

— Даже не так. Твой дед должен был найти дневник Вилли, прочитать его и продолжить. Потом была ты. А может, до тебя писал дневник Вилли твой отец. Ты его уже просто придумала. Это значит, что он в определенный момент пришел к тебе в голову сам по себе. Ты просто писала разные плохие и очень злые вещи. Сейчас дневник Вилли ведет твой брат. Только теперь он и его друзья воплощают в жизнь его фантазии... Потом...

— То есть ты думаешь, что Вилли с каждой строчкой становится все сильнее и... злее? — спросила я.

— Я просто фантазирую, — пожал плечами Джонатан. Может все было совершенно иначе, данных-то маловато...

Иногда мне кажется, что Джонатан ясновидящий...

НЕ ОБЕЩАЙТЕ ДЕВЕ ЮНОЙ

Сегодня был вторник, и я, ради разнообразия решила побаловать своих гостей вкусным ужином. «Разве сегодня какой-нибудь праздник? — спросите вы. «А разве для праздника обязательно нужен повод?» — отвечу я. Я решила, что гусь с яблоками сам по себе праздник, и отправилась на поиски чудо-птицы еще в понедельник. Мне ведь хотелось найти гуся, а не влипнуть в очередную историю, которые обычно случаются по вторникам. Честно говоря, я много раз пожалела об этой своей идее, потому что решив сделать всем сюрприз, отправилась в мясные ряды одна. Впрочем, это лирическое отступление. Дотащила я вечером в понедельник восьмикилограммовую тушку до своей квартиры и зарылась в кулинарные книги. Опять же, не буду досаждать вам ненужными подробностями, скажу только, что была изрядно удивлена, поняв, что готовится гусь не меньше пяти часов. Итак, вторник. Со всеми кухонными хлопотами, я чуть было не забыла, что мне пора постелить синюю бархатную скатерть, зарядить канделябр новыми свечами и приготовиться к встрече гостей. К счастью, все обошлось, и к моменту прихода первого из них моя квартира уже была готова, кроме того, она была декорирована аппетитными ароматами, доносившимися из духовки.

— Добрый вечер, господа, — традиционно произнесла я. — Рада всех вас здесь приветствовать, и сегодняшнее заседание объявляется открытым. И пусть вас не смущает эта птица посреди стола. С ней не связано никаких страшных тайн или необычных происшествий. Это просто гусь с яблоками, он предназначен нам на съедение.

Гости зашумели, началась радостная суета по разделке гуся и раскладыванию аппетитных кусков по тарелкам, я же внимательно оглядывала лица пришедших. В сущности, уже можно считать, что вторник удался. Во всяком случае, гвоздь программы имеется. Однако на этих радостных мыслях я заметила одно лицо, на котором не было безудержной радости связанной с гастрономическим удовольствием. Хозяин лица был напряжен и словно бы проговаривал что-то про себя. Я мысленно улыбнулась. Итак, долго не посещавший наши заседания сэр Роберт хочет поведать нам какую-то таинственную историю, и сейчас благодарен судьбе, мне и этому гусю за своевременную паузу, которую можно применить для того, чтобы собраться с мыслями.

Когда все кости были обглоданы и разговоры на чревоугодные темы за столом стихли, я снова поднялась со своего места. Однако прежде чем я продолжу рассказ о том заседании, я должна рассказать немного о сэре Роберте. Этот молодой человек (возможно, кстати, самый молодой из всех нас) появился на заседаниях после нашего с ним знакомства в поезде. У меня случаются иногда приступы жажды странствий, и тогда я просто иду на вокзал и покупаю билет до первого попавшегося города. Сажусь в поезд и еду. Просто так, чтобы приехать, побродить несколько часов по незнакомым и непривычным местам и снова сесть на поезд, но на этот раз до дома. Я очень редко знакомлюсь с кем-то в дороге, обычно просто сижу и смотрю в окно на проносящийся мимо меня пейзаж. Но в тот раз меня угораздило взять билет на очень непопулярное направление. Или на какое-то непопулярное время. Во всяком случае, во всем вагоне пассажиров было меньше десяти человек. Моим соседом оказался именно сэр Роберт (тогда его звали иначе, разумеется). В какой-то момент мы разговорились. Просто так, легко и непринужденно. Помнится, речь шла о знаменитых привидениях. Как оказалось, сэр Роберт ехал в деревню, где его отец недавно приобрел дом. Когда ему пришло время сходить, я протянула ему карточку с адресом и телефоном и предложила приходить в любой из вторников. Вот он и пришел. Сначала он бывал у нас регулярно, но потом почему-то надолго пропал. И вот сейчас явился снова. Почему вдруг он стал именно сэром Робертом, я расскажу как-нибудь в следующий раз, это тоже забавная история. Итак, возвращаюсь к нашему столу. Я поднялась со своего места и сказала:

— Господа, мне кажется, что сэр Роберт хочет поведать нам какую-то историю, не так ли? — я вопросительно посмотрела на молодого человека. Он кивнул, но вставать не стал. Я уселась на свое место, и все мы приготовились внимательно слушать.

— История, которую я хочу вам поведать, — осторожно начал сэр Роберт. — Для меня довольно болезненна. Так что я прошу вас быть снисходительными к моей сбивчивости и возможным паузам и неясностям в повествовании.

Все согласно закивали, поощряя сэра Роберта быть с нами откровенным. Тем временем он продолжил:

— Мой отец родился в городе, однако дед мой в свое время пришел из деревни, так что можно считать, что мы крестьянского происхождения, — тут все заулыбались. Глядя на утонченное лицо сэра Роберта, трудно себе представить, что в нем есть хоть капля деревенских кровей. — В прошлом году моему отцу стукнуло в голову, что нам нужна дача. А если точнее — деревенский дом. Наверное, захотелось вернуться к истокам или что-то в этом роде. Решив не изобретать велосипед, отец поехал в ту деревню, из которой был родом дед, и присмотреть там какой-нибудь домик на окраине. Найти таковой за совершеннейший бесценок оказалось очень легкой задачей. Деревня эта была не то, чтобы маленькой, но находилась в стороне от основных транспортных магистралей. Добираться туда надо сначала поездом, а потом на попутке, потому что автобус ходит нерегулярно. Отца это не испугало, потому что у нас есть машина. В общем, этой весной у нас появилась недвижимость в медвежьем углу, чем мы со спокойной совестью могли гордиться.

Сэр Роберт перевел дух, поерзал на стуле и продолжил:

— В общем, этим летом мы поехали осваивать свое новое приобретение. Не буду подробно останавливаться на том, что представляла собой наша усадьба, потому как ничего особенного в ней не было — ну домик и домик, две комнаты, кухня, сени и чердак. Лучше расскажу про деревню. Оказалось, что не такая уж это и глушь, как могло показаться. Народу там жило довольно много, покинутым и заброшенным это место ну никак не вглядело. Имелся даже некоторый... хм... центр. Там стоял магазин, где продавалось все подряд, начиная от кока-колы и заканчивая какой-то одеждой, маленький домик, на котором было написано автовокзал (сколько я его видел, он все время был закрыт на амбарный замок), два коммерческих ларька (один назывался «Василек», а другой почему-то «Бурбон»). Тут же была доска объявлений и несколько лавочек на которых по вечерам собирались какие-то деревенские кумушки. Чуть дальше по главной улице было здание клуба. На нем красовалась фанерная вывеска с яркой надписью «Танцор-диско». По краю сей шедевр оформительского искусства был украшен елочной гирляндой, каковая в темноте мигала своими лампочками. В целом, даже забавно. Деревня наша не производила впечатление медвежьего угла.

Несколько дней мы с отцом были заняты исключительно хозяйственными работам — приводили в порядок домик, чинили крышу сарая, красили, выгребали отовсюду мусор и хлам. Через неделю я решил, что пора бы включиться в культурную жизнь этого поселения, и отправился в клуб.

Сэр Роберт смущенно заулыбался.

— Надо сказать, что городской молодежи в этой деревне практически не было, все местные. Раньше я не сталкивался с подобными мероприятиями, так что мне все здесь было в новинку, начиная от безвкусно накрашенных девиц и заканчивая светомузыкой вековой давности. Я оказался в центре внимания практически сразу — со мной знакомились, расспрашивали, флиртовали... В общем, можно сказать, что культурное погружение удалось.

На следующее утро ко мне в гости заявилась одна из новоприобретенных знакомых, и, в числе всего прочего, сообщила, что послезавтра свадьба — тракторист Митяй (это тот, что играл у клуба на гитаре) женится на Светке (ты с ней танцевал медляк, помнишь?) — и меня тоже туда приглашают.

Собственно, с этого момента и начинается сама история. Деревенская свадьба запомнилась мне очень плохо. Я помню, что там было очень много народу, что стол стоял в брезентовом гараже и что пили мы какую-то ужасную бормотуху. Помню лицо старого деда, который, наливая мне очередную порцию в стакан, рычал мне в ухо: «Михалыч гнал, с ног сшибает почище оглобли!» Я вроде даже подрался с кем-то, но не уверен, что мне это не приснилось. Проснулся я на сеновале с адской головной болью. Как я туда попал, категорически не помню. Я был... хм... не совсем одет, и рядом со мной, накрывшись кислотно-синтетическим покрывалом, обреталась какая-то девица, лицо которой мне было смутно знакомо. Мне было ужасно стыдно за вчерашний день, и я решил тихонечко и незаметно покинуть это место. Я осторожно сполз с сеновала и на нетвердых ногах отправился домой. По дороге я заметил, что руку мою украшает браслет. Это была косичка из пожухшей травы. Я сорвал ее и бросил на дорогу, не придав этому никакого значения.

Эта девушка пришла на следующий день. Теперь я разглядел ее повнимательнее, она была невысокого ростика, пухленькая, с обесцвеченными волосами, веснусчатым круглым личиком, в целом миловидная, но далеко не красавица. Она принесла молока, творога и сметаны и стала по-хозяйски накрывать на стол. Я скованно смотрел на это все, боясь подумать то, что приходило в голову и избегая вопросительных взглядов отца. В конце концов, я не выдержал, утащил ее в сени и спросил прямо: «Ты зачем пришла и почему так себя ведешь?» Она удивленно вскинула бесцветные брови и округлила глаза: «Это как же? Ты ведь пообещал на мне жениться! Еще до того, как мы на сеновал пошли, и все это слышали!» Я вздохнул. К сожалению, я не мог ни подтвердить, ни опровергнуть ее слова. Я на этой свадьбе был в таком состоянии, что легко мог черта лысого пообещать привезти для местного зоопарка, не то, что жениться... «Послушай, Мария, — осторожно начал я. — Ты же понимаешь, что я был невменяем вчера... Я совершенно ничего не помню...» «Это как это так не помнишь? — она уперла руки в боки. — Я поймала букет невесты, а ты заявил, что замуж я выйду только за тебя и ни за кого больше! А потом еще заставил на чердак залезть и в окно выглядывать, чтобы ты мог мне серенаду спеть, этого ты тоже не помнишь? А как с Дрюней из-за меня подрался, помнишь? И на сеновале что вытворял...» Тут ее щеки залились легким румянцем. Хотите верьте — хотите нет, но я действительно ничего этого не помнил. После очередной моей попытки дать откат своим невменяемым обещаниям, она разозлилась, и разговор наш плавно перетек в свару. Я устал спорить с этой, простите, дурищей и сказал, чтобы она выметалась из моего дома, чтобы духу ее здесь не было. И добавил, что приличные девушки с парнями на сеновал не ходят, а на гулящей я жениться не намерен. Она гордо вскинула голову и пошла к дверям. На пороге обернулась и заявила: «Ты еще меня вспомнишь! На коленях приползешь замуж меня звать!»

Сэр Роберт замолчал и опустил глаза. Мы молчали, не пытась ничего спросить или добавить. Насколько я знала, абсолютное большинство из нас не вкушало деревенской романтики. Тем временем сэр Роберт собрался с духом и продолжил:

— Через два дня у ворот нашей «усадьбы» меня ждала делегация из пяти человек во главе с Митяем. «Эй ты, хлыщ городской, иди сюда, разговор есть!» Я вышел, и уже через минуту понял, что сделал это зря, потому что разговор был вовсе не на словах. Они пришли меня бить, — сэр Роберт грустно усмехнулся. — Что, собственно и сделали без особого труда. Первый удар я пропустил. да и вообще не особенно силен в уличной драке... Они ничего мне не сломали. Просто отмутузили от души. Это я вам скажу больно и очень обидно... Потом Митяй сплюнул и сказал: «Пошли, братва. Думаю, он все понял». На следующий день, надев шляпу и темные очки, я уехал в город, дав себе слово, что ни под каким предлогом не соглашусь ехать больше в этот медвежий угол, что бы там отец не говорил. К тому же мне все равно придется рано или поздно с ним объясняться...

Прошел месяц, и в душу мне стало закрадываться смутное беспокойство и тоска. Я стал плохо спать, у меня пропал аппетит и меня стала мучить совесть. Мои мысли все время возвращались к той девушке, Марии. Ее образ начинал маячить перед моим внутренним взором, стоило мне закрыть глаза. В ночи, мучаясь от бессонницы, я вел с ней долгие воображаемые беседы, старался выпросить прощения. Мне стало мучительно хотеться ее увидеть... Я не понимал, что со мной происходит... Ничто больше не вызывало у меня интереса, ничем не хотелось заниматься. Я вяло отшучивался, когда мне звонили друзья и пытались куда-то вытащить, от меня ушла девушка... Не то, чтобы у нас была сильная любовь и серьезные отношения, просто так, факт... Я думал, что это пройдет, я категорически не хотел ехать в эту деревню! Но с каждым днем становилось только хуже. Мария начал мерещиться мне на фотографиях, на улице среди прохожих и даже дома. Я стал медленно погружаться в какое-то болезненное оцепенение... Она приходила, начинала расставлять тарелки на столе, что-то говорила... потом я встряхивал головой, и наваждение исчезало. Я снова был один. Что-то неудержимо влекло меня туда, в эту треклятую деревню к этой идиотской девице. В один из таких смутных дней ко мне пришла одна моя старая подруга. После нескольких минут разговора, она посмотрела на меня внимательно и сказала: «Э, брат, да тебя же приворожили! Ну-ка расскажи-ка мне все!» И я начал рассказывать ей то, что вы уже слышали. Она выслушала меня, покачала головой и тихо сказала: «Тебе надо к какой-нибудь бабке, чтобы она сняла этот приворот. А то ты так совсем зачахнешь».

Я листал газеты с объявлениями разнообразных колдунов, к парочке даже сходил. Но ничего не изменилось — либо приворот был слишком силен, либо колдуны городские сплошь шарлатаны. У меня не оставалось выбора. Я поехал к Марии. Когда я ее увидел, у меня внутри словно что-то взорвалось. Мир расцвел яркими красками, я заулыбался как дурак... Она же встретила меня крайне неласково: «Чего тебе надо, хлыщик? — презрительно сказала она. — Замуж пришел звать?» Не веря себе, совершенно не понимая, что я делаю, я сказал: «Мария, прости меня! Я люблю тебя, выходи за меня замуж!» Мне хотелось заткнуть себе рот, я ненавидел себя за эти слова, но совершенно ничего не мог с собой поделать. Она же стояла, подбоченясь, и радостно смеялась. А мне... Мне было все равно, что она говорит, что делает, мне хотелось находиться рядом с ней, я хотел ее до безумия, я обожал ее... Она вытолкала меня за порог и прокричала вслед: «И чтобы духу твоего здесь больше не было!» Я вернулся в наш дом. Отец уехал по делам в город, так что я был один. Разумом я понимал, что ловить здесь нечего... Хотя о чем это я?! Я в страшном сне не мог себе представить себя женатым на этой деревенской красавице. Однако каждая мысль об отъезде отдавалась таким уколом боли в голове... Да что там, мне каждый шаг от ее дома давался с трудом. Я лежал на диване в нашем доме и старался ни о чем не думать. Мне было плохо. Мне казалось, что если я не буду рядом с Марией, я умру. Если буду — тоже умру. Знакомо вам что-нибудь подобное?

Все сидевшие за столом синхронно покачали головами. Неподвижной осталась только Жаклин. Впрочем, с ней понятно — она тоже когда-то подверглась магической атаке. Остальные же про магию знали только то, что она может быть... Сэр Роберт закрыл глаза и потер руками виски.

— Так прошло несколько дней. Я лежал, тупо глядя в потолок, и ни о чем не думал. Сколько дней — не знаю. Может быть, два, а может — неделю. Несколько раз я порывался встать, снова пойти к дому Марии, чтобы хотя бы увидеть ее... Но я насильно останавливал себя, и возвращался к растительному бытию. В одно из моих пробуждений из небытия, я увидел, что у кровати моей кто-то сидит. Когда я сфокусировал взгляд, я понял, что это Дрюня. Помните, тот парень, с которым я якобы подрался из-за Марии на свадьбе? Он увидел, что я проснулся и начал разговор: «Ты... это... того... Оживай, пожалуйста... Меня к тебе дядька мой прислал...» «Что?» — недоуменно пробормотал я. «Тут такое дело, — Дрюня наморщил лоб. — Тебя бабка машкина присушила. Дядька сказал, что сам ты не выкарабкаешься. Вставай и пошли». Я поднялся с дивана и понял, что одеваться мне не надо, потому что я и не раздевался. Дрюня взял меня за локоть и повел. Шли мы, кажется, долго. По дороге Дрюня сбивчиво рассказал мне, что у Марии есть двоюродная бабка, ведьма. Ее в деревне не любят, но человек она полезный. Хворь какую вылечить, удачу в дом привести... В прошлый раз Машка тоже присушила городского парня. Он умер. Взял и спрыгнул с сарая на вилы. «Сука она, Машка, — подытожил Дрюня. — За деревенского она замуж не хочет, хвостом только крутит, а городские на нее не зарятся». Тем временем мы дошли. Это был большой дом на окраине, добротный такой домина. Дрюня меня шепотом наставлял: «Дядька мой мужик суровый, но ты его не бойся, он тебя сам позвал, значит, точно поможет». «А чем он занимается?» — автоматически спросил я. «Кузнец он, — шепотом же ответил Дрюня. — Хороший кузнец. Ему кладбищенские оградки из города заказывать приезжают...»

Я вошел. В комнате было темно, ставни закрыты. На столе горела керосинка. В дверях меня встретил здоровенный светловолосый детина лет тридцати-сорока с могучими руками и безбородый. Он мрачно взглянул на меня и кивнул на стоящий посреди комнаты табурет. Я сел. Он буркнул: «Рассказывай!» И я снова повторил все то, что сейчас рассказываю вам. Когда я уже почти закончил, он вдруг начал что-то бормотать себе под нос. «Что?» — переспросил я. «Молчи!» — рявкнул кузнец. Я просто сидел и смотрел. Он слегка раскачивался и продолжал бормотать что-то. Я не мог разобрать ни слова. В какой-то момент мне начинало казаться, что лампа горит ярче, потом свет потускнел, а теней на стенах прибавилось... Потом перед моими глазами все поплыло, тут кузнец поднялся со своего стула во весь свой немаленький рост и без замаха, но очень сильно ударил меня в лоб. Я отлетел, ударился затылком об стену и потерял сознание. Я пришел в себя от голода. Желудок просто судорогой сводило, я такого уже давно не чувствовал. Я поднялся с лавки, еще не понимая, где я и что со мной, и увидел, что на столе лежит буханка хлеба, вареная картошка, несколько яиц и банка с молоком. Нимало не смущаясь, я набросился на все это и сожрал (по-другому даже не скажешь!) за считанные минуты. После этого в голове моей прояснилось, и я вспомнил все. Я огляделся, обошел все комнаты немаленького дома кузнеца, но не нашел никого. Нашел я хозяина дома во дворе, где он отдавал указания двум своим работникам. Он повернулся ко мне и сказал: «Уезжай в город. Ешь побольше. Думай поменьше». Я попытался, было, его поблагодарить, спросить, не нужно ли ему чего, но он не пожелал меня слушать, отвернулся и ушел. Ну и что мне оставалось делать? Я пошел к своему дому.

В этот же день я уехал в город, набирать свои потерянные пятнадцать килограммов. В это же время отец вернулся в деревню, так что разговора у нас опять не получилось. Мне было необыкновенно легко. Я чувствовал себя выздоровевшим от тяжелой болезни. Через две недели приехал отец. У нас был долгий и серьезный разговор. Я не стал рассказывать ему про кузнеца, про ведьму и прочие мистические вещи. Отец у меня скептик, он все равно бы не поверил. Я рассказал, что на сеновале от Марии подхватил сифилис, каковой и лечил все это время. А не рассказывал, потому что стыдно было... В конце нашего разговора отец рассказал всякие деревенские новости. В числе всего прочего он сообщил. что у Марии умерла бабушка. В ту самую ночь, которую я провел в доме у кузнеца...

Мы поняли, что история сэра Роберта подошла к концу. Не знаю, как кого, а мена она просто заворожила. Мне всегда казалось, что в деревне магия — это что-то само собой разумеющееся, привычное... Может быть, и правильно казалось...

— Мда, тяжело же тебе пришлось, — произнесла Энн.

— Какой ужас — бросился на вилы... — прошептала Фиона. — Неужели это возможно? Какая-то бабка поколдовала, а человек умер...

— Никогда не поеду в деревню, — сказал Мигель. — Такое впечатление, что там живут другие люди. Какой-то иной мир...

— Да, — выдохнул Джонатан. — Хуже всего то, что сейчас деревня обманчиво похожа на город. Там есть кока-кола. коммерческие ларьки, электричество... Все кажется привычным и понятным. Но бывает, что некоторым удается увидеть ее настоящее лицо. То, которое скрыто под псевдогородской маской...

— Много мы в этом понимаем, ага, — саркастически проговорил Мигель. — Каждый день в деревнях бываем, конечно...

Я решила, что пора прервать зарождающуюся пикировку и встала:

— Господа, близится утро. Заседание Ордена Ночного Вторника объявляю закрытым.

ЗЕРКАЛО

Всю ночь за окном завывал ветер. Мне казалось, что утро этого вторника вообще никогда не наступит. Заунывная песня ветра мешала мне спать, в ней было что-то угрожающее и недоброе. В конце концов, я решила, что чтобы началось утро, солнцу совсем не обязательно всходить, тем более в это время года. Я зажгла свет, сварила себе кофе и включила телевизор. Хотелось как-то разогнать мрак и отделаться от мучивших меня в полудреме ночных кошмаров. Прихлебывая обжигающий кофе из маленькой чашечки, я смотрела на голубой экран, на котором диктор знакомил меня с утренними новостями.

«Минувшей ночью в частном доме на улице Полевая было совершено убийство. Жертвами неизвестного злоумышленника стали пожилая хозяйка дома и ее семилетний внук. Убийца с места происшествия скрылся». Скудно обставленная комната, посреди которой в живописной позе лежало окровавленное тело хозяйки. На мгновение камера задержалась на предмете, от вида которого меня передернуло. Это было зеркало. Старое мутное трюмо, подобное которому я видела только один раз. Когда я была маленькой, одна из моих подруг жила в частном доме, а у них в прихожей стояло такое же. Оно безжалостно уродовало любое лицо, отражало окружающие предметы совсем не такими, как в реальности и, нам всегда казалось, что с ним связана какая-то зловещая тайна. Я уже не помню деталей тех страшилок, про которые мне тогда рассказывала подружка, но у нас был обязательный ритуал — в этом зеркале ни в коем случае нельзя отражаться. Мы не соблюдали его только в одном случае — если рядом был кто-то из взрослых. Да и то, старались в эти моменты не смотреть в это мутное стекло с черными разводами. Когда же мы с этим зеркалом оставались наедине, опасный участок пути мимо него, там, где можно было увидеть свое в нем отражение, мы все время преодолевали на четвереньках.

Я переключила канал и облегченно вздохнула, поняв, что там идут какие-то безобидные мультики. Я соорудила бутерброд, подлила себе еще кофе и погрузилась в воспоминания и размышления. Зеркала, да... В сущности, не могу сказать, что как-то по особенному относилась к этим предметам. Я всегда отмечала только одну вещь, связанную с их серебристыми отражающими поверхностями — одни зеркала любят меня, а другие — нет. Определить это было очень просто. Если отражение мне нравится, значит зеркало меня любит, а если нет — значит я ему неприятна. Еще я знала, что когда человек умирает, то все зеркала в доме стараются занавесить. Чтобы душа человека, которая первые три дня после своей смерти слоняется неподалеку от своего тела, не испугалась, не увидев в зеркале своего отражения... Еще есть комнаты смеха, где зеркала кривые. Интересно, почему считается, что смотреть на свое изуродованное отражение смешно? Никогда не понимала и не любила кривых зеркал. Разбить зеркало тоже плохая примета... В конце концов, я встряхнула головой, вытряхивая неприятную тему из своей головы. Никогда не думала, что она таковой окажется...

Сегодня вторник, а это значит, что к вечеру в моей квартире вновь соберутся любители полуночных историй, что снова будут гореть свечи в традиционном канделябре, а стол покроет синяя бархатная скатерть. Хмурое утро лениво продирало глаза, за окном медленно занимался рассвет. Ветер, терзавший мои сны всю ночь, утих. Надо подумать над темой сегодняшней бесе...

Я не заметила как снова уснула, что впрочем было неудивительно после такой беспокойной ночи. Кошмары меня отпустили, и спала я без сновидений. Проснулась я, когда на улице смеркалось, а ветер снова завел свою заунывную песнь. Что ж, подходящая погодя для ночных бдений, подумала я.

— Добрый вечер, господа, — произнесла я. — Заседание Ордена Ночного Вторника объявляю открытым.

Лица моих гостей, не испугавшихся обжигающего холода и сильного ветра, выражали нетерпение. Это было понятно, ведь сегодня была очень подходящая ночь для ночных кошмаров и хотелось бы... Мои размышления в процессе разглядывания гостей прервал Донован:

— Знаете, я хотел бы рассказать одну короткую историю, которой лично у меня не нашлось объяснения. Это просто происходило и все. Некоторое время назад мои родители пришли домой в странном возбуждении. Причиной такого состояния была удачно подвернувшаяся возможность — какие-то знакомые знакомых продавали дом за совершеннейший бесценок. Насобирать такую сумму единомоментно было делом пары телефонных звонков, и на семейном совете было решено, что покупке быть. Все документы оформились как-то фантастически быстро, и продающая сторона с каким-то видимым облегчением поставила свои подписи и чуть ли не вприпрыжку с деловой встречи ускакала. Хотя в принципе дом стоил гораздо дороже. Однако тогда вникать в подробности никому не хотелось, так что мы просто отправились инспектировать новое приобретение. Домик был вполне ничего себе, правда отопление печное. Было решено, что туда переедет мой брат со своей женой.

Донован прервался, чтобы отпить сока из стакана. Затем продолжил:

— Они принялись за ремонт, повыкидывали старую рухлядь, которая по какому-то недоразумению именовалась мебелью. Единственный предмет обстановки, который они оставили, было зеркало. Знаете, такое старое, волнистое, покрытое сеточкой трещин и черных разводов. Оно показалось моему брату с его женой романтичным антиквариатом.

Зеркало? Вот так совпадение, подумала я. Словно ветром в головы надуло...

— На первых порах я помогал, разумеется... Пока мы занимались ремонтом, соседские сплетницы рассказали нам, почему этот дом был продан так дешево. Оказывается, здесь был убит брат хозяйки. Зверски и бессмысленно. Убийцу не нашли. А еще до того, как он сюда въехал, бывшая хозяйка сошла с ума и зарезала собственную дочь. Проклятое место, вроде как. Однако ни мой брат, ни его жена суеверностью не отличались, поэтому эти рассказы их не напугали. Мама немного беспокоилась, но они с отцом решили? что позвать священника и освятить помещение будет достаточно, чтобы всякие проклятья и злые силы потеряли над этим местом власть. И сбылось по-реченому — пришел поп, побрызгал водой, помахал кадилом, почитал какие-то заунывные молитвы...

Но как оказалось, это не помогло. Как-то по весне пошел я в гости к брату. Просто так, безо всякого повода. Соседки-сплетницы, которые раньше так любили почесать языком с каждым приходящим, при виде меня срочно засобирались по домам и даже не ответили на мое приветствие. Я позвонил в дверь, но ответа не дождался. Что ж, бывает, подумал я и ушел. Вечером этого же дня к нам домой пришли. Два опера в штатском и наш участковый. Меня без объяснений забрали в СИЗО. А случилось вот что — за день до моего прихода брат зарубил свою жену топором. Не просто зарубил, а изрубил в мясо — хоронили ее в закрытом гробу. А сам сошел с ума до полной невменяемости. Нашли его в погребе. Он сидел там и трясся, все время повторяя какую-то непонятную фразу. В руках он держал тот самый окровавленный топор. Его забрали, началось следствие. В ходе которого и выяснилось, что все соседки видели как в день и час убийства (это было за день до того, как я решил зайти к брату в гости) я вышел из такси и вошел в дом. Потом там был шум и крики, а потом я ушел. Вызвал такси и уехал. Они все меня опознали на очной ставке. Я не мог понять, в чем дело. Меня там не было, и быть не могло! Я просто отказывался верить в происходящее! Потом в дело вмешались-таки родители. К счастью, именно в тот день мое алиби было стопроцентным — я сдавал экзамен, потом с компанией друзей был в кафе, потом... В общем, неважно, просто у каждой минуты моего времени в тот день было не меньше трех свидетелей. Меня отпустили, подозрения сняли. Решили, наверное, что бабкам привиделось.

Донована явственно передернуло.

— Тюремная решетка в те дни была настолько близко, что я практически готов был поставить крест на своей жизни. Все обошлось. Но объяснения тому, что четыре разновозрастные бабки видели меня в день, когда брат, сойдя с ума убил свою жену, у меня не было. Единственное, что не давало мне покоя и маячило перед внутренним взором — это зеркало. То самое, старое, волнистое, покрытое сеточкой трещин и в черных разводах...

Донован завершил свой рассказ. Все некоторое время молчали. Потом Мигель спросил:

— А этот дом все еще ваша собственность?

Донован кивнул.

— Вы собираетесь его продать?

— Не знаю, — Донован пожал плечами. — Сейчас он просто стоит пустой, никому не хочется туда даже заходить. И думать о нем тоже не хочется. Скорее всего, в конце концов, мы снесем этот дом, а на его месте построим что-нибудь. Магазинчик, например...

Жаклин поежилась. Потом хихикнула:

— Магазинчик ужасов, ага... — потом осеклась и сжалась. — Извини, это нервное, я не хотела сказать ничего плохого. Очень неприятная история. Получается, что твое отражение в этом зеркале некоторое время жило собственной жизнью и даже хотело тебя подставить... Представь, если бы у тебя не было алиби?!

— Отражение хотело занять место живого человека? — проговорил Мигель. — Интересная мысль...

— Слушайте, это же очень страшно... — Фиона широко распахнула глаза. — А если некоторые зеркала действительно обладают такой способностью? И кое-кто из окружающих — это уже не человек, а призрак из зазеркалья.

«Ни в коем случае нельзя в нем отражаться, — вспомнила я страшную байку из детства. — А если отразилась, то не смотри отражению в глаза, а то случится несчастье!»

— Знаете, сегодня утром в новостях, — тихо сказала я, — я видела такое же зеркало. Мутное, с разводами... Там была убита женщина и ее семилетний внук...

В комнате воцарилось молчание. Только свечи иногда потрескивали. Мы просто смотрели друг на друга и ничего не говорили. «Не смотри отражению в глаза, а то оно выйдет из-за зеркала и пожрет твою душу, — непрошеные слова давней подружки всплывали из памяти сами по себе. — И тогда будет много-много крови»...

— С зеркалами всегда связаны очень противоречивые суеверия, — попытался прервать молчание Джонатан.

— Джулия! — вскрикнула Жаклин и закрыла лицо руками. — Там тоже было зеркало!

Да, мы конечно же помнили. Незадолго до своей смерти она рассказывала нам историю о своем видении во время святочных гаданий, которое чуть не убило ее. Шею ее отражения в зеркале обхватила дымная петля, а Джулия чуть было не задохнулась. Потом она повесилась сама... Комнату снова наполнило молчание. Только теперь мы не смотрели друг на друга. Было страшно. Иррационально и безотчетно. Я потянулась за сигаретами.

— Джонатан, ты хотел что-то сказать, — произнесла я. — Закончи свою мысль, пожалуйста.

— Да, конечно, — Джонатан поднес мне зажженную спичку, у нас не принято прикуривать от свечи... — Я хотел сказать, что зеркало вообще предмет многих суеверий. Их закрывают, когда в доме кто-то умирает, разбить зеркало — плохая примета, увидеть зеркало во сне — это тоже к чему-то плохому... Вряд ли это все просто так. Никто же не связывает суеверия с каким-нибудь другим привычным предметом обихода, скажем со столом или умывальником...

Казалось, что его никто кроме меня не слушает. Как будто Джонатан говорил в пустой комнате. Слова замирали в воздухе и сливались с завывшим вдруг за окном ветром.

— Знаете, я пойду, можно? — сказала вдруг Жаклин, подняв на всех жалобные глаза. — Позвоню и попрошу Марка за мной приехать. Мне страшно... — прошептала она одними губами.

Я встала. Что ж, я могу быть довольна. Заседание получилось коротким, но содержательным, спасибо заунывной песне ветра...

— Всем спасибо, господа, не буду задерживать никого, кто хочет остаться наедине со своими мыслями. Сейчас мы вызовем такси, чтобы вы не шли по домам пешком, а заседание на сегодня объявляю закрытым.

Все расходились в молчании и напряжении. Щелкнул замок, я осталась одна. Я повернулась, чтобы пойти в комнату и замерла. Прямо напротив меня в прихожей мерцало тусклым серебром зеркало...

БЛЮЗ БРОДЯЧИХ СОБАК

Перед моей дверью стояла собака. Черная. Не то, чтобы сенбернар, но и не карликовый пинчер. Просто дворняга. Она жалобно посмотрела на меня, поджала хвост и проклацала когтями вверх по лестнице по своим собачьим делам. Я пожала плечами и вставила ключ в замочную скважину. Ничего мистического в собаках нет, подумал я, уже раздеваясь в своей прихожей. Во всяком случае, я не знаю ни одной истории, за исключением «Собаки Баскервиллей», но там, насколько я помню, ничего загадочного и необъяснимого не оказалось. Сплошной злой умысел. Меж тем, сегодня вторник, и пора бы начать к нему готовиться. А собака... Да что, собственно, собака? Подумаешь, забрела какая-то дворняжка в подъезд, а я пытаюсь в этом отыскать всякие знамения-предсказания. Синяя скатерть на стол, свечи в канделябр. Между прочим, именно из-за собаки однажды на нашем заседании появился один безымянный герой, который рассказал довольно печальную историю и после этого исчез насовсем. История была про собаку, которую сбило машиной, а потом нашлось куча свидетелей, которые встречали этого пса в окрестностях его дома. Каждое появление сопровождалось несчастьем. Закончил он тем, что перед тем, как прийти на наше заседание, он увидел эту собаку сам. И больше не пришел с тех пор. Интересно...

— Алло, Джонатан, — я решила все же уточнить про эту собаку. — Помнишь, с тобой как-то пришел парень лет шестнадцати, который рассказывал нам про собаку...

— Разумеется, — не задумываясь, ответил Джонатан.

— Что с ним случилось? Почему он больше не приходит? — наверное, он знаком с этим парнем лучше, чем мне показалось сначала. — Ему не понравилось?

Джонатан помолчал немного, затем тихо произнес:

— А разве я не говорил тебе? Его сбило машиной утром в среду... Прямо перед домом. Насмерть...

Вот как. Значит собаки... Ну пусть будет так...

— Добрый вечер, господа! — сегодня народу меньше, чем обычно, но для заседания достаточно. Насколько я знала, ни у кого из пришедших загадочных историй нет, значит мы мило поболтаем, попьем кофе и разойдемся. Впрочем, это даже хорошо, потому что прошлое заседание выбило меня из колеи настолько, что я до сих пор спокойно к зеркалу подойти не могу. — Я рада вас всех видеть, и объявляю открытым заседание Ордена Ночного Вторника...

Раздался звонок в дверь. Пришел кто-то из опоздавших, подумала я и оказалась права. За дверью стоял Мигель. Левая штанина джинсов оторвана почти полностью, на ноге кровь. На незаданный вопрос он ответил сразу же:

— Собака покусала. У тебя в подъезде завелась омерзительная псина...

На некоторое время заседание по техническим причинам пришлось прервать. Жаклин, как более или менее сведущая в медицине принялась обрабатывать раны на ноге Мигеля, а остальные просто старались не мешать.

— Может тебе в травмпункт лучше пойти, а? — озабоченно сказала Жаклин, закончив перевязку. — Вдруг псина бешеная?

— Утром схожу, — отмахнулся Мигель. На чем тема и была закрыта. Мы вновь расселись вокруг стола.

— Ну-с, на чем мы остановились? — вытянув вперед ноги и закинув руки за голову, проговорил Мигель.

— На собаке, — совершенно неожиданно для себя ляпнула я. Все вопросительно уставились на меня. Пришлось продолжать. — Знаете, у меня нет никаких таинственных историй, но с утра у дверей своей квартиры я видела собаку. Такую черную, средних размеров, явно бродячую. Она посмотрела на меня и ушла. В общем-то, я никогда не была собачницей, поэтому понятия не имею, какие приметы могут быть связаны с этими животными. Однако собаки весь день не выходят у меня из головы. Я даже вспомнила про ту историю, которую однажды нам рассказал один мальчик...

Я осеклась и посмотрела на Джонатана. Он кивнул и заговорил сам:

— Да, я как-то привел своего соседа, у которого недавно погибла собака. Помните историю, которую он рассказал?

Все помнили. Сегодня собрались только завсегдатаи, не пропустившие практически ни одного заседания.

— Так вот, — продолжил Джонатан. — Утром парень пошел домой, и его сбила машина. Виновника не нашли, он скрылся на огромной скорости. Свидетель у происшествия был один, и он перед вами. Номеров не видел. Светло-серая обтекаемая иномарка, затруднюсь даже марку назвать, ибо не силен в авто. Такая вот история.

— Слушайте... — вдруг медленно и задумчиво произнесла Жаклин. — А ведь у меня в детстве была похожая история... Мне тогда было лет семь, и мы с родителями жили в частном секторе. Там много бродячих собак крутилось, но обычно они сбивались в стаи и поодиночке не ходили. Но была и еще одна собака. Такая мохнатая черная и грязная. Она появлялась всегда одна, ив стае такую никто никогда не видел. Первый раз собаку заметил дед Степан. Он рубил дрова, и увидел, что у него во дворе сидит эта самая собака. А она противно выглядела очень... Он закричал на нее, попытался прогнать, потом оступился, упал как-то неудачно и отрубил себе топором два пальца на правой ноге... Собачьих следов во дворе не нашли. Потом собаку встретили пацаны, которые шли в яр по своим мальчишеским делам. Под ними обвалился склон, и они кувырком летели вниз метров двадцать. Все с переломами, один даже позвоночник сломал. После третьего раза, не помню уже, что тогда случилось, зато хорошо помню, что потом начали бояться появления этой мерзкой собаки. А потом я увидела ее сама. Я тогда шла в школу, а тут она. Сидит на обочине и на меня смотрит. Шерсть свалявшаяся, грязь кусками на ней... Я разревелась, побежала домой и ни под каким видом не желала больше выходить из дома. Кстати, в этот день в нашей старенькой школе обрушились какие-то перекрытия. Никто не погиб, все отделались легким испугом... Вот...

— Хм, — Мигель улыбнулся. — Такую собаку не гнать надо, а благодарить. Это просто ангел-хранитель какой-то, предупреждающий об опасности.

Жаклин пожала плечами.

— Кажется, тогда тоже все это поняли, не помню. Мы очень скоро с этой улицы переехали...

— Собаки отправляются на небеса, — хмыкнула Лора. — А потом некоторые оттуда спускаются. Все равно не люблю собак...

— Я тоже как-то не очень, — согласилась я. — Вроде бы это хищное животное, тогда откуда такая преданность людям? Их близкий родственник волк не приручается, а собака просто индивидуальность теряет, став домашней...

— Много ты понимаешь в собаках! — взвился Дон. — У тебя даже хомячка никогда не было! Собака и человек уже тысячелетия бок о бок живут, отчего бы ей дикой оставаться?!

— А еще когда воет собака, значит кто-то умер! — замогильным голосом из своего угла сказал Мигель. Спор закончился, все снова начали вспоминать истории, связанные с собаками. Но ничего не получилось, истории на сегодня были исчерпаны.

Некоторое время мы молчали, а потом снова заговорил Мигель:

— Заметьте, господа, мы с вами говорим не о собаках, о а призраках собак. Собака живая — это сторож. Она предупреждает хозяина о приближающейся к нему опасности. Призраки собак делают то же самое. Только являются они далеко не всем, иначе количество несчастных случаев снизилось бы до нуля... А может быть, люди просто не замечают, когда на них смотрит какая-то бродячая собака. Что в этом такого, казалось бы... Привычное зрелище для города — жалобный взгляд бродячей собаки. Собаки попрошайки. Собаки-нищенки. Собаки-призрака. А может она просто хочет предупредить вас о грозящей вам опасности?

Та собака стояла возле моей двери. Хотела ли она предупредить меня о чем-то? Или это была просто собака, случайно забредшая в мой подъезд погреться? А потом она покусала Мигеля. Не может же призрак собаки оставлять на теле человека кровавые следы... А может ее взгляд ничего не значил? «Не волнуйся, я не к тебе, еще не время», — безмолвно говорил мне тогда собачий взгляд, а я не знала его языка, чтобы понять это. Я вздохнула. Наверное, я так и не узнаю об этом, если ничего не произойдет.

Разговор не клеился. Все-таки, собаки плохая тема для обсуждения в компании, где имеется только один собачник, да и то в прошлом. А до утра было еще далеко. К счастью, сегодня собрались очень близкие и давно знакомые люди, так что никто и не пытался форсировать беседу и придавать ей какой-нибудь более динамичный оборот. Мы просто сидели и смотрели, как тают свечи, погруженные в свои мысли и свои воспоминания.

ЖЕРТВА

Предчувствия — очень замысловатая штука. Каждый раз, садясь в поезд или самолет, испытываешь смутное беспокойство, вспоминаешь о разных громких катастрофах, мысленно прощаешься с этим миром. Когда же путь пройден, и ты уже стоишь в пункте назначения, то все эти «предчувствия» забываются. Если же плохое все-таки произошло, то немедленно вспоминаешь, что такой вариант развития событий уже крутился в твоей голове, и немедленно возводишь его в ранг предчувствия. Сразу же вспоминается, что как-то необычно щемило сердце, что именно эту картину любезно предоставило подсознание, как наиболее вероятное будущее, что... В общем, я не верю предчувствиям, про которые можно рассказывать только после всего с всезнающим видом: «Я знал, что именно так все и будет!» Плохое вообще легко предсказывать, пресловутые предчувствия его запоминаются лучше, да и эффектнее оно как-то. Именно об этом я сидела и думала в этот вторник. Сегодня я снова ждала гостей, которые как всегда придут вечером, и при свете свечей мы с ними будем вести неспешные беседы о странностях этой жизни. Странностях, да...

Большую часть собирающихся у меня по вторникам людей я знаю очень поверхностно, если не сказать — вообще не знаю. И искренне считаю, что так даже лучше, потому что можно пофантазировать о том, кто они, попредполагать, порисовать картины их жизней, не пытаясь вызнать у них правду. Вот например Рене. Я никогда его даже не упоминала, а меж тем персона он весьма своеобразная. Его ведь привела в Орден Ночного Вторника сама судьба. Однажды вечером во вторник, когда как обычно горели свечи, а стол был накрыт синей скатертью, раздался звонок в дверь. Я открыла ее и увидела на пороге молодого человека. «Добрый вечер», — сказал он. «Проходите», — сказала я, и ушла в комнату. Он вошел, присел на один из свободных стульев, и всю ночь просто молча слушал, о чем мы говорим. Потом ушел вместе со всеми. На следующий день он встретил меня на улице. «Простите, вы меня не помните?» — спросил он. «Вы вчера были на нашем заседании», — ответила я, не задумываясь. «И вы были нисколько не удивлены моим появлением?» «Нет, у нас бывают очень разные люди, и я далеко не всегда уточняю, что их привело в мой дом». «Знаете, а ведь я просто ошибся дверью... — он помолчал. — Вы будете не против, если я снова к вам приду?» Я покачала головой. «Это ваше право. Если вы хотите принимать участие в наших ночных посиделках — добро пожаловать...» Он пришел в следующий вторник.

— Добрый вечер, господа! — я оглядела лица собравшихся, пытаясь угадать, кто сегодня порадует нас историей и о чем она может быть. — Заседание Ордена Ночного Вторника объявляю открытым.

В том, что история сегодня будет, я ни минуты не сомневалась. «Предчувствие?» — саркастически хихикнуло было подсознание, но в это время вперед подалась Фиона.

— Я хочу рассказать вам одну историю, только пока не знаю, странная она или нет. Меня не оставляет ощущение, что странная, хотя это с какой стороны посмотреть... В общем, послушайте, а потом сами решите. Среди довольно широкого круга моих подруг, не то, чтобы близких, а скорее просто знакомых женского пола, с которыми я общаюсь довольно часто, есть одна девушка. Я не очень люблю испытывать к людям отрицательные эмоции, но ее я не любила очень. Трудно сказать даже почему — вроде бы она неплохой человек, всегда готова помочь, профессионал в своем деле неплохой... Впрочем, это не имеет отношения к делу. Ее зовут, скажем, Света. Она очень артистична, если не сказать, пафосна. Красивая. Даже, пожалуй, очень красивая. Наверное, про нее много можно еще рассказать, но пора переходить к сути, я думаю. В ее манерах есть очень раздражающая меня привычка — она любила либо вставать в позу жертвы — «Я же отдаю этому делу себя всю, я всем жертвую!» либо заявлять во всеуслышанье «Ах, если бы я могла пострадать вместо него (нее)». Это рассказала это к тому, чтобы было понятно, что ничего необычного или нового она не сказала в той истории, которая с ней произошла. Есть у меня еще одна знакомая. Знакомая дальняя, мы никогда всерьез не общались, так, привет-привет. И в какой-то момент эта знакомая начинает мне чаще звонить, приглашать посидеть с ней за чашечкой кофе, съездить куда-нибудь за город. Подарки дарить. В общем, берет курс на сближение. Я не сопротивляюсь, благо не испытываю по отношению к ней отрицательных эмоций. И вот эта дальняя знакомая входит в устойчивый круг моих подруг.

Те ее приняли со сдержанным интересом, они вообще дамы гламурные и великосветские, и не торопятся выказывать свои симпатии-антипатии с первых же встреч. Сначала присматриваются, чтобы выявить слабые места потенциального противника. Потенциальный же противник тем временем попадает в серьезные неприятности. Как-то звонит мне эта знакомая посреди ночи, и захлебываясь слезами, сообщает, что ей поставили диагноз «рак груди», и что ей теперь нужно будет делать операцию. Чтобы как-то ее поддержать, я пригласила ее на наш пикник в конце недели. Чтобы развеяться, пока ее не положили в больницу. Она согласилась радостно и положила трубку. А я стала думать о последствиях этого приглашения. Вообще-то наши ежемесячные пикники — это традиционное мероприятие нашего «дамского клуба», на которое не допускаются чужие. С другой стороны, у девушки форс-мажор, и меня поймут, если я расскажу об этом. С третьей же стороны, нехорошо рассказывать о таких вещах, не получив предварительно согласия на разглашение тайны. В общем, я так и провела весь остаток ночи в муках совести.

Ах да, я забыла сказать, что это происходило осенью. В теплое время года мы просто выезжаем на природу на машинах, расставляем тенты и шезлонги, накрываем стол и дышим свежим воздухом под великосветский треп. Зимой мы снимаем бунгало на какой-нибудь базе отдыха, чтобы всегда можно было спрятаться в тепло. Это был последний теплый уик-энд той осени, так что мы решили, что пикник будет просто на открытом воздухе. Одна из наших «клубных» девиц как раз восторженно рассказывала о каком-то волшебно-красивом местечке, в которое можно на этот раз поехать. «Там никого нет, легко проезжается, огромные деревья и маленькое прозрачное озерцо!» И мы приехали. Место действительно оказалось чудесным. Деревья эти... Да уж...

Фиона прервалась, очевидно, восстанавливая в памяти живописную картину места их пикника. Я использовала паузу в повествовании, чтобы сходить на кухню за вскипевшим чайником.

— Когда эта знакомая вышла из моей машины, мои подруги наградили меня та-акими взглядами, что я поняла, что меня ждет куча очень неприятных разговоров после нашего мероприятия. Дальше все пошло своим чередом — разговоры о тряпках, мужиках, новых тренажерах, косметических процедурах, сравнительных характеристиках разных соляриев... Потом знакомая отвела меня в сторону и спросила: «У тебя будут неприятности из-за того, что ты взяла меня с собой?» Я пожала плечами: «В общем-то, у нас не принято приглашать чужих, но я не могла бросить тебя в такой момент...» «Я сейчас им расскажу, в чем дело», — решительно проговорила она и направилась к тенту. «Я хочу вам что-то рассказать, — тихо сказала она, и все наши дамы продемонстрировали вежливый интерес. — Я знаю, что у вас не принято привозить чужих. Но дело в том, что я рассказала Фионе, что у меня рак груди. И что мне предстоит операция. Она захотела, чтобы я развеялась и пригласила меня сюда. Вот... Не сердитесь на нее, она не хотела нарушать ваших традиций...» Вежливый интерес моментально превратился в дружеское сочувствие, ее начали расспрашивать о подробностях, успокаивать, что такой диагноз может быть ошибочным и все такое, и тут вступила Света, о которой я и рассказывала вам в самом начале. Она сказала, молитвенно сложив ладони: «Ты такая замечательная, я сразу почувствовала в тебе родственную душу и теперь чувствую себя так, будто болеет моя родная сестра. Ах, если бы я могла взять твою болезнь на себя!» В этот момент что-то произошло. Не знаю, как объяснить. Словно раздался беззвучный раскат грома, и наступила мертвая тишина. Все как-то разом замолчали, и последние слова Светы прозвучали необычайно громко. Затем мистика момента исчезла и как-то забылась, и мы, вдоволь надышавшись свежим воздухом, вернулись в город. Через неделю знакомая позвонила мне и радостно сообщила, что ей провели повторные анализы и выписали из больницы с извинениями за ошибочный диагноз. Что она абсолютно здорова, не то что рака, но даже доброкачественной опухоли у нее нет. А Света... У Светы обнаружился рак груди третьей степени, и родители отправили ее на операцию и лечение в Израиль... Вот такая история...

— Да уж, нужно выбирать выражения, — серьезно проговорил Мигель.

— Жертва была принята, — одними губами прошептала Жаклин.

— Не повезло твоей Свете, — хмыкнул Джонатан. — Я много раз слышал такие выражения, особенно от мам и бабушек разной формации. Обычно все обходится только словами... Наверное, все дело еще и в том самом волшебном месте, где был ваш пикник. Раз оно такое красивое, быть может там раньше было какое-нибудь святилище, капище или еще какое-нибудь священное место. И силы земли еще имеют там какую-нибудь власть. Раз твоя Света — существо артистичное, есть вероятность, что она действительно испытывает те эмоции, которые старается продемонстрировать. Мать-Земля не разбирается в тонкостях этикета, она просто приняла все за чистую монету...

А Рене молчал, закрыв лицо руками. Он вообще самый молчаливый из членов нашего Ордена...

Рене

Это не запись заседания. Это история одного из участников ночных посиделок.

Они познакомились очень банально — она выгуливала в парке своего ротвейлера, а он просто шел мимо и чем-то не понравился ее собаке. Результат — порванные штаны, смущенные извинения и приглашение заходить в гости. Потом они встретились еще несколько раз, теперь уже специально. Общаться у них получалось очень легко, и до поры до времени все было хорошо. Его звали Виктор Самохин. Ее Анжела. Просто Анжела, потому что она не любила свою фамилию и предпочитала ее не называть до той поры, пока человек не станет совсем близким.

Ни он, ни она не прилагали усилий к тому, чтобы сблизиться. Они просто встречались на улице, ходили в куда-нибудь попить кофе или просто сидели на скамейке и болтали. Происходило это по вторникам. Так сложилось, почему-то. Анжела нравилась Виктору, а Виктор нравился Анжеле. Однажды она позвонила ему и сказала, что ее ротвейлер погиб. Какой-то бешеный водитель сбил его своим «Чероки». Ни номеров. Ни примет. Ничего. Только окровавленный труп собаки. Он приехал сразу, встретил ее на улице. Она плакала, а он ее успокаивал.

Она вдруг пронзительно почувствовала, что у нее не осталось никого ближе, чем этот случайный знакомый. Родители уже много лет назад уехали за границу, первый и единственный брак не сложился, подруг тоже в общем-то не осталось. Так, расплывчатый круг знакомых, периодически ходящих друг к другу в гости под некоторыми благовидными предлогами. И Виктор. С которым легко и беззаботно. Она подумала, что даже не знает, чем он занимается, не говоря уж о его семейном положении. А теперь она плачет у него на плече, и именно он успокаивает ее в беде, а вовсе не те абстрактные родственники, ходящие к ней на чай и обзывавшие ее Руфа образиной. А вот он...

Он тоже ничего толком о ней не знал. Они всегда разговаривали на какие-то отвлеченные темы, никак не касаясь ни личной жизни, ни работы. Наверное, именно поэтому ему так нравилось с ней общаться. И вот сейчас у нее беда, а он даже не знает, что сказать. Она никогда не спрашивала, а он не говорил, что у него есть жена и трехлетний сын. Впрочем, можно ли считать чем-то зазорным редкие уличные встречи с беседами ни о чем?

— Приходи ко мне сегодня вечером, — сказала она и начала торопливо искать в своей сумочке листочек и ручку. — Вот мой адрес. Я уже давно тебя приглашала. Приходи, прошу тебя. Мне сейчас очень нужна чья-нибудь поддержка...

— Хорошо, — пробормотал он, комкая в ладони листочек с улицей-домом-квартирой. Он уже знал, что пойдет. Не мог он бросить человека в горе. И уже сейчас думал, что сказать жене. Он придумал, разумеется. Совсем нетрудно найти оправдание для ночного отсутствия, если не ищешь их еженедельно...

Адрес. Вот этот дом. Квартира 44. Звонок. «Проходите», — сказала она в полумраке прихожей и сразу же ушла в глубь квартиры. Рене зашел. Судя по всему, сегодня в ее доме много гостей... Зачем же тогда он?

При свете трех свечей он разглядел внимательно лицо открывшей ему девушки и понял, что это не Анжела. И никто среди собравшейся за столом компании не она. Это просто какие-то чужие люди, которые ведут какие-то свои неспешные беседы. Виктор хотел было извиниться, встать и уйти. Но не смог. Один из присутствовавших молодых людей начал рассказ о кукле и своей сестре, о колдуне-художнике и о его странной квартире. Под утро Виктор вышел из квартиры вместе со всеми, но никто не разговаривал друг с другом. Все просто растворились в предрассветных сумерках и исчезли словно призраки. «Как же так? — думал Виктор, стоя у странного подъезда. — А где же тогда живет Анжела?» И он снова развернул бумажку с адресом. Квартира 41. Он снова взлетел по лестнице. Да, вот он 41 квартира на той же площадке, что и 44. Он позвонил. Нет ответа. Постучал. Потом просто толкнул дверь. Оказалось, что она не заперта.

Она ждала его, да. Она ждала его до двух часов ночи, а он не пришел. Не сложилось. Ее ждала горячая ванна и холод опасной бритвы. Там он ее и застал. Она словно заснула в ванне, наполненной ярко красной водой. Ее лицо было бледным, на губах застыла легкая полуулыбка. Он ушел, ничего не тронув и никуда не позвонив. Он шел по улице, стараясь ни о чем не думать. Не хотел ни о чем думать. Он просто пришел домой и рассказал все жене.

Жена Виктора была умной женщиной. Она не стала устраивать сцен ревности к несуществующей уже любовнице. Она просто сказала:

— Знаешь, сходи туда еще раз. В ту квартиру номер 44, где собирались эти странные люди. Мне кажется, так надо...

Виктор встретил хозяйку вторничного ночного бдения на улице, у подъезда. Она действительно была чем-то похожа на Анжелу, но очень неуловимо, скорее просто один типаж. Она внимательно его выслушала, улыбнулась и сказала:

— Добро пожаловать в Орден Ночного Вторника... Рене...

ДЖОКЕР В КОНВЕРТЕ

Звонок в дверь был очень продолжительным и требовательным. Я с трудом открыла глаза и взглянула на будильник. 8 утра. Сегодня вторник. В дверь кто-то настойчиво трезвонит. Я вздохнула, выбралась из-под теплого одеяла, накинула халат и пошла открывать. За дверью обнаружилась дородная почтальонша:

— Вам заказное письмо, — неприветливо сказала она. — Распишитесь.

Я поставила свою неразборчивую подпись на протянутом ей бланке и с недоумением уставилась на длинный белый конверт. Это было не уведомление от налоговой инспекции и не приглашение в очередной лохотрон. На обратном адресе значилось чье-то незнакомое имя и незнакомый же адрес. Я пожала плечами и вскрыла конверт. Плотный лист бумаги, на котором всего одна фраза: «Ты еще пожалеешь!». Я всегда спросонок соображаю не очень, поэтому не сразу заметила, что из этого же конверта на пол выпорхнул какой-то небольшой глянцевый прямоугольник.

Некоторое время я еще поразмышляла над тем, кто же может желать мне зла, но так ничего и не придумала. Провалявшись еще какое-то время в постели, я поняла, что сон благополучно улетучился, и можно встать и заняться какими-нибудь животрепещущими делами. Тем более что сегодня был вторник, и не мешало бы подготовиться к вечернему заседанию или хотя бы просто подумать о нем. Загадочный предмет меж тем продолжал лежать на полу...

— Добрый вечер, господа...

— Да-да, мы знаем! — вдруг перебил меня Донован. — Сегодняшнее заседание Ордена Ночного Вторника объявляю открытым. Слышали неоднократно!

Я удивленно воззрилась на него. Джонатан приподнялся с места и прошипел, схватив Донована за грудки:

— Ты что себе позволяешь?

Ничего себе, начало заседания...

— Остановитесь, перестаньте! — повысила голос я. — Донован, ты сегодня не выспался или у тебя спермотоксикоз?

Что я говорю? Я хотела сказать совсем другое! Откуда взялись эти слова в моих устах?

— Надоел это долбаный пафос! — Донован откинул от себя руку Джонатана и вызывающе посмотрел на всех остальных. — Мы ведем себя как идиоты! Кому нужны эти дурацкие...

— Слушай, тебе не нравится — убирайся! — почти провизжала Жаклин. — Что ты вообще пришел, ты же прекрасно знал, что тут будет происходить!

Да вот нет, не похоже, чтобы знал... Происходило что-то уж вовсе неординарное. Глаза большинства собравшихся горели какой-то яростной агрессией, а то и неподдельной злобой.

— Донован, немедленно извинись перед Ванессой! — голос Джонатана звучал тихо, но угрожающе.

— А за что, собственно? — вступил вдруг сэр Роберт. — Он все правильно говорит. Я тоже начинаю чувствовать себя идиотом!

— Да ты и есть идиот!

— А ты кто такой, чтобы указывать мне, перед кем извиняться?!

— Кто идиот? Я идиот!?

— Заткнитесь все!

— Ребята, я хотел рассказать... — это Дон. Он в таком же недоумении, как и я. — Да что вы орете, как больные ослы?!

— Да потому что ты ведешь себя как плебей!

— А ты вообще свой рот заткни, ни разу от тебя ничего интересного не слышала!

— Ну в отличие от некоторых, я не трахался с раскрашенной фанеркой!

Я закрыла глаза. Я уже не понимала, кто говорит и что. Уши тоже хотелось заткнуть, но я почему-то не решалась. Все кричали, перебивая друг друга, отовсюду слышались оскорбления и пререкания, каждый, кто открывал рот, почему-то начинал говорить громко и агрессивно. Как же это прервать? Может быть...

— Хватит!!! — я заорала так, что мне показалось, что посыпалась известка с потолка. Для усиления эффекта я еще грохнула обеими руками по столу. — Без моей команды рот не открывать!

— Что за шум? — раздался спокойный голос опоздавшего Мигеля. — Здесь кто-то играл в карты?

Мигель наклонился и поднял с пола карту. Джокер. И сразу все закончилось. Злой блеск из глаз собравшихся пропал, напряжение спало. Мигель достал из кармана колоду карт и, не глядя, сунул найденного джокера в ее середину.

— Кто-нибудь расскажет мне, что произошло?

— Садись, Мигель, — спокойно (о, наконец-то у меня это получилось!) проговорила я. — Попробуем начать еще раз. Добрый вечер, господа. Заседание Ордена Ночного Вторника объявляю открытым. Будем считать, что мы все друг перед другом извинились и попробуем разобраться в том, что произошло. Началось все сегодня утром...

Я рассказала про письмо.

— Только вот, как выяснилось, карту на полу я и не заметила. Очевидно, что именно она и была причиной нашего сегодняшнего приступа всеобщей неконтролируемой ярости. У кого есть версии произошедшего?

— Обычно, чтобы спровоцировать ссоры, нужно воткнуть где-нибудь в доме иголку с черной ниткой, — проговорила Фиона. — Про джокера в первый раз слышу...

Потом заговорил Донован:

— Сначала хочу извиниться за свое поведение, обычно я так себя не веду, вы же знаете... Кстати, а конверт сохранился?

Я подумала, что вроде бы его не выбрасывала и начала искать. Однако нашла только лист с коротким текстом письма. Конверт исчез, а вместе с ним и загадочный обратный адрес загадочного недоброжелателя.

— Увы, — сказала я. Видимо, карта — это далеко не самое загадочное в этом письме. Я никак не могла засунуть его настолько далеко, чтобы сейчас не могла найти. Наверное, я бы удивилась, если бы это письмо пришло ко мне в среду или, скажем, в воскресенье. Но сегодня был вторник, а значит могло случиться и не такое. Подумаешь, исчезнувший конверт...

— Знаете, пожалуй я могу рассказать вам историю про джокера, — подал вдруг голос из своего темного угла Мигель. — Был у меня в стародавние времена хороший знакомец. Настоящий игрок, профессионал. Ни в коем случае не шулер, он был адептом честной игры. Просто он интуитивно чувствовал карты, знал, когда надо останавливаться и ему несказанно везло. Отличный парень. Был.

Мигель недобро усмехнулся.

— Однажды он встречался с какими-то своими старыми друзьями. Не то школьными, не то институтскими. Но вопрос не в этом. На этой вечеринке кто-то вбил ему в голову идею, что ему надо сделать татуировку. Или не вбивал, а просто показал свое тату, и моему знакомому тоже захотелось нарисовать на своей коже какую-нибудь вечную картинку. Он таскал меня по тату-салонам, разглядывал каталоги, пока наконец ему не попался этот джокер. Классический такой, в колпаке и с ухмыляющейся рожей. Черно-красно-синий. Целую неделю он переваривал в себе эту картинку, пока однажды, во вторник, кстати, не лег наконец под адскую машинку мастера, который воспроизвел глумливого клоуна у него на плече. Некоторое время я не следил за его судьбой. Запомнилось только, что он как-то жаловался мне по телефону, что новоприобретенное украшение долго и болезненно заживает.

Мигель снова извлек из кармана колоду, перетасовал карты и начал выкладывать их перед собой на столе. Король пик. Семерка треф. Валет треф. Джокер.

— Остальные сведения про этого игрока мне я знаю по отрывочным рассказам наших общих знакомых. Один рассказал мне, что он подрался в казино с дилером. Другой — что он уже больше недели уезжает из игорного дома под утро на заказанном администрацией такси. Третий — что он чуть было не изнасиловал официантку в мужском туалете. Это все звучало бредом. Тот человек, которого я знал, просто не мог сделать таких вещей. Он был уравновешенным и спокойным. Азарт загорался в его глазах лишь изредка, и он был контролируем... Кто знал его, мог бы подтвердить мои слова... А потом я его встретил. Он сильно похудел. Взгляд его был блуждающим, а глаза... В общем, он выглядел сумасшедшим. «Это все он... — шептал он мне в ухо, словно боясь, что джокер на его плече услышит и отомстит. — Он испортил мне жизнь, он издевается надо мной...» Я тогда допил свое пиво и позорно бежал из бара, где мы сидели, пока мой бывший приятель ходил отлить. С тех пор я его не видел. Только слышал, что ему ампутировали правую руку. Полностью...

Мигель замолчал. Заговорил Джонатан:

— Мне кажется, что этот джокер, — он протянул руку к карте, лежащей на столе, но прикасаться не стал, — должен был спровоцировать нас на необычное для нас поведение, а вовсе не конкретно на ссору. Просто ссора для нас тоже очень необычное состояние, согласитесь?

— Интересно только, что это за сильного колдуна мы так обидели, что он наслал на нас такое заклинание, — улыбнулась Фиона.

Джонатан пожал плечами:

— Мало ли было людей, которые так и не прижились у нас в ордене. Не исключено, что кто-то из них колдун.

Никто так и не понял, серьезно они говорят или нет. Тут встрепенулась Жаклин:

— Дон, ты хотел что-то рассказать, кажется!

Дон неопределенно махнул рукой:

— Теперь уже не сегодня. В следующий раз...

ЮРЬЕВ ДЕНЬ

В ночь с понедельника на вторник было полнолуние. Обычно я не слежу за фазами луны и не придаю им какого-то особенного значения, но эта луна меня почему-то заворожила. Ночное светило плыло по небу, а я сидела на окне и смотрела на него. Спать не хотелось, хотелось курить и ни о чем не думать. Или мечтать. Или... Луна окрасила мои мысли в холодные серебристые оттенки. Потом диск ее скрылся за горизонтом, а я продолжала смотреть в окно, словно ожидая увидеть там что-то необычное — все-таки уже наступил вторник. Но ничего не происходило. Так всегда бывает, когда очень чего-то ждешь, это с большой вероятностью не случается. Потом наступило хмурое утро, небо заволокли тучи, а я так и не смогла уснуть. Просто не хотелось.

Наступил новый день, и день этот — вторник. Это значит, что пора доставать из шкафа старую бархатную синюю скатерть и чистить от потеков парафина наш традиционный канделябр. Ведь сегодня снова будет заседание Ордена Ночного Вторника. И о нем не нужно никого уведомлять — все, кого завораживают продолжительные ночные разговоры давно уже приходят ко мне домой сами. Иногда их даже приводит сама судьба.

— Добрый вечер, господа! Я рада сегодня видеть за нашим столом несколько новых лиц, — произнесла я, оглядывая собравшихся. Сегодня их действительно было чуть больше, чем обычно. — Заседание Ордена Ночного Вторника объявляю открытым.

Из явных незнакомцев за столом присутствовал мужчина, к которому вполне подходило определение «пожилой». Сухонький лысоватый дядька с живыми блестящими глазами. Он пришел сегодня с Мигелем. Ничем не примечательный молодой человек лет 20 — 25, который пришел сам по себе и молоденькая девушка, которую привела Жаклин. Очевидно, они родственницы, имелось кое-какое сходство.

Первым заговорил Мигель.

— Хочу представить вам одного своего хорошего знакомого, который очень давно хотел прийти к нам на заседание, но как-то все не срасталось. У него есть, что рассказать, но сегодня, с вашего позволения, он будет только слушать. Его зовут Жан.

Все старые участники ночных бдений склонили головы, принимая нового человека. Так уж повелось, что если кто-то из нас дает человеку имя, то он автоматически принимается в орден. Однако когда Мигель назвал его, я вдруг вспомнила, что видела Жана, его действительно именно так и зовут, хоть имя в наших краях весьма необычное. Я улыбнулась про себя. Нас посетила редкая удача — это настоящий человек-легенда. Помнится, он был маркером в бильярдном клубе, и с ним было связано несколько таинственных историй. Впрочем, сейчас не время раскрывать тайны вновь пришедшего человека, пусть он сделает это сам, когда захочет. Я же вернусь к нашему заседанию. Незнакомый молодой человек решил отмолчаться, зато Жаклин заговорила, решив тоже представить новую гостью:

— Это моя двоюродная сестра. Я не буду пока называть ее имени, ее история — на ваш суд...

Простоватое, но миленькое лицо, рыжеватые волосы — она казалась простонародной версией нашей Жаклин.

— Я живу в маленьком городке в трехстах километрах к востоку отсюда. Железнодорожная станция, автовокзал, три магазина, ресторан «Астра» и завод — вот и все наши достопримечательности. Ах да, есть еще развалины маленькой крепости-острога, построенной в начале XIX века. Хотя какие там развалины — просто прямоугольный каменный фундамент и остатки вала... Есть еще несколько старинных каменных домов тех же лет на центральной площади, в одном из которых тот самый ресторан, о котором я уже говорила. К стыду своему, я никогда не интересовалась историей нашего города, поэтому не знаю, кто построил эти дома, и кому они принадлежали. Городом нас объявили еще при царской России, но с тех пор почти ничего не изменилось. Как было в нашем городке около двадцати тысяч жителей, так и осталось. Жить в нашем городе очень скучно, и вся жизнь расписана чуть ли не по минутам. Сначала девять классов школы, потом завод. Для тех, кто до сих пор занимается сельским хозяйством, а таких у нас больше половины — ферма, маслобойка или трактор. Если ты подаешь хоть какие-то надежды — то можешь доучиться до одиннадцатого класса, и остаться работать в школе. Вот и все перспективы. Наверное, можно найти что-то еще, пойти в ресторан официанткой, начать продавать пирожки на станции или устроиться в наш ночной... хм... клуб, но это все тоже малопривлекательно. В ресторане у нас почти все время сидят «крутые» — хозяин чебуречной, кавказцы-шашлычники, вокзальные наперсточники и прочая неприятная публика. Клуб — это тоже смешно.

Я с самого детства мечтала о том моменте, когда уеду из родного городка. И не только я об этом мечтала. У нас была целая компания разновозрастной молодежи, в которой время от времени поднимался этот разговор. Было странно только одно — никто из родителей, ни под каким предлогом не хотел отпускать никого из нас в чужие края. Хотя нет, один вариант временно покинуть свой дом был — уехать получать образование врача, ветеринара или инженера. Чтобы потом вернуться обратно работать.

Первым сбежал из дома и уехал в... большой город Андрей. Он после школы работал на заводе, а потом решился. Родители очень переживали, бабки шептались о чем-то недобро. А мы радовались за своего смелого друга и ждали от него вестей. Новость о его смерти привез мой дядя. Андрея избили на улице, и он умер в больнице, не выходя из комы. Я тогда училась в восьмом классе. Потом уехала Настя. Она устроила громкий скандал, и ушла из дома осенью в босоножках и плащике. Без копейки денег. Добралась пешком до трассы, поймала попутку и уехала. В начале зимы мы узнали, что она тоже умерла. От воспаления легких, как сказали врачи. Простыла и не обратилась за помощью вовремя. Когда ее подобрала на улице скорая, врачи ничего не смогли сделать. Той же зимой сорвался в город мой одноклассник Лешка. Он сел на свой мотоцикл и... В общем, он даже не доехал. Столкнулся на трассе с КамАЗом.

Весной задумалась об отъезде и я. Мне казалось, что трое моих знакомых умерли просто по неосторожности и от несчастных случаев. Я не видела в этом никаких зловещих знамений и знаков. И как-то вечером я заговорила с моей семьей о том, что хочу поехать учиться в город. И остаться там жить. Мне хотелось получить высшее образование, поэтому я решила поговорить об этом заранее, пока меня не отправили работать на завод сразу после девятого класса. Родители, как и следовало ожидать, ни о чем подобном и слышать не хотели. В общем, в результате долгого разговора, было решено, что я буду учиться дальше, а потом меня отпустят в город выучиться на ветеринара в аграрном университете, потому что профессия это нужная и важная для нашего городка. Родители успокоились, а я же про себя улыбалась. Путь в большой город для меня был открыт, а вот вернусь ли я обратно — далеко не факт.

За два года случилось еще несколько происшествий с уехавшими. Молодая семейная пара, получившая в наследство от каких-то дальних родственников квартиру, погибла при пожаре через два месяца после переезда. Об этом писала заводская газета, которая еще в какие-то незапамятные времена стала общегородской. Умер от сердечного приступа мамин знакомый прямо на пороге фирмы, куда его приняли на работу. И одна моя подруга. Она вышла замуж и уехала. Свадьбу играли у нас, она тогда была на шестом месяце беременности. Через три месяца она умерла родами.

Я окончила школу и поехала поступать в аграрный университет. То есть, это родителям я сказала именно так, на самом же деле, я подала документы в институт культуры на режиссерский. Первая неприятность случилась со мной, когда я радостно вышла на улицу из приемной комиссии. Незнакомый голос громко позвал меня по имени. Я обернулась и никого не увидела. Только ветер свивал из пыли маленький смерчик. Мое хорошее настроение улетучилось куда-то, стало как-то не по себе. Я быстро пошла домой — я сняла комнату на время вступительных экзаменов, так что мне было куда пойти. Тот же самый голос по дороге произнес мое имя еще трижды. Я подумала, что устала, переволновалась, вот и блазнится всякая чушь. Дома мне стало спокойнее, хозяйка ушла куда-то по своим делам, так что я спокойно сделала себе чаю и пару бутербродов и села смотреть телевизор. В какой-то момент в ушах у меня зазвенело, в глазах помутилось и, как будто сквозь помехи на радио, голос заговорил со мной. «Вернись домой! Пожалуйста, вернись домой!» — умолял он. Казалось даже, что говорится это сквозь слезы. Я подумала, что что-то случилось с родней, и побежала звонить нашим соседям, потому что у нас в квартире телефона не было. Однако ничего страшного не произошло. Никто не заболел и не умер, все было по-старому. Я просидела дома весь остаток вечер, вздрагивая от любого шороха. Этой ночью мне приснилась бабушка. Одна бабушка, мамина мама, жива по сей день, а вторая — папина — умерла шесть лет назад. Приснилась мне та, что умерла. Мы сидели с ней на ее летней кухне и пили чай из пиал. На столе стояло малиновое варенье и блины. У бабушки была манера грозить пальцем всегда, что бы она ни говорила. Вот и сейчас, грозя мне пальцем, она вещала: «...и уехать отсюда никогда не сможем. Наша судьба здесь, наш город нас не отпустит. А чтобы отпустил — нужно на поклон к нему в Юрьев день идти!»

Я проснулась на рассвете и увидела кошку в углу. Она была точь-в-точь похожа на нашу Чебурашку — такая же пятнистая и трехцветная. «Чебурашка? — спросила я сонным голосом, еще не успев сообразить где я. — Что ты тут делаешь?» Потом я поняла, что ЭТА кошка сильно больше моей Чебурашки. Она казалась мне размером с большую собаку. Кошка выгнула спину, зашипела, потом прижалась к полу и бросилась мне в лицо. Я закричала и... проснулась. «Это был сон, как хорошо», — подумала я и провела рукой по лицу. Кровь. Кто-то оставил у меня на лбу и щеках несколько глубоких царапин.

Девушка замолчала, рука ее непроизвольно дернулась к лицу. Никаких царапин на нем сейчас не было. Все сидевшие за столом молча ждали продолжения. Наконец наша гостья перевела дух и заговорила снова:

— В этот день у меня был первый экзамен. Я кое-как замаскировала ранки, и пошла его сдавать. Сдала на четверку, а когда вышла, то увидела, что на клумбе сидит маленький мальчик, лет трех, и играет с машинкой. Он был здесь неуместен совершенно, к тому же нигде не было видно его родителей. «Мальчик, а где твоя мама?» — спросила я. «А твоя?» — невежливо огрызнулся он. «Ты такой маленький, а играешь один?» «Не твое дело!» «Где ты живешь, давай я отведу тебя домой», — глупо было обижаться на хамство маленького ребенка, мне все-таки хотелось помочь ему и его родителям, вдруг он потерялся. «Отведи домой себя!» — неожиданным басом отозвался малыш. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, никакого ребенка на клумбе не было, а на меня недоуменно оглядывались прохожие. Я бежала домой, лицо мое горело от стыда, я старалась не смотреть вокруг. Я думала, что схожу с ума, и меня это пугало. Мне очень не хотелось становиться как наш знаменитый на весь город шизофреник, который каждому встречному-поперечному норовил рассказать какие-то теории происхождения вселенной.

Следующая неделя прошла более или менее спокойно. Голос являлся мне только во сне, и напоминал скорее назойливый шепот, и никаких необычных событий не происходило. Мне оставался только один экзамен. Я шла на него при параде, понимая, что сдать мне его надо не меньше, чем на пять, иначе я просто не пройду по конкурсу. В общем-то, я была почти уверена в том, что все пройдет как надо — я выспалась, тщательно подготовилась, к тому же у меня было хорошее настроение. Я услышала свое имя, когда подходила к институту, Тот же самый гулкий незнакомый голос. На этот раз он звучал почти как гром. Я не стала оборачиваться, и вокруг меня поднялся пылевой вихрь. Песчинки больно хлестнули по лицу и коленкам, и все стихло. Из глаз моих катились слезы. Не потому что было страшно или больно — просто песок попал. Тушь потекла, разумеется, и я побежала поправлять макияж. Билет мне попался очень удачный, я знала назубок эту тему. Но как только я села отвечать, голос позвал меня снова, теперь уже горестно, будто на похоронах. «На кого ты меня покидаешь», — завывало над моим ухом, не прекращаясь ни на минуту. Экзамен был провален.

Я вернулась домой и устроилась работать в заводскую газету. Надо ли говорить, что дома мне перестал мерещиться этот голос, никакие дети на клумбах не разговаривали басом, а Чебурашка была все той же ласковой мурлыкой. Весь остаток лета я была в прострации. Я ходила на работу, исправно делала фотографии и рисовала иллюстрации, но не могла думать ни о чем, кроме как о своей поездке в город. Неужели мне придется всю жизнь прожить в этом проклятом городе? — сокрушалась я. И вдруг вспомнила про Юрьев день.

У нас в городке есть колдунья, даже скорее знахарка. Она умеет заговаривать зубы, лечит травами, исцеляет скот. К ней приходили только по крайней нужде, а жила она на самом краю частного сектора, невдалеке от еще одной достопримечательности нашего городка, правда мало кому интересной — на самом краю леса у нас растут черные березы, очень редкие. Я решила пойти к ней за советом. Она выслушала мой рассказ молча, потом заглянула мне в глаза, казалось, что в самую душу, и заговорила: «Юрьев день, внученька — это самый конец осени или начало зимы, по старому стилю 26 ноября. В этот день в старые времена русские крестьяне могли уйти от своего хозяина. Вот только хозяева далеко не всегда их отпускали... Ты молодая и сильная, может и отпустит тебя наш хозяин, — колдунья снова посмотрела на меня своими пронзительными глазами. — Замеси тесто и капни в него несколько капель своей крови, испеки каравай и иди на развалины острога в ночь полной луны в начале декабря. Поклонись на четыре стороны света, положи каравай на землю, подстелив под него чистое полотенце, и уходи, если сможешь».

Я побежала домой и кинулась к настенному календарю. Полнолуние выпадало на 30 ноября, 1 и 2 декабря. То есть ровно через три месяца. Я не рассказала никому, даже самым близким подругам, о том, что сказала мне знахарка. Я просто ждала, я считала дни, я надеялась, что у меня что-то получится. Я хваталась за соломинку, да, но другого выхода у меня все равно не было. Наконец ноябрь подошел к своему концу, и я принялась за тесто. Руки у меня дрожали, и палец я проткнула очень глубоко. Кровь очень долго не останавливалась, и красные капли падали и падали на белую муку. Каравай получился большой и пышный. И очень тяжелый почему-то... Пока хлеб поднимался в духовке, я стояла и смотрела на него, боясь отойти хоть на минутку. Я стояла и молилась, я умоляла неведомого хозяина отпустить меня... Хорошо, что родителей не было дома, они наверняка что-то заподозрили бы...

Ночь выдалась холодная и звездная. Снега было еще очень немного, хоть и начало декабря, обычно в это время у нас лежат сугробы. Я шла к развалинам острога, таща этот неимоверно тяжелый каравай. Но я не жаловалась — это же был путь к моей свободе. Я подошла к прямоугольному фундаменту и остановилась. Я ожидала хоть какого-нибудь знака, мне хотелось, чтобы произошло хоть что-то, что указало мне на то, что я все делаю правильно. Но ничего не происходило. Тогда я перешагнула через невысокую каменную стенку, наклонилась и положила на землю каравай так, как советовала мне знахарка. Поклонилась. Потом повернулась, чтобы пойти обратно, и вот тут что-то произошло. Мне показалось, что ударил беззвучный гром. Перед моими глазами все поплыло, и я упала.

Очнулась я уже дома. Рядом со мной сидела мама. Оказывается, я провалялась в бреду и горячке больше недели, а нашли меня утром на развалинах острога, рядом со мной лежала сожженная до углей краюха хлеба. Все долго гадали, что же случилось, но так и не додумались. Я же сказала, что перепила с друзьями, и не помню, как там оказалась. Родственники ругались, конечно, но это все было неважно. Очнувшись, я вдруг почувствовала, что вокруг меня все ЧУЖОЕ. Как будто невидимая стена встала между мной и этими людьми, этим городом, этой жизнью. Я выздоровела через три дня, и пока никого не было дома, собрала вещи и уехала. Я нахожусь здесь уже больше месяца, и ни разу не слышала того голоса. Меня отпустили.

Девушка замолчала. Ее история завершилась. Некоторое время в комнате стояла тишина, потом напряжение медленно стало проходить.

— Какая захватывающая история... — тихо проговорила Фиона. — А я-то недоумевала, почему люди живут в маленьких городках, где нет ничего интересного...

— Не скажи, — возразил ей Джонатан. — Я сам родом из очень небольшого населенного пункта. В маленьких городках есть своя ни с чем несравнимая прелесть. Правда уехали мы оттуда вместе с родителями, когда мне было лет двенадцать. Но я помню, кстати, что прежняя жизнь некоторое время «держит». Как будто прошлое вцепляется в тебя и не дает нормально устроиться на новом месте. Но у нас это быстро прошло...

— Надо же, получается, что крепостное право сохранилось до сих пор, — хмыкнул Мигель. — До сих пор любой человек, пытающийся покинуть родные края, долгое время чувствует себя парией... Хорошее же проклятье лежит на твоем городе, гостья. Желаю тебе всяческих удач, правда. Будем надеяться, что тебе повезло...

До рассвета было еще далеко, и в окно заглянула полная луна. Она посеребрила тонкую тюль, ее прозрачные лучи ровными полосами упали на пол. Почему же все-таки полнолуние? — думала я. Что такого есть в нашем ночном светиле, что так много таинственных вещей происходят именно в эту его фазу? Не было у меня ответа, да и не хотелось мне по-настоящему его знать. Зато я точно знала, чье лицо я увижу за этим столом в следующий вторник.

КОЛОКОЛЬЧИКИ

Я прошла мимо бетонного забора, который давно уже стал привычной частью окружающего мира, и свернула в узкий проход между двумя домами, в одном из которых я и жила. На мгновение я задержалась у своего подъезда и почему-то повернула обратно. Эта мертвая стройка с частично сохранившимся забором, казалось, была здесь от начала веков. Хотя мало ли в нашем городе заброшенных строек? Я медленно приблизилась к забору и заглянула в ближайшую щель. Ничего особенного. Несколько кирпичных стен возвышались над обнаженным все еще бетонным фундаментом. И горы желто-черной земли, кое-как прикрытые снегом вокруг.

И все-таки что-то было не так. Что-то же заставило меня вернуться к этому забору... Значит ли это, что мне надо забраться внутрь и внимательно осмотреть это место? Наверное, значит. И не только потому, что сегодня вторник. Я вообще привыкла доверять случайным порывам.

Проникнуть на территорию замороженной стройки оказалось не таким уж сложным делом — забор был частично разобран, в неприкосновенности осталась только та его часть, которая выходила на улицу. С остальных трех сторон это был просто пустырь с буграми бурой земли, окружающими причудливый обломок будущего не то дома, не то офисного здания, не то еще чего. Я осторожно обошла строение, наступая на засохшие стебли каких-то кустов и травы, которыми заброшенная стройка заросла за прошлое лето. Вот ведь живучие растения, они как чувствуют места, к которым человек перестал проявлять внимание... Куда теперь, что скажешь, подсознание? Подсознание молчало. Я сделала еще один шаг, оступилась, замахала руками, ища равновесия. Безуспешно — я рухнула на землю, схватившись рукой за неровный бетон фундамента. И вот тут меня передернуло и проняло. В том месте, где земля осыпалась, в фундаменте чернел проем. А в этом проеме виднелась человеческая рука. Я зажмурилась и попыталась унять бешено забившееся сердце. Меня прошиб холодный пот. К горлу подступил комок. Спокойно, без истерик, — подумала я. Это всего лишь мертвое тело, чего же я так разволновалась? Да с того, ответила я самой себе, что раньше мне как-то не приходилось встречаться с мертвыми телами, вокруг сплошь были одни живые. Значит надо посмотреть поближе... Я поднялась с земли и наклонилась образовавшимся проемом, размышляя над тем, как бы сделать его пошире, чтобы впустить в недостроенный подвал побольше света. Наконец мои глаза немного привыкли к полумраку, и я увидела, что тело полулежит на какой-то бетонной приступке, что лицо его изуродовано, как будто обожжено, а одежда на груди изодрана и заляпана чем-то бурым. Мертвая рука, торчавшая наружу, дернулась, и страх, временно отпустивший меня, начал возвращаться. Чья это тень метнулась вдоль светло серого бетона забора? Никого... Ветер натужно завыл в пустой кирпичной коробке... Надо выбираться отсюда, зачем я вообще сюда полезла? Какое мне дело до того, что кто-то спрятал на замороженной стройке изуродованный труп давно убитого человека. Зазвенели колокольчики, на соседнем бугре от меня показалась белая фигура, не касающаяся ногами земли. Я рванулась к выходу с этой странной стройки, ноги почему-то отказывались подчиняться мне. Тогда я попыталась закричать, но вместо пронзительного крика, я смогла лишь прохрипеть что-то невнятное. Я снова рванулась и... проснулась, почти упав с постели.

Тихо мурлыкал будильник, никаких трупов и привидений в моей квартире не было. Солнце золотило угол книжного шкафа, клонясь к закату. Все правильно, я уснула под утро и завела будильник, чтобы успеть приготовиться к вечернему заседанию. Я облегченно вздохнула. Черт, как же редко я вижу сны, которые кажутся мне реальностью. Во всяком случае до того момента, как появилось это белое звякающее бубенчиками нечто, я была точно уверена, что все, что со мной происходит — не сон. Может стоит позвонить в милицию, чтобы они обыскали эти развалины? Хм, и что я им скажу? Что мне во сне приснилось, что там спрятан труп?

Ладно, все это пустое, подумаешь — кошмар. В конце-то он превратился во вполне обычный мой кошмар — ни крикнуть, ни пошевелиться. Размышляя над значением приснившегося, я задумчиво бродила по квартире, не решаясь выглянуть в окно, из которого видна та самая стройка. Я достала синюю скатерть, постелила ее на стол, гордо водрузила на нее свое новое приобретение — чугунную пепельницу в форме черепа, критично заглянула в коробку со свечами. Девять штук, должно хватить. Канделябр занял свое привычное место. Еще полчаса и стемнеет, и я не смогу увидеть произошло ли что-нибудь на стройке, вдруг подумала я и решительно выглянула на улицу.

Милицейский уазик и скорая помощь. Два деловитых санитара уже закрывают задние двери белой машины с красными крестами, а задумчивый милиционер оглядывает окрестности. Значит, все-таки был труп, сон меня не обманул. Ну что ж... Сегодня же вторник...

— Добрый вечер, господа, — я оглядывала лица собравшихся за столом, в очередной раз размышляя над тем, что же нас связывает. Что заставляет этих людей из раза в раз приходить на заседания, слушать и рассказывать разные истории? Наверное, ответ был, только мне он пока неизвестен... — Заседание Ордена Ночного Вторника объявляю открытым.

— Можно я? — с самого начала Фиона проявляла нетерпение, было понятно, что ей не терпится что-то рассказать. — У меня есть одна странная история. Она произошла довольно давно, но узнала я ее только вчера. Моя двоюродная прабабка — это очень героическая женщина. Только очень скрытная, вытянуть из нее хоть что-нибудь про ее прошлое очень трудно. Дело было в 1941 году, когда началась война. Мой дед, тогда еще 18-летний парень, собрался на фронт добровольцем сразу же, как только был объявлен призыв. Прабабке моей было тогда 17, и она ужасно не хотела его отпускать. Разумеется, они еще не были женаты, просто она была в него влюблена. Она проводила его, долго стояла на перроне, глядя на хвост эшелона, который увез от ее любимого человека, и обещала самой себе, что во что бы то ни стало уйдет за ним на войну и найдет его там.

Родители прабабки были... хм... мещане. Знаете, пирамиды из подушек, слоники на комоде, фарфоровые тарелочки, чай из блюдечек. Они и слышать не желали о желании их дочери пройти курсы медсестер и пойти на фронт. Скандал продолжался дней пять. В конце концов она убежала. К ее великому сожалению, без документов ей не то что семнадцати, ей пятнадцати нельзя было дать. Очень уж хрупкой и субтильной девушкой была моя прабабка. А документы остались в том самом комоде, на котором стояли ненавидимые ею фарфоровые слоники. Она мыкалась недолго. Решение пришло как-то само собой — она просто запрыгнула в один из вагонов с очередными новобранцами и спряталась там. Когда чумазую девчонку обнаружили, ее хотели ссадить, оставить на чьем-нибудь попечении, но она с такой львиной храбростью отстаивала свое право защищать Родину, что офицер сжалился и согласился оставить ее при кухне. Так она попала в артиллерийскую часть младшим поваренком.

Путь женщины на войне суров... Я опущу часть рассказов с вашего позволения, они не имеют отношения к делу. А дело случилось вот какое. В 1943 моя прабабка встретила моего прадеда. Его прикомандировали к той части, где служила она. Когда прадед узнал о героизме своей юной возлюбленной, он предложил ей сразу же пожениться. Они устроили пышную свадьбу, настолько пышную, насколько позволяли полевые условия. Брачную ночь они провели в лазарете, который по такому случаю превратили в покои для новобрачных. А наутро... Наутро случилась атака с воздуха, которая превратила эту часть в куски мяса, разбросанные по многокилометровой площади. Моя прабабка пришла в себя, когда кто-то тащил ее среди деревьев. Прадед обернулся к ней, улыбнулся и приложил палец к губам. Она улыбнулась в ответ, потом мир поплыл, и она снова потеряла сознание. Потом она снова пришла в себя. Она лежала на куче сосновых веток на опушке леса. Рядом была какая-то деревня. Ей пришлось проползти совсем немного, метров двести, чтобы ее заметили и оказали помощь. Только вот мужа ее нигде не было. Деревенские качали головами и утверждали, что никакой парень к ним не приходил. Она пролежала несколько месяцев, у нее были парализованы обе ноги, и она почти ничего не слышала. Но в остальном... В остальном она оказалась вполне уцелевшей. Во всяком случае, деревенский фельдшер, старенький дедушка, осмотрев ее в очередной раз, сообщил, что у нее будет ребенок. Когда она выздоровела, ее отправили домой, в Сибирь.

Дома ей обрадовались, невзирая на интересное положение. Только вот мать ее мужа была в трауре — две похоронки, отец и сын. Прабабка поплакала тоже, но так и не смогла понять, кто же тогда дотащил ее по лесу до деревни? Все-таки несколько километров, а сама она ходить не могла... С фронта прадед не вернулся... А дед родился в положенный срок.

— Сила любви творит чудеса... — задумчиво проговорил Мигель, и как обычно было непонятно, шутит он или серьезно.

— На той войне было очень много мистических историй... — Жаклин задумчиво смотрела на портрет Джулии. А мне почему-то снова вспомнился труп на стройке. Во сне и наяву. Или наяву все-таки не было трупа, а увозили просто какого-то замерзшего бомжа? Интересно, что навело меня опять на эти мысли? Оживший труп, дернувшаяся фиолетово-черная рука, белый призрак с колокольчиками...

— ...не спрашивала. Вообще толкование снов — штука неблагодарная. Они для каждого разное значат, — авторитетно заявила Энн, а я сообразила, что, задумавшись, потеряла нить беседы.

— А мне вот сегодня приснилось, что я нашла на стройке труп, — неожиданно для себя тихо сказала я. — А проснувшись я видела скорую и милицию...

Все замолчали и уставились на меня. Я поняла, что разговор о войне сошел на нет, и надо бы рассказать что-то еще. Тогда я стала рассказывать свой сегодняшний сон. Когда я дошла до колокольчиков, по коже вновь пробежал ледяной ветерок страха. Все-таки тот кошмар так и не отпустил меня...

— А скорая точно увезла труп? — поинтересовался Дон.

Я пожала плечами. В конце концов, откуда я знаю, что именно запихивали в скорую?

— У нас рядом с домом тоже была стройка... — из своего традиционного угла заговорил Мигель. — То есть сначала там был пустырь, а потом началась стройка — вырыли котлован, привезли громкую штуку, забивающую сваи, рабочие засуетились... Потом что-то случилось, и стройку заморозили. Кажется, там погибло несколько человек. Бетонный лабиринт стал излюбленным местом для проверки смелости. Среди мальчишек, узнавших о погибших рабочих, немедленно возникли легенды, о бродящих там скелетах и призраках. Ну и как водится, начались споры и пари на тему того, кто больше времени проведет в этих катакомбах. Я был ребенком не сильно смелым, но в конце концов тоже повелся на подначки друзей приятелей. Мой лучший друг, помнится, взволнованным шепотом давал мне наставления: «Ты иди спокойно, там где плиты, но на землю не наступай. Если увидишь белый свет — беги. А услышишь колокольчики — затыкай уши и беги еще быстрее!» Я вошел под бетонные своды нашего «театра ужасов». Там оказалось совсем не так уж и темно, как мне показалось снаружи — через многочисленные незаметные маленькие окошечки пробивался свет, кругом валялся всякий мусор, и вообще эти подвалы выглядели уже довольно посещаемыми... Страх куда-то прошел, мне уже было просто интересно. Потом стало скучно. Я знал, что снаружи меня давно не видел, так что можно было уже и перестать бессмысленно слоняться, а можно просто сесть на ящик, который как раз случился тут, и сжевать те несколько конфет, что завалялись в карманах моих штанов.

Когда я доедал четвертую, как сейчас помню, конфета была «Белочка», я вдруг услышал колокольчики. Звон раздавался откуда-то из глубины лабиринта, он был тихим и мелодичным. А ко мне стал медленно возвращаться страх. Мне отчаянно хотелось думать, что меня разыгрывают мои же приятели, только вот не получалось у меня убедить в этом самого себя. Звон тем временем приближался, а я боялся сдвинуться с места, мучительно пытаясь вспомнить, в какую же сторону выход. Потом вспомнил, что надо затыкать уши и бежать. Ну я заткнул и побежал, закрыв заодно и глаза. В результате я ударился и упал, а очнулся, когда уже темнело. Я услышал, что снаружи меня зовет папа. Я закричал, заплакал, меня нашли и вытащили. Когда папа нес меня к дому на руках, я оглянулся и увидел, что во мраке над стройкой переливается еле заметное белое сияние...

— А что сейчас с этой стройкой? — заинтересованно спросила я. Не знаю почему, но меня всегда завораживает стиль Мигеля.

— Все поросло бурьяном, бетонный лабиринт как стоял так и стоит, — пожал плечами Мигель. — Кажется, это место кто-то пытался купить и что-то там построить несколько лет назад, но опять что-то не срослось.

— Экий ты нелюбопытный! — возмутилась Жаклин. — У тебя рядом с домом проклятое место, а ты даже не хочешь узнать его историю!

Мигель снова пожал плечами. Я же думала про колокольчики и белое сияние.

«Ты что-то не договариваешь Мигель», — мысленно произнесла я. «Ты тоже», — мысленно ответил он. «Что между нами общего, Мигель?» «Ты знаешь, только не хочешь в этом признаваться». Я зажмурилась и встряхнула головой, отгоняя наваждение. Мигель пристально смотрел на меня.

— Наступило утро, мой государь, сказала Шахерезада, — пробормотала я. — Ну что ж, господа, сегодняшнее заседание Ордена Ночного Вторник объявляю закрытым.

«Подумай об этом во сне», — сказал мне Мигель уже из-за порога. А может и не говорил: а мне просто почудилось?

КОЛЛЕКЦИОНЕР ФОТОАЛЬБОМОВ

История, которую нам рассказала на сегодняшнем заседании Фиона, на самом деле началась много раньше. Просто я не придала в свое время значения этим обрывкам разговоров и случайно брошенным фразам. В тот день, когда мы разговаривали про странного фотографа, Фиона уже на пороге сказала, что с одной ее подругой произошел странный случай — у нее вытащили из сумочки фотоальбом. Обычный альбом, с обычными семейными фотографиями. Потом Мигель рассказывал мне, когда мы встретились на улице об одном своем знакомом, который занимается коллекционированием фотографий незнакомых ему людей. Кажется было что-то еще, впрочем, пусть все будет по правилам.

Вообще-то я не очень сентиментальна, и не часто перебираю свои детские фотографии. Да и альбома-то как такового у меня нет. Одно время назад я увидела у кого-то очень красочно оформленный альбом, настоящее произведение искусства, и мне захотелось такой же. Я залезла в пыльный архив семейных фотографий, выбрала самые удачные и сложила их в отдельный пакетик. Потом купила огромный альбом с толстыми картонными страницами. С тех пор это хозяйство так и лежит нетронутым где-то в глубине антресолей. Но, пожалуй, я не могу считаться эталоном в этом вопросе, хотя бы потому, что мои далекие и близкие знакомые регулярно приносят пачки цветных глянцевых бумажек, на которых запечатлены лица их родственников и знакомых в разных жизненных ситуациях. Мне приходится с деланным интересом разглядывать разнообразные свадьбы, детей, поездки и прочие вечера встреч, торжества и просто бытовые зарисовки. Я иногда даже чувствую себя чуточку виноватой за такое полное отсутствие любопытства к кадрам из чужой жизни.

Сегодня был вторник. И именно сегодня мне на глаза вновь попался пакет с фотографиями и толстенный альбом, которому, похоже, так и не суждено было стать произведением искусства... Я вздохнула, бегло просмотрела цветные и черно-белые фото и положила их на место. Пора было готовиться к встрече всегдашних вторничных гостей.

— Добрый вечер, господа, — к счастью, народу сегодня было немного. Почему-то я не чувствовала в этот вторник особого желания знакомиться с новыми людьми, и таковых не оказалось. Только свои. Только привычные лица. — Заседание Ордена Ночного Вторника объявляю открытым.

Я села на свое место и налила себе кофе. Тем временем со своего кресла поднялась Фиона:

— С вашего позволения, — она почему-то виновато улыбнулась. — Наверное, эту историю стоило бы рассказать пораньше, но как уж собралась... Я как-то говорила, что у моей подруги вытащили из сумочки фотоальбом. Это было неприятно и совершенно непонятно. Дело в том, что она довольно рассеяна и на улице часто «ловит ворон». В сумочке было три отделения. Два открытых и одно на молнии. В том, что на молнии, лежал кошелек и фотоальбом. Кошелек остался на месте. Фотоальбом был украден.

Фиона на мгновение замолчала. Вопросов пока никто не задавал. Было слышно, как тикают часы.

— Первое письмо она получила пару месяцев назад. В нем была ксерокопия маминой фотографии. На лице черным маркером были нарисованы какие-то пятна, а внизу было подписано: «Кого старость не берет, того возьмет черная оспа». Надо сказать, что мама моей подруги действительно очень красивая женщина. Она работает преподавателем фламенко в одной танцевальной студии... Через три дня после получения этого письма с ее лица начала струпьями сползать кожа, а тело покрылось какими-то язвами. Врач сказал, что природа заболевания нервная. Пока мама подруги лежала в больнице, пришло следующее письмо. На этот раз неизвестный недоброжелатель отксерокопировал лицо ее двоюродной сестры. Черным же маркером были грубо нарисованы слезы, а подпись гласила: «Едва до дома ты дойдешь, к маньяку в руки попадешь». Прошло три дня... Да, опять именно три... Возле дома моей подруги ранним вечером на ее кузину напал какой-то отморозок. Он ее избил и изнасиловал. После этого случая, подруга решила, что пора обратиться в милицию. Вместе с сестрой они пришли писать заявление и просить защиты у наших органов правопорядка. Оба письма сдали как вещественные доказательства, над сестрой провели экспертизу, и все затихло. Тем временем пришло следующее письмо. С фотографией бывшего мужа моей подруги. На фотке он приветливо махал кому-то рукой. Эта самая поднятая вверх рука была отчеркнута все тем же черным маркером. И подписано: «Руку придется отдать в жертву холодному железу».

Надо сказать, что расстались они с мужем крайне недобро и стали практически врагами. Но она все равно решила, что надо позвонить и рассказать ему всю историю. Стоит ли говорить, что он над ней просто рассмеялся, обозвал дурой суеверной и бросил трубку. Работал он на хлебозаводе, на производстве. Его затянутая в тестомесильный аппарат рука обошла все городские новости тогда... Остаток ампутировали почти до плеча. Подруга отнесла и это письмо в милицию. Что думали следователи на эту тему, я не знаю, если честно. Только подруга рассказывает, что отнеслись к ней на этот раз куда внимательнее, чем тогда, после изнасилования ее сестры. Кстати, о сестре... Она к тому моменту попала в психбольницу. Не то, чтобы с ума сошла, просто ее участковый врач решил, что нужно в качестве профилактики провести ей курс лечения какими-то не то транквилизаторами, не то антидепрессантами и понаблюдаться у психиатров...

Было и четвертое письмо. Уже с фотографией самой подруги. Ничего не было дорисовано. Просто было подписано: «Страшно?» В этот вечер она пришла ко мне, и мы здорово напились, помнится... И в алкогольном дурмане неожиданно пришло решение. Моя подруга вдруг вспомнила, что те фотографии, которые ей присылал этот незнакомец по почте, шли друг за другом, но при этом были далеко не в начале. Первой в альбоме была фотография ее родной сестры с ее мужем-голландцем, на которой они стоят около какого-то кафе в Амстердаме. Дальше фото двух ее близняшек-племянниц, которые вместе с папой, то есть ее родным братом, и его женой совсем недавно переехали в другой город. Групповое фото из конного похода... Маленькая дочка каких-то дальних родственников кормит голубей в Ялте... В общем, они все уже не живут в нашем городе. От такого откровения подруга даже протрезвела. «Мне просто надо уехать отсюда», — сказала она, садясь в такси.

Она уехала буквально на следующий день. Поручила мне сдать ее квартиру, сняла со счета всю наличность и укатила в неизвестность. Точнее, конечно же, в известное место, просто в другой город и не так уж чтобы и далеко. Туда, где нашлись друзья-приятели. После этого она несколько раз писала мне письма, у нее все отлично... Только все фотографии она сожгла перед отъездом... Мы поняли, что история закончена. Дон и Жаклин чуть ли не в голос задали один и тот же вопрос:

— А милиция так и не нашла этого подонка?!

Фиона покачала головой, за нее ответил Джонатан:

— А что, собственно, может сделать милиция? Они наверняка проверили все письма на отпечатки пальцев, уточнили с какого почтового отделения, они отправлялись, провели какую-нибудь графологическую экспертизу... И все... Может, они даже и сняли с писем какие-то отпечатки, но если они ни разу не светились, то найти по ним человека можно разве что случайно...

Жаклин задумчиво смотрела на пламя свечи.

— Слушайте, это как-то странно: фотографии присылали одному человеку, а неприятности происходили с другим. Я правильно поняла, что в первые два раза твоя подруга не рассказывала об этих письмах никому?

Взгляды обратились к Фионе. Та кивнула, затем добавила:

— Во всяком случае, она не говорила, что рассказывала о них маме или кузине.

— То есть она была как бы проводником... И вся связь с этими людьми была только в том, что эти фотографии были у нее. И они об этом знали, — глубокомысленно проговорил Дон.

— Знаете, господа, — вступил вдруг в разговор Мигель. — Пожалуй, я расскажу вам об одном человеке, моем давнишнем приятеле. Этот парень мне казался слегка сумасшедшим всегда. Сам он никогда не дружил с фотоаппаратами, и фотографировать не умел. Зато питал какую-то болезненную страсть к чужим фотографиям. Он подбирал их на улице, крал из фотоальбомов, в общем, всеми правдами-неправдами старался завладеть картинками из чужой жизни. Его не интересовали фото знакомых, праздничные и его собственные. Только чужие люди. Он заклеивал ими огромные картонные стенды и любил подолгу сидеть и всматриваться в незнакомые лица. Иногда он просто смотрел на них, иногда придумывал какие-то чужие судьбы, истории из жизни... В общем, такое маленькое домашнее сумасшествие... И у этого моего приятеля был кумир. Есть у нас в городе один экстрасенс, по его словам прямо-таки бог фотографий. По запечатленному на фотопленку он способен определить местоположение, поставить диагноз и даже вылечить от каких-нибудь несмертельных болезней.

Мигель хмыкнул.

— Как-то меня разобрало любопытство, и я решил придумать причину, которая привела бы меня к этому самому богу фотографий... Я взял фото своей бывшей девушки, которая уехала в Париж, и уговорил этого своего приятеля свести меня к тому экстрасенсу. Надо вам сказать, господа, в офисе этого экстрасенса не было решительно ничего мистического. Классический евроофис, длинноногая секретарша, полный набор оргтехники и дядечка средних лет в недешевом костюме. Я прикинулся убитым горем и сказал, что от меня ушла девушка и сейчас от нее ни ответа, ни привета. И что я хочу узнать всего лишь, жива ли она, так как понимаю, что вместе нам, увы, быть не суждено.

Экстрасенс внимательно вгляделся в фотографию, покачал головой и сообщил мне, что девушка жива, что она сейчас носит не моего ребенка и что находится она в Париже. «Точный адрес назвать не могу, извините уж...» — развел он руками напоследок. Подтасовка была исключена, потому как о существовании этой девушки мой помешанный на чужих фотографиях приятель понятия не имел...

— А у него там был ксерокс? — сузив глаза, спросила Фиона.

— Ксерокс? — нахмурился Мигель. — Конечно, был... Я еще, помнится, задумался над тем, зачем он ему...

ДЕТСКИЕ СТРАШИЛКИ

Этот пансионат когда-то был пионерским лагерем. Но потом какой-то умный человек его купил, переоборудовал домики и замаскировал насколько это возможно выдающую прежнее назначение этого места символику. Именно там этим летом мы решили устроить выездную сессию ордена Ночного Вторника. Мы сняли небольшой деревянный домик и решили, что каждый вечер будет «вторничным». Разумеется, и синяя скатерть, и канделябр на три свечи поехали с нами. Вот так и получилось, что я, Джонатан, Мигель, Лора, Рене, Дон и Фиона оказались на две недели наедине со своими страшными историями. У каждых трех домиков имелось свое оборудованное место под костер, которым мы в первый же вечер воспользовались.

— Добрый вечер всем, — я решила не менять традиционное начало. — Очередное заседание ордена Ночного Вторника объявляю открытым.

Казалось, что никакого пансионата вокруг нет. Только ночь, костер и мы. Как в каком-то кино...

— Как в кино, право слово, — улыбнулась Фиона. Рене хихикнул. — И нисколько не страшно. — Мы ходили отрядом в лес жечь костер и встречать утреннюю зарю... — задумчиво произнес Джонатан, глядя на огонь. — Помнится, тогда мы еще любили... — Детские страшилки! — воскликнула Лора. — Точно! Я тоже помню — гроб на колесиках, волосатые пальцы, черный-черный лес. — Знаете, отличная идея, — сказала я. — Давайте вспоминать страшные истории из детства. Которые рассказывали после отбоя шепотом, чтобы вожатые не слышали. Кто начнет? — Давайте я, — предложил Мигель. — В одном роддоме стали очень часто пропадать дети. Так часто, что этим заинтересовалась полиция. Настолько заинтересовалась, что устроила засаду в холле. А холл этот, надо сказать, больше напоминал картинную галерею — все стены были увешаны репродукциями знаменитых картин знаменитых художников. Тут вам и Мона Лиза, и дама с горностаями, и Сикстинская мадонна... Только одна картина была незнакома глазеющим на стены полицейским — ростовой портрет красивой темноволосой дамы в черном платье и черной шляпке с вуалью. Так они засмотрелись на дамочку, что когда картина скрипнула и открылась, они просто сидели и заворожено смотрели. А из-за картины появилась та самая дама, в том самом платье и той самой шляпке. И сопровождали ее трое джентльменов в белоснежных костюмах. Вся четверка прошла мимо ошарашенных полицейских и скрылась за дверями отделения. Когда они появились снова, полицейские уже пришли в себя и заорали даме с ее бодигардами, несущими каждый по младенцу в каждой руке: «Стоять! Ни с места! Мы будем стрелять!» Только странная компания не обратила на эти крики ровным счетом никакого внимания и проследовала к картине-двери. Полицейские бросились следом, открыв отчаянную пальбу. Хорошо, что они заметили, что на белых костюмах ночных посетителей роддома нет ни капли крови — пули не оставляли вообще никаких следов. Вдруг с дамы упала туфля, и один самый глазастый полицейский заметил у нее в пятке детский зубик. Он прицелился и выстрелил. Зуб вылетел, и все четверо — дама и трое белокостюмников — упали замертво. Тут полицейские осмотрелись. В комнате за картиной-дверью были расставлены многочисленные чаны. В одних были младенческие ножки, в других ручки, в третьих трудноидентифицируемые куски мяса... В полиции решили, что видимо все это было делом рук инопланетян. Лора поежилась. — Бррр. Я в первый раз эту историю слышу. Ужасы какие. Давайте лучше я, у меня история смешнее. Про черный-пречерный плащ! — Лора сделала «большие глаза» и начала. — В одной старой-старой деревне когда-то давно жила бабка, которую все считали ведьмой. Когда она умерла, дом ее остался пустовать, потому что ни детей, ни внуков, ни вообще какой-нибудь родни у нее не было. Местные пацаны и девчонки верили в исторю про ведьму, а городские, которые приезжали туда на лето — нет. И вот однажды двое поспорили, что один из них пойдет ночью на кладбище и вобьет гвоздь в могильный крест ведьмы. Ровно в полночь городской пацан пробрался на кладбище к нужной могиле с гвоздем и молотком. Он был в длинном папином черном плаще, наверное для смелости. Несколькими ударами он вбил гвоздь в крест, а когда развернулся, чтобы уходить, почувствовал, что его кто-то держит. Он рванулся раз, другой, а потом умер от разрыва сердца. Когда его нашли, то оказалось, что он всего лишь прибил плащ к кресту... — Ничего себе веселая... — нахмурилась Фиона. — Это какая-то очень правдивая история... — Вообще-то я хотела рассказать другую, про другую ведьму, которая в свинью превращалась, но почему-то эта вспомнилась... — задумчиво проговорила Лора. — А можно я историю расскажу? — вдруг спросил кто-то из темноты. Мы разом вздрогнули. Как-то незаметно получилось, что рассказанные истории из давнего детства всколыхнули старые страхи. Я стала вглядываться в темноту: — Подойдите поближе и рассказывайте. А то как-то нехорошо, когда рассказчика не видно. — Ну почему же, — отозвался голос. — В этом даже есть некоторая романтика — незнакомец из темноты, когда мы увидимся завтра утром в столовой, вы меня даже не узнаете. — Что ж, пусть действительно будет так, — согласилась я. — Рассказывайте, мы вас слушаем. — Это было в одном пионерском лагере на берегу Черного моря, — негромко начал незнакомец. — В один из сезонов там вдруг начали пропадать дети. Сначала думали, что они просто утонули в море, и переставили поближе буйки, так, чтобы в любом месте дети могли достать ногами дна. Но дети все равно продолжали пропадать, каждый день кто-то один с пляжа не возвращался. Начальство лагеря переполошилось, и вызвало комиссию, чтобы она разобралась, почему пропадают дети. Приехало трое человек — один очень важный чиновник и два молодых инспектора. Важный чиновник занял кабинет директора и начал опрашивать вожатых, а инспектора отправились на пляж смотреть как и что. На пляже все было как всегда — дети бегали по песку, резвились, плескались на мелкоте, в общем, разгар веселья. Потом один инспектор увидел, что очень близко к берегу подплыл дельфин, и ребята с ним играют. Он показал на него другому инспектору, но тот только отмахнулся: «Дельфины — самые безопасные животные, почему это должно нас интересовать?» Однако первый инспектор не отличался доверием к дельфинам и решил проследить, куда он поплывет потом. Когда дельфин наигрался и направился в море, инспектор залез в лодку и поплыл следом за дельфином. Дельфин плыл медленее, чем обычно, поэтому инспектор догнал его. Дельфин высунул голову из воды и сердито разинул пасть. Тут-то его ноша и всплыла на поверхность — оказалось, что он под водой нес мальчика лет десяти. Инспектор попытался поймать ребенка и втащить его в лодку, но дельфин так толкнул его, что инспектор сам упал в воду. Дельфин подхватил свою добычу и поплыл дальше. Инспетор забрался обратно в лодку и погнался следом. Он не успел спасти мальчика — к моменту когда он подплыл к месту несчастья, на воде остались только кровавые пятна. А стая дельфинов весело прыгая неслась куда-то в открытое море... Незнакомец замолчал. Мы тоже молчали. Лично я эту историю слышала впервые в жизни, как выяснилось позже — остальные тоже. Нарушил молчание Джонатан: — Давайте теперь я, — он протянул руки к огню. — Как раз вспомнилось тут... В одном городе был прекрасный фонтан. Весь город ходил смотреть и любоваться на его белые водяные струи. Однажды из фонтана потекла кровь. Она лилась три дня. На город напал ужас и страх.

Назначили следователя. Следователь приказал рыть под фонтаном землю. Вырыли большую яму. Под фонтаном оказался глубокий подземный ход. Первым в него спустился милиционер. Он не вернулся. Следователь надел железные сапоги, железный бронежилет, железные перчатки и спустился в глубокий подземный ход.

Подземный ход привел его в черное подземелье. На земле следователь увидел много объеденных, изгрызенных человеческих костей. Вдруг на него набросились большие серые крысы. Они стали кусать и грызть его ноги, но не могли прогрызть железные сапоги. Следователь железными перчатками задушил одну большую крысу, прошел через все подземелье и выбрался на другом конце города. И увидел, что огромные серые крысы выползают ночью в город, нападают на людей и утаскивают их в черное подземелье. Следователь приказал затопить подземелье водой. Белые водяные струи фонтана направили в подземный ход. Вода заполнила страшное подземелье, и крысы утонули. — Слушайте, что-то мне уже не смешно... — шепотом проговорила Фиона. — Очевидно я в детстве была не в тех лагерях и слушала не те истории... Не знаю откуда вы взяли эти страшилки, но на детские они не похожи. У нас все больше рассказывали про черный-черный город, где Василий Иванович с Петькой резину жгли или про черный гвоздь в полу, на котором у соседки люстра держалась... — Фиона, обычно мы во вторник рассказываем истории и пострашнее, — хмыкнул Мигель. — Почем именно эти тебя так напрягли? — Не знаю, — Фиона оглянулась по сторонам. — У меня почему-то ощущение, что вокруг полно народу. Может пойдем в домик? — Нет-нет, пожалуйста, не уходите, — раздался вдруг из темноты второй за сегодня незнакомый голос. — Вы такая интересная компания, я хотел бы еще что-нибудь услышать... А может и сам смогу рассказать что-нибудь интересное... — Очевидно вы тоже не захотите показываться на свет? — спросила Лора. — Ну отчего же, с удовольствием присяду к костру, если вы не против. — А если против? — с вызовом заявила Лора. — Тогда просто постою тут в темноте, послушаю... Не станете же вы меня прогонять. — Лора, что с тобой? — я укоризненно глянула на подругу детства. — Садитесь пожалуйста, это она так, из врожденной резвости. Лора открыла было рот, но я шикнула на нее, и она не стала ничего говорить. А из ночного мрака показался наш нежданный гость. Это оказался невысокий мужичок лет сорока пяти, в невзрачном каком-то свитерке, таких же джинсах, да и лицо у него было какое-то невзрачное... — Ну что, кто-нибудь из вас готов поведать историю, или мне рассказать? — хитро прищурился он. — Давайте послушаем вашу, пожалуй, — за всех ответила я. — А то мы что-то сегодня без вдохновения... — Ну что ж, была бы честь предложена... Слушайте. Было это... Фиона встала. — Сейчас вернусь, — сказала она. — Мне надо отойти ненадолго. Мы кивнули и снова обратились в слух. — Так вот, было это в одной деревне, — продолжил наш ночной гость. — Не очень давно, можно даже сказать недавно. Рядом с этой деревней был небольшой лесок, про который с каких-то стародавних времен шла дурная слава. Никто туда не ходил, хотя выглядел лесок очень приветливо, да и грибов там должно было быть видимо-невидимо. Но так уж повелось, что лес тот считался нехорошим. Однажды приехала в эту деревню небольшая компания парней и девчонок. У кого-то из них в этой деревне дом был. Только они не общались с деревенскими, поэтому решили устроить в тот лесок прогулку. Да и заночевать там тоже — у костерка посидеть, пивка попить ну и все такое. Сидят, значит, они у костерка, искры в небо летят как звездочки, болтают о том , о сем, все у них вроде бы как хорошо. Только один парень все время прислушивался и ерзал — все ему голоса какие-то из леса мерещились. Рене вздрогнул и уставился на огонь. — Остальные над ним посмеивались, но постепенно и им тоже становилось не по себе. И чем гуще становилась темнота, тем страшнее им становилось. «Давайте пойдем в дом», — предложила одна девушка. Но остальным, видимо было как-то стыдно поддаваться глупым суевериям, и они продолжали сидеть. Разговор начал затихать, они просто сидели и смотрели друг на друга. Тут одной девушке захотелось пописать. Она извинилась и отошла в сторонку, за кустики. А остальные как раз тему нашли для разговора — сотовые телефоны пообсуждать. Когда все обсудили, один из парней вдруг понял, что девушка до сих пор не вернулась... — Кстати, а где Фиона? — встрепенулся Мигель. — Она давно должна была вернуться! — Вот и он сказал то же самое, — речь мужичка текла плавно, как у сказочника. Лица практически не было видно, только в глазах отражались язычки пламени. — Он вскочил и бросился ее искать. И осталось их у костра четверо. Мне стало не по себе. Мигель вскочил и сделал шаг в сторону. — Нет, — Джонатан схватил его за руку. — Не отходи, сейчас все пойдем. Фиона! Ты где? Никто не отозвался. Ветер прошелестел в вершинах сосен, послышался шепоток камышей маленьком озерце поблизости. — ...у костра остались только две девушки. Они кричали в темноту и звали своих приятелей, но никто не отзывался, а отходить от костра они боялись, — мужичок продолжал рассказывать. — Слушайте, пойдемте в домик, мне не по себе, — сказала Лора. — Все вместе пойдемте, заодно и Фиону поищем, может она просто спать ушла... Мы начали подниматься со своих мест. Дослушивать историю нам не хотелось, хоть это было и невежливо. Мне казалось, что вокруг костра столпились какие-то тени, что они шепчутся и недобро смотрят на нас. Липкий страх пополз по спине, и я схватила Джонатана за руку. Стараясь не срываться на бег, мы направились к домику. — ...и никто из них домой не вернулся, — прозвучали нам вслед последние слова истории ночного незнакомца. В домике горел свет. За столом сидела Фиона и читала книжку. — Простите, ребята, но мне так не хотелось слышать, что расскажет этот плюгавенький мужичонка. Я что-то интересное пропустила?

МАНЕКЕНЫ

Дорога гораздо легче проходит ночью. Если автобус или поезд едет при свете дня, то приходится придумывать себе занятия, читать, думать или разговаривать с попутчиками. И каждую секунду жалеешь, что кто-то и когда-то не изобрел телепортации, потому что время, потраченное на дорогу, особенно у нас в Сибири, кажется пропавшим зря. Если же вокруг ночь, то можно на весь путь погрузиться в волшебное безвременье... Об этом я думала, открывая ранним утром, дверь своей квартиры и мечтая о теплой постели и подушке. Не очень-то я люблю путешествия, надо сказать. Просто так было надо. Впрочем, неважно, вечером все снова встанет на свои места. Ах да, чуть не забыла. Разумеется, сегодня вторник.

Меня разбудила Лора. Она пришла очень рано, было еще светло. А поскольку на дворе зима, значит еще нет и пяти часов. Кстати, последние полгода она отсутствовала на наших заседаниях, да и просто так я ее тоже не видела. Наверняка у нее есть, что рассказать...

— Привет! — иногда Лора напоминает мне торнадо в миниатюре. И сейчас как раз тот самый случай. — Ты спишь?! Не может быть! Я помогу тебе приготовиться к сегодняшнему вечеру, я ужасно соскучилась, и вообще у меня море новостей!

Я слушала ее вполуха, не особенно вникая в ее слова. Не столько потому что мне было совершенно неинтересно, что происходило все это время с моей хорошей подругой, сколько из-за общей сонности и понимания того, что ничего важного она мне сейчас не расскажет. Все по-настоящему интересное прибережет на вечер. И вот когда на стол ляжет синяя бархатная скатерть и свечи отбросят красноватые блики на лица собравшихся у меня за круглым столом...

— Добрый вечер, господа! Очередное заседание Ордена Ночного Вторника объявляю открытым.

Лица-лица-лица... Такие привычные, уже почти родные. И совершенно незнакомые... На столе таинственно искрящиеся бокалы и блюда с закусками. Лора любит иногда заниматься кулинарными изысками, так что сегодня мои полуночники наслаждаются ее творениями. И ее рассказом.

— Мой папа, — начала Лора, откинувшись на стуле и разглядывая свечи сквозь свой бокал. — решил, что мне нужен свой бизнес. Мы некоторое время обсуждали эту тему, и в конце концов пришли к выводу, что это должен быть магазин одежды. Папа взял на себя некоторое количество расходов и забот, и полгода назад я стала хозяйкой маленького салона вечерних платьев. Это в центре, в маленьком переулке близ Коммунистического проспекта. Место выбирала я сама... Суета была приятной, я много ездила по разнообразным распродажам, показам и салонам, подбирая товар, с продавцами была целая проблема... Впрочем, это все неважно. Речь пойдет о манекенах. В день открытия я зашла в свой салон, и вдруг поняла, что он какой-то обыденный. Просто магазин, ничего особенного. Нет изюминки. Чего-то такого, что отличало бы мой салон от других. Вечерние платья, приглушенный свет, зеркала. И манекены. Мертвые куклы в стандартных позах с примитивными лицами. Я подумала тогда, что было бы очень здорово, если бы мои манекены танцевали, сидели за столиками и флиртовали друг с другом. В общем, занимались тем, что собираются делать в вечерних нарядах люди. Я зарылась в каталоги разных фирм, но мне ничего не нравилось. Все предлагали что-то обычное и обыденное.

Беда пришла, откуда не ждали. Ну точнее еще не беда даже вовсе, а результат. Я набрала в яндексе слово «манекен» и где-то по третьей или четвертой ссылке обнаружился сайт фирмы «Идеальный манекен», который просто-таки привел меня в восторг. Их куклы были просто потрясающие — никаких пластмассовых лиц, и традиционных поз, выражение лица по заказу, кожа как настоящая. И еще, что самое странное, фирма оказалась наша. Впрочем, меня это не особенно волновало, я бы за такими манекенами хоть в Новую Гвинею полетела.

Менеджер по имени Дима явился ко мне в магазин через пару часов после моего звонка в офис «Идеального манекена». Дима тоже был... хм... идеальный. Гладкая прическа, очки в тонкой золотой оправе, доверительная полуулыбка... Мы обсудили мой зал и сошлись на том, что манекенов должно быть пять — танцующая пара, дама за столиком, мужчина в кресле с сигарой и юная девушка перед зеркалом.

Лора ненадолго замолчала, отпила из своего бокала, затем продолжила:

— Счет я подписала не глядя. Манекены привезли через неделю. Они были... идеальными. Совершенно живые лица, естественные позы, просто потрясающая реалистичность. Я с удовольствием выбросила бездушные куски пластмассы, которые стояли у меня раньше. Мы с помощницей долго выбирали, какие именно платья мы на них наденем... Привез манекены все тот же Дима. Он сказал, что идеальное покрытие — это латексная кожа, а на лицах они используют воск.

Магазин преобразился. Я отправилась домой совершенно счастливая. До следующего утра. Мне позвонила продавщица и попросила срочно приезжать, потому что умер сторож. Его труп валялся посреди торгового зала, как раз под ногами танцующей пары. Как констатировали медики — смерть наступила от естественных причин, никто его не убивал. Просто сердечный приступ, что случается с пожилыми мужчинами. Благо все это произошло до начала рабочего дня. Тело увезли, магазин открылся, а я взялась искать нового сторожа. Наверное, кто-то решит, что я занимаюсь ерундой, и при современных системах сигнализации сторожа ни к чему, но мне почему-то кажется иначе...

Нового сторожа звали Иван Александрович. Пенсионер, вдовец, не пьет, не курит. И даже практически здоров. Он вышел на работу вечером, а на следующий день я нашла его труп. Посреди торгового зала, рядом со столиком, за которым сидела загадочная блондинка с фужером. У него было что-то там с оторвавшимся тромбом. Тоже все как надо. Я взялась искать следующего сторожа.

Лора грустно усмехнулась.

— Надо ли говорить, что состояние мое было безрадостным, и в душе шевелились всякие мистические страхи. Однако в остальном дела шли хорошо — магазинчик процветал, клиенты очень нас полюбили, частенько правда люди заходили просто поглазеть, но ведь главное, чтобы заходили и рассказывали друзьям... У второй смерти были свидетели. К сожалению, тогда продавщица приболела, а я прибежала перед самым открытием. Так что скорая и милиция толклись у наших дверей в самое, что ни на есть рабочее время.

Третий сторож оказался бывшим военным, майор в отставке, инвалид, что-то у него было с ногой. Но дядька бодрый, прямой как палка и очень строгий. Оставив его в первый раз одного в магазине на ночь, я решила, что утром приеду сама, в семь утра, чтобы уж наверняка. Я была почти уверена, что снова увижу там труп, расставшийся с жизнью по каким-то естественным причинам. Но нет, все было нормально — дядька сидел у меня в кабинете и читал газету. На мой вопрос о том, как прошла ночь, он сказал, что все спокойно, только вот что-то у меня неладно в магазине. Вроде как шепчется кто-то. Впрочем, это может быть откуда-то с улицы, что ему, мол, поблазнилось...

Отставной военный протянул две недели. За это время я успокоилась и начала считать те две смерти трагическим стечением обстоятельств. Ну мало ли как бывает... Но к сожалению, случайности решили продолжиться. Майор сошел с ума. Его нашли стоящим на коленях перед девушкой у зеркала и бормочущим какие-то бессвязности. Приехала бригада и увезла его. А я отправилась к папе и все ему рассказала. В подробностях. Надо сказать, мой папа человек весьма суеверный и при этом ужасный скептик. Его вердикт был однозначен — дело в манекенах, именно они у меня какие-то особенные и ни на что не похожие. Он взял у меня координаты фирмы, у которой я своих кукол покупала, той самой, «Идеальный манекен», и сказал, что разберется. А мне посоветовал не нанимать пока что нового сторожа, а то мало ли что...

Папина служба безопасности и я сама занялись расследованием параллельно. Чем там занимались отцовские волкодавы, я до конца не знаю, а вот про свои изыскания могу рассказать в подробностях. Правда, каких-то шокирующих...

— Слушай, а тебе не пришло в голову остаться ночевать в магазине самой, а? — вдруг перебил Лору Дон. — Может тогда все стало бы яснее?

— Пришло, — улыбнулась Лора. — Обо всем по порядку, ладно? Хотя если вы настаиваете, сначала могу рассказать про ночевку. Как считаете?

— Всему свое время, — медленно произнес Мигель. — Рассказывай, как считаешь нужным.

— Хорошо, — согласилась Лора. — Тогда по порядку. На сайте «Идеального манекена» адреса не было, только контактные телефоны. В том числе и один городской. Обнаружить его местонахождение было не так уж и трудно. Это оказался современный двухэтажный офис в районе нагорного парка, знаете, там где среди остатков частного сектора понастроили современных зданий и даже парочку сияющих небоскребов? Только вот надписи «идеальный манекен» на найденном офисе не было. Первый этаж был заполнен кабинетами разнообразных маленьких конторок — стройматериалы, рекламное агентство «Колибри», тату-салон еще какие-то там. А весь второй этаж принадлежал фотостудии Андрея Меньшикова. В первый раз я просто побродила вокруг, и зайти почему-то не рискнула. Решила сначала просто поискать информацию. Нашла, разумеется. Андрей Меньшиков — это такой новый молодой, но подающий большие надежды фотограф, наступающий на пятки монстру нашему Фаустову, специализируется на съемках города и его жителей. Сотрудничает с несколькими изданиями, в том числе и за пределами города. О его работах отзываются очень уважительно, фотки вполне приличные, я посмотрела. Он с большой неохотой снимает нынешних фотомоделей, в нескольких местах высказался в адрес нынешних канонов красоты крайне неуважительно. Предпочитает снимать людей очень разных, как по возрасту, так и по внешнему виду. Выпустил уже два глянцевых альбома, правда для узкого круга ценителей, то есть небольшим тиражом. Вот, собственно и все, что удалось накопать мне с моими невеликими возможностями. Но тут подключись безопасники моего папы, и банк информации пополнился. Андрей Меньшиков, настоящая фамилия Боков, непутевый сынок одного из наших воротил. Конечно это было с самого начала понятно — фотограф, пусть даже самый удачливый, арендующий под студию такую площадь да еще и в таком месте... Впрочем, это детали к делу не относящиеся.

Лора выдохнула и наклонилась к своей сумке. Мы молчали и ждали продолжения. На синюю скатерть легла увесистая книжка в ярком переплете.

— Вот. Это один из альбомов Меньшикова. Называется «Идеальный манекен». Можете посмотреть, там любопытные работы... Лора снова замолчала, а мы взялись листать красочные страницы. Люди. Разные и в разных позах. Элегантная старушка с зонтом. Молодой худощавый парень. Пухленькая брюнетка со смешливым лицом. Совсем юная девушка, почти девочка, перед зеркалом. Полноватая дама с болонкой. Элегантная леди за столом с бокалом в руке...

— Потом умерла одна из моих продавщиц, — снова заговорила Лора. — Поскользнулась и сломала шею. Об стол перед дамой. При покупателях. Вот тогда-то и возникла мысль, что в магазине нужно переночевать. Разумеется, не одной, на такой героизм меня бы, сами понимаете, не хватило. Я договорилась с двумя хорошими приятелями, и мы устроились в моем уютном торговом зале после закрытия. Вооружившись пивом и чипсами. До полуночи все шло никак. Ну просто ничего не происходило. А потом... Мне даже как-то трудно описать, потому что вроде бы ничего не изменилось, только вот... Какие-то шорохи, звуки, шепот... Неуютно стало. Мои приятели начали оглядываться по сторонам, один даже порывался вскочить и проверить помещения, но я заставила его не двигаться с места, мало ли что... Все эти шепоты, шорохи и игра теней продолжалась где-то от полуночи до трех часов ночи. Потом все снова стало как раньше. Разумеется, мы разговаривали про все на свете, в том числе и про манекены. Один из приятелей предложил порезать одного из них, чтобы посмотреть, что внутри. Интересно же из чего их собирают, они такие мягкие, легко принимающие любые позы и без видимых внешних швов... Но как-то мы так и не собрались это сделать, — Лора усмехнулась. — Ничего колюще-режущего под руками не оказалось... Честно сказать, я растерялась. Я не детектив и не железная леди. За последний месяц около меня умерло три человека, и один сошел с ума. И еще альбом этот... Внутренний голос просто-таки приказывал мне избавиться от этих манекенов и забыть историю как страшный сон. Но ведь жалко же... Такие они... идеальные... Просто-таки фишка моего салона.

— Слушай, а как выглядит Андрей Меньшиков? Он случайно не одно и то же лицо с менеджером Димой? — воспользовавшись паузой спросил Мигель. И почти одновременно с ним заговорила Жаклин:

— А ты не пробовала найти прототипов своих манекенов?

— У вас просто-таки детективный склад мышления, — улыбнулась Лора. — Да, менеджер Дима — это был ни кто иной как сам Андрей Меньшиков. Прототипов было найдено два — мужчины с сигарой и танцующей женщины. Мужчина с сигарой умер от сердечного приступа за три месяца до того, как... Я разговаривала с его женой, она увидела фотографию в Интернете и позвонила. А танцующая дама нашлась в сумасшедшем доме, я разговаривала с ее дочерью. Остальных обнаружить не удалось.

— Ого... — присвистнул Мигель. — Получается, остался всего один несчастный случай в твоем магазине, и ты можешь спать спокойно?

— Типа того, ага, — улыбнулась Лора.

— В смысле? — не поняла Фиона.

— Первый умер от сердечного приступа, — проговорила Лора. — Мужик с сигарой тоже умер от сердечного приступа. Потом был сторож с оборвавшимся тромбом. Потом бывший военный сошел с ума. Женщина из пары сейчас находится в сумасшедшем доме. Потом продавщица сломала шею. Все мои манекены есть в альбоме Андрея Меньшикова «Идеальный манекен», если вы полистаете внимательнее, вы их найдете. Только там они одеты по-другому. Мои куклы — это почти идеальное подобие живых людей, когда-то позировавших фотографу... Четыре случая произошло, должен был случиться пятый. В идеале, на этом все и должно было остановиться...

— В идеале? — Мигель придвинулся ближе к столу и внимательно посмотрел на Лору.

— Да, к сожалению, только в идеале, — грустно произнесла Лора. — Пятый случай произошел с одной из покупательниц. Я об этом случайно узнала... Она надела купленное у меня вечернее платье и порезала себе вены в ванной. Ее так и нашли — в шелковом платье в ванне с кровью... А знаю я об этом, потому что это была дальняя знакомая моей мамы. В тот же вечер, когда я об этом узнала, ко мне приехал папа, отдал всю информацию про Меньшикова и сказал, что это все, что он может. Никакого криминала за сынком воротилы не нашлось, так мелочи всякие, травка, дебоши с битьем стекол... Судя по всему, кукол делают там же, где и фотостудия. Делают довольно редко и по спецзаказам. Фирма «Идеальный манекен» существует, ее хозяин — некто Дмитрий Боков, младший брат Андрея нашего Меньшикова. На этом — все. Папа ушел. А на следующий день с сердечным приступом увезли в больницу моего бухгалтера, женщину, никогда не страдавшую сердечными недугами... Тогда я избавилась от манекенов. Вывезла их на свалку и закрыла магазин на переоборудование. С тех пор манекенами не пользуюсь вообще. Никакими. У меня все.

— И на этом все закончилось? — спросила я. — Все эти несчастные случаи, шорохи, шепоты?

— Да, — кивнула Лора, потом усмехнулась. — Я даже перед следующим открытием священника приглашала, чтобы магазин освятил. Не знаю, правда, что именно помогло — поп с кадилом или то, что я манекены на свалку выкинула.

— А Меньшиков? — спросил Мигель. — Что с ним теперь?

Лора пожала плечами.

— Живет, работает... Адрес студии могу дать...

— И вы ему ничего не сделали? — округлила глаза Жаклин.

— Ммм... А что ты предлагаешь ему предъявить, а? — вместо Лоры ответил Мигель. — У нас вроде как нигде законом не запрещается фотографировать. Да и манекены на заказ изготавливать тоже вполне легальный бизнес. Представляешь, как на тебя в милиции посмотрят, если ты с иском о вудуизме каком-нибудь к ним придешь?

Все захихикали. Потом одновременно у всех лица стали серьезными.

— А может все-таки... — начала Фиона.

— Попробовать что-нибудь узнать? — закончил Джонатан.

ЗАГЛЯНИ В ЗУБЫ ДАРЕНОМУ КОНЮ

Даты всегда были моим слабым местом. Для меня в порядке вещей забыть день недели, число, месяц, да что там, я порой и текущий год вспоминаю несколько секунд. На меня постоянно обижаются родственники, про дни рождения и прочие памятные даты которых я забываю. Не со зла, разумеется, я их тщательнейшим образом записываю в специальную книжечку, только это бес толку все. Ну написано там, что у моей тети день рожденья 13 августа, чем это мне может помочь, если я не в курсе, какой за окном день? При этом в остальном я не особо рассеянная.

Я смотрела на синюю бархатную скатерть на столе и мучительно вспоминала, какой сегодня день. Ну, что вторник — это понятно... С другой стороны — не все ли мне равно? Сегодня в мой дом снова придут гости, рассядутся за круглым столом, покрытым традиционным синим бархатом, свет свечей будет бросать на их лица таинственные блики, и мы будем неспешно вести разговоры. Я взяла в руки свечу и задумалась. Как все-таки мы зависим от цифр! Зачем человеку понадобилось все в этом мире сосчитать? Недавно моя племянница задала очень забавный вопрос: «А откуда часы знают, как мерить время?» Я не смогла ей ответить, впрочем, мне простительно...

Сегодня самым ранним гостем оказался Мигель. Он стряхнул с зонта тяжелые капли и зашел. С самым задумчивым видом из возможных.

— Ты тоже забыл, какой сегодня день? — спросила я.

— Вторник, не задумываясь, ответил он. — Остальное неважно.

Он помолчал.

— Честно говоря, сломал голову сегодня. Но так и не вспомнил число. Точно знаю, что сейчас лето.

Мы посмеялись немножко на эту тему, но потом начали приходить гости, мы начали наше заседание. Надо заметить, начало оказалось не особенно интересным и захватывающим, так что, с вашего позволения, я опущу три истории, связанные между собой единой общей темой — ночь на природе с участием неких мистических сил. Впрочем, один момент был интересен... Фиона рассказывала, как к ним на пикник ночью заявилось какое-то несметное множество крыс. Они шныряли вокруг, шуршали по кустам, нагло воровали еду, в общем, вели себя как хозяева. А еще близ костра во мраке периодически вспыхивали двумя угольками глаза животного побольше. Они не разобрались тогда, кто это был, хотя парни сначала из бравады пытались охотиться. Однако потом все растеряли смелость, развели костер до небес и мучительно дожидались утра. В общем, история была захватывающей, на самом деле. Просто печатный текст, увы, не сможет передать той эмоциональной окраски, которую придает своей речи Фиона. Так что крысиный повелитель так и останется незаконченным рассказом, о котором я упомянула лишь мельком.

Самое интересное началось уже сильно после полуночи. Мы с Джонатаном как раз собирались выйти на балкон покурить, как вдруг раздался звонок в дверь. Обычно мы собираемся с наступлением сумерек, а сейчас... Ну до рассвета, положим, еще далеко.

На пороге стоял человек в спортивном костюме и домашних тапочках.

— Здравствуйте, — извиняющимся тоном произнес он. — Вы меня простите великодушно, но я знаю, что вы не спите сейчас. Можно посидеть у вас, а то мне очень плохо одному.

— Здравствуйте, — отозвалась я. — Проходите, конечно, правда не обещаю, что мы сможем оказать вам психологическую поддержку. Мы в основном... эээ, — я оглянулась, — по другой части...

— Нет-нет, мне не нужна никакая особенная помощь, — человек торопливо вошел. — Я ваш сосед. Просто у меня творится какая-то чертовщина, понимаете?

Понимаем ли мы, что такое чертовщина? Я мысленно улыбнулась. Вот и гвоздь программы. Возможно даже какие-то злые языки потом сказали бы, что я сама придумала так сделать и попросила этого человека заявиться в час быка во вторник. Только не будет никто это обсуждать. Я знаю, все предпочтут считать это событие мистическим совпадением.

Мигель пододвинул к столу еще один стул и поставил перед полуночным гостем стакан вина. Я села на свое место, оглядела лица собравшихся (надо заметить на всех них отражалось примерно одно и то же — ожидание объяснений) и сказала:

— Видите ли, наш таинственный гость, так получилось, что мы собираемся здесь каждый вторник, чтобы поговорить о чем-нибудь мистическом, загадочном и необъяснимом. На пороге моего дома вы сказали про чертовщину. Может быть вам не составить труда поведать нам вашу историю. Мы были бы вам очень благодарны за это, а возможно смогли бы помочь.

Казалось, что гость ни капельки не удивился моей просьбе. Он выдержал паузу, разглядывая содержимое стакана, потом поднял глаза к потолку.

— Я расскажу, — произнес он. — Конечно, расскажу. Только вы мне не поверите...

Все разом заулыбались.

— Сегодня мы поверим во все, — заявил Мигель. — Сегодня день особенный.

— Да? — рассеянно спросил безымянный пока что гость. — А какой сегодня день?

— Неважно, — отмахнулся Мигель. — Вы лучше рассказывайте, мы уже все в нетерпении.

— Если честно, я даже не знаю, с чего начать, — начал гость. Оказался просто застигнут врасплох вашей просьбой... Хотя наверное мне повезло. Я бы не рискнул рассказывать эту историю своим друзьям или родственникам, меня просто подняли бы на смех или сдали в психушку. А вам, господа незнакомые люди, расскажу, пожалуй.

Хорошо говорит для неподготовленного, подумала я мельком.

— Так получилось, что свой день рожденья я не любил с самого детства. Не буду сейчас объяснять причины своей нелюбви тогдашней, так уж сложилось. Сам день, в общем-то, ни в чем не провинился. Проблема была в другом. В подарках. Даже если не праздновать дни рожденья, не звать гостей, старательно об этой дате молчать, все равно найдется несколько человек, которые помнят об этом, и обязательно преподнесут какой-нибудь презент. Сослуживцы по работе... Близкая родня... Хорошие друзья... Вряд ли кто-то из них желает мне зла, просто это я такой. Мне нельзя получать подарки, потому что они потом пытаются меня убить.

Я поперхнулась. «Сумасшедший?» — мелькнуло у меня в голове. Безымянный гость сделал глоток из своего стакана и продолжил свою речь.

— Я знаю, вы подумали, что я пациент психбольницы. Сейчас я все объясню. Дело в том, что все подарки, которые я получал в жизни, приносили мне только вред. Наверное, началось все еще до того велосипеда, с которого я упал на ровном месте и сломал себе позвоночник. Выжил я тогда чудом. Но это неинтересно будет, пожалуй. Слишком много и слишком давних историй. Я расскажу последние три. Никогда не страдал аллергией, но когда на защите диссертации мне преподнесли букет цветов, у меня неожиданно обнаружилась непереносимость какой-то пыльцы. С отеком Квинке меня увезли в больницу прямо из университета. Затем на один из дней рожденья коллеги подарили мне кофеварку...

Наш гость снова замолчал. В глазах собравшихся за столом мерцали искры неподдельного интереса. Надо же, какая странность... Аллергия на подарки. Никогда не слышала ни о чем подобном...

— Но самый странный случай произошел с ежедневником. Его мне подарила племянница. Дочь старшей сестры, которая вышла замуж и уехала с мужем в Сочи. Мы не виделись лет пятнадцать. Потом она приехала в гости с мужем и дочерью. И девочка подарила мне ежедневник... В основном, мои друзья и знакомые знали, что лучше мне ничего не дарить. Много лет мне пришлось под тем или иным предлогом отказываться от подарков, презентов и прочих милых мелочей, которые люди дарят друг другу на праздники. В конце концов, все привыкли. Коллеги стали просто дарить деньги в конверте, а родственники — приносить с собой коробки конфет, бутылки вина или коньяка или еще что-нибудь вкусное, что сразу же, минуя мои руки, попадало на стол.

Да, чтобы подарок начал действовать, мне нужно было взять его из рук дарящего. Я не мог обидеть девочку, и взял у нее ежедневник. И на его страницах начали появляться странные записи. Сначала я думал, что это шутит кто-то из коллег — я оставлял его у себя на рабочем столе. Потом я забрал его домой, а записи чужой рукой продолжали появляться. Детские считалочки, неприличные слова, угрозы... Я подумал, что схожу с ума. Показал ежедневник близкому другу. Он посмеялся над дурацкой стишком про пчелку и собачку, и я не стал ему рассказывать про то, что это писал не я, — гость усмехнулся. — Уж он-то наверняка посоветовал мне обратиться к психиатру. Мало ли, вдруг я пишу это в помутнении рассудка, а потом сам не помню своих действий. Я осторожно опросил коллег, но никто из них вроде бы не говорил ничего о странностях в моем поведении.

А полгода назад я узнал, что одна моя дальняя родственница по какой-то причине оформила на мое имя дарственную. На свою квартиру. И умерла. Такой вот подарок судьбы, да... До этого у нас с женой были проблемы с жильем, мы ютились в крохотной однешке, так уж получилось. А тут — такие хоромы. Мне даже в голову не пришло, что это тоже подарок...

Мы переехали, как только это стало возможным. В первую же ночь меня что-то разбудило, и я пошел на кухню, попить воды. Потом обнаружил, что в комнате, отведенной не то под гостевую, не то под кабинет, мы еще не решили тогда, горит свет. Зашел выключить, увидел на столе ежедневник. На раскрытом развороте красной ручкой нарисована кривая мишень и написана стишок-страшилка: «Маленький мальчик бумажку нашел, к мальчику дядя вскоре пришел. Мальчик бумажку ему показал, выстрел раздался, и дядя упал». Бредятина, да? Какая-то несмешная ненастоящая страшилка. Во всяком случае, смысл ее совершенно неясен. Был... До прошлой недели.

Наш ночной гость шумно вздохнул, взял со стола стакан и осушил его одним глотком.

— Я заехал за женой в ее офис, и мы поехали домой. Дверь в нашу квартиру была открытой, а на пороге лежал труп незнакомого мужчины. Такого обычного мужичка средних лет в затасканном сером костюме, при рубашке и галстуке. На рубашке — след от выстрела. А вокруг рассыпаны бумаги. Он подписи собирал или что-то подобное. Убит был человеком, открывшим ему дверь нашей квартиры. Изнутри...

В общем, нам ничего не предъявили — наше алиби было совершенно безупречным. Но сами понимаете... Кто-то находится в нашей квартире, когда нас там нет, да еще и человека на пороге убивает... Неуютно как-то...

Я задумалась. Действительно, несколько дней назад приходили из милиции и задавали вопросы насчет того, не слышала ли я чего-нибудь странного в означенный период. Я тогда не придала этому значения, мало ли странного и страшного твориться в нашем несовершенном мире?

— Вчера жена собрала вещи и уехала в другой город. Не в смысле, мы развелись или что-то такое. Я сам настоял, чтобы она поехала. Пока не разберусь со всем этим.

Наш гость грустно усмехнулся.

— И сегодня оказалась моя первая ночь в этой квартире в одиночестве. Мне стало страшно, и я пришел к вам. Вот такая история. А параноик я или там шизофреник — решать вам...

— Мы не психиатры, чтобы ставить вам диагнозы, — пожал плечами Джонатан.

— Господи, я бы умерла, наверное, когда поняла бы, что в моей квартире был кто-то с оружием! — воскликнула Фиона. — А скажите, почерк, которым писали в вашем ежедневнике, не показался вам знакомым?

Что-то было не так в интонациях Фионы. Мне вдруг показалось, что она куда более заинтересована во всей этой истории, чем просто в мистической байке, рассказанной на ночь...

— Не сказал бы, — задумался гость. — Впрочем, я уже так давно не имею дел с чьими-то почерками, что могу ошибаться... А что, вы сталкивались с чем-то подобным?

— Вроде была у нас какая-то история с записями в дневнике другим почерком, а? — Фиона повернулась ко мне. — Про Вилли, кажется?

Я машинально кивнула, еще более внимательно разглядывая Фиону. Положительно, ей есть, что сказать. Может она просто не хочет при нашем госте распространяться?

— Знаете, — Мигель вдруг вынырнул из своего темного угла. — В свое время моя бабушка, замечательная в своем роде женщина, я обязательно как-нибудь про нее расскажу, но не сегодня. Так вот, моя бабушка рассказывала мне об игрушке. Я был маленький. Помню плохо, если честно. Она говорила. Что если подойдет незнакомец в черной шляпе и подарит тебе коробку с нарисованным клоуном, то сидящее там существо будет всю жизнь ревновать тебя к другим игрушкам, их ломать, а тебе каждую ночь расцарапывать лицо. Вам не встречался, случайно, в детстве человек в черной шляпе и с коробкой?

Полуночный гость оторопело смотрел на Мигеля. А тот, тем временем, продолжал:

— Помнится, я после ее рассказа очень долго шарахался от всех дядь в черных шляпах. Ведь бабушка не сказала, какого размера должна быть коробка, вдруг ее в кармане можно спрятать?

— Послушайте... эээ...

— Мигель, — вежливо представился Мигель.

— Послушайте, Мигель, а вы и в самом деле думаете, что объяснение искать следует... эээ... в чем-то подобном? — наш ночной гость выглядел растерянным.

— А вы в самом деле верите в агента с умопомрачительной подготовкой. Приставленного за вами следить, писать вам в блокноте жуткие стишки и всячески подстраивать неудачи с подарками? — Мигель испытующие смотрел на гостя. Гость смотрел на Мигеля. Пауза затягивалась.

— Слушайте, а ведь правда... — задумчиво произнесла Лора. — Бывают ревнивые вещи, это точно! Мне однажды дядя привез из Мачу-Пикчу глиняную фигурку какого-то не то идола, не то божка со страшной рожей. Я его поставила на полку рядом с остальными фигурками, так у меня потом началась тотальная криворукость. Фигурок шесть расколотила, пока мы не переехали, и этот божок где-то не затерялся...

Мигель сел в свой угол обратно. Наш гость расслабился, беседа потекла дальше своим чередом. Сначала все вспоминали случаи про заговоренные вещи, потом разговор плавно перешел к подаркам от недоброжелателей, а потом по неисповедимым путям застольного трепа — к привидениям. В разговоре не участвовала только Фиона. Она то поглядывала на часы, то изучала исподтишка нашего таинственного гостя. А я смотрела на нее...

Наконец небо за окном начало светлеть, и наш случайный посетитель ежевторничного ночного бдения засобирался домой. Я закрыла за ним дверь, и чуть ли не вприпрыжку понеслась в комнату.

— Так что ты хотела сказать, Фиона? — опередил меня Мигель.

— Да-да, я тоже понял, что у тебя что-то крутится на языке, — поддержал его Джонатан.

Я промолчала. Фиона вздохнула:

— Ничего-то от вас не скроешь, проницательные вы мои... Да ничего особенного я вам не расскажу, не надейтесь. Мигель куда более интересную штуку предложил. Коробка с клоуном. Надо же... А я про другое. Мне мама рассказывала, как я переписывалась в детстве с невидимой подругой. И что я на нее же все время перекладывала ответственность за всякие сломанные игрушки, испорченные вещи и всякое прочее хулиганство. А потом она нашла тетрадку, где я писала ей записки, а она на них отвечала. И что она узнала почерк — это был почерк ее мамы, малограмотной женщины, которая умерла несколько лет назад. Причем они поссорились и перед смертью не разговаривали. В общем, мама говорит, что написала в тетрадке тогда длинное письмо своей маме, сходила в церковь, поставила свечку, еще что-то там такое сделала... Я сама этой истории совершенно не помню. Никакой выдуманной подруги или чего-то подобного. А тетрадка эта потерялась, так что я и сама ее не видела, только со слов мамы знаю...

— Слушай, а почему ты не рассказала эту историю при нашем госте? — спросила я. — Вроде ничего такого постыдного в ней нет...

Фиона пожала плечами:

— Мне показалось, что не совсем в тему... У него-то ежедневник вообще последним появился. А до этого все было по-другому.

Когда все разошлись, у меня так и осталось ощущение недосказанности. Вроде бы получился вечер как вечер, сейчас уже утро, пора ложиться спать... «Надо будет зайти завтра к этому соседу», — подумала я, понимая, что никогда не найду этого человека. И еще — какой все-таки был сегодня день?..

КЛИНИКА

Я стояла перед открытой дверцей шкафа, забыв для чего ее, собственно, открыла. Прямо под зеркалом на дверце кто-то из приятелей повесил скелетика. Обычная такая игрушка, светящаяся в темноте. Очень символично, усмехнулась я про себя. Если подумать, то у каждого человека есть тайны, которые он не выбалтывает даже близким друзьям. Что-то такое, о чем рассказывать стыдно или страшно. Что-то такое, что не вписывается в наш идеальный портрет, который мы рисуем для себя и для мира... Стыдно и страшно... Мысли в голове разбрелись в разные стороны, и додумать их я не успела, потому что раздался звонок в дверь.

— Примите телеграмму! — требовательно провозгласила с той стороны двери немолодая женщина в выцветшем синем плаще и растянутом бордовом берете. Я открыла дверь, расписалась в сунутой мне под нос бумажке и взяла послание.

«Мещктшл тчк смотри за стеной в коридоре»

Я покрутила телеграмму в руках. Отправлено из Приобска, отделение связи номер такой-то... Я пожала плечами. У кого-то дурацкие шутки. Кому вообще сейчас надо отправлять телеграммы? Нет, я понимаю, когда надо что-то важное сообщить куда-нибудь в дальние выселки. Где и телеграфа-то нет, а послание доставит какой-нибудь гонец верхом на лошади. Интересно, остались такие места еще? Но в тот же город...

Я бросила бумажку на столик рядом с телефоном и ушла заниматься своими делами. Пока пила кофе и читала газету, в голове у меня настойчиво билась мысль, что я думала о чем-то важном, но не додумала. А потом стало не до того — я принялась застилать стол синей бархатной скатертью, вставлять в канделябр новые свечи, ведь сегодня вторник, а это значит...

— Добрый вечер, господа, — я оглядела лица собравшихся за столом. Сегодня нас оказалось всего пятеро, впрочем, меня это скорее радовало. После последних шумных и многолюдных заседаний хотелось уюта и спокойной задушевной беседы. — Заседание Ордена Ночного Вторника объявляю открытым. Кстати, кто засунул в мой шкаф скелета, признавайтесь?

Мигель хмыкнул.

— Скелет в шкаф ты могла засунуть только сама, вряд ли кто-то из нас мог придумать тебе таинственный секрет.

— Да нет, Мигель, это не секрет, — я усмехнулась. — Это именно скелет. Точнее — скелетик. Светящаяся в темноте игрушка. У меня не так уж много знакомых, вхожих в мой дом в другие дни, кроме вторника, и сегодня вы все здесь...

Жаклин нервно хихикнула и пожала плечами. Мигель сделал непроницаемое лицо. Лора улыбалась и оглядывала всех точно так же как и я. Джонатан имел совершенно обычный вид. Стало понятно, что признаний не последует. А может действительно никто из них не вешал мне в шкаф игрушку...

— Значит, будем считать это знаком, — медленно произнесла я. — Только сегодня утром я думала про этих самых скелетов. И почему бывает страшно то, что стыдно. Почему, если я делаю что-то постыдное, немедленно появляется страх?

— Стыдофобия? — с неприкаянным видом сказал Мигель. — Ну а если кроме шуток, то это страх потерять жизнь. Ту жизнь, которую ведешь. Ведь что-то постыдное — это то, что не вписывается в твой образ, так?

— А мне кажется, нет... — задумчиво произнесла Лора. — Что значит, образ? Стыдно — это когда ты делаешь что-то поперек собственной совести. И страх в этом случае выступает механизмом... Ну что-то вроде электрического тока в экспериментах над кроликами. Неправильное действие — удар. И так до выработки рефлекса. Чтобы больше так не делал.

— Какой-то беспредметный разговор, не находите? — Джонатан встал со своего места и налил себе еще кофе. — Может кто-то решится рассказать нам про своего скелета, а? Ну или хотя бы придумает его, чтобы был пример...

Повисло молчание. Чувствовалось, что у каждого в душе идет мучительное взвешивание. Можно или нельзя? Жаклин смяла в руке салфетку и подняла глаза.

— Давайте я, — сказала она. — Я бы не решилась, наверное, если бы народу было больше. Но в вас я уверена.

Я поймала себя на том, что чувствую облегчение. Ведь если бы никто не решился, то рассказывать про постыдный случай пришлось бы мне, как хозяйке дома. Кровь прилила к щекам. Стыдно-то как, а... Кто-то принял огонь на себя, а я вместо гордости за него чувствую радость. Совсем как в тот раз... Про который пришлось бы рассказывать, если бы не Жаклин.

— Я начну про Марка. Его вы все знаете, конечно. Мы с ним живем вместе уже четвертый год, собирались даже пожениться, но как-то все не срастается. То одно, то другое. Не бежать же в загс между делом... Но я думаю, дело не в этом. Мне совсем не хочется за него замуж. Он хороший, конечно, но я его не люблю. Мы сошлись с ним в то время, когда мне некуда было пойти. Жизнь рушилась, ни крыши над головой, ни друзей, никого... А тут он — обеспеченный, терпеливый. Он запал на мою рыжую шевелюру, а я позволила ему себя полюбить.

Жаклин усмехнулась.

— Да, такая вот попрыгунья-стрекоза, продавшаяся муравью за стол и дом. Это, как вы понимаете, было предисловие. Оно тоже не характеризует меня с лучшей стороны, конечно, но что поделаешь, какая уж есть... Думаю, Марк давно догадывается, что я с ним исключительно по расчету, поэтому и веду себя дома как ласковая кошечка. Но история моя не про наши семейные отношения. Точнее про них, но лишь отчасти.

Однажды я поняла, что беременна. Обычное дело, в общем-то... Сообщи я об этом Марку, он воспарил бы на седьмое небо, и было бы мне все — и кольцо с бриллиантами под марш Мендельсона, и роддом самый лучший, и все остальное прочее. Только меня что-то не прельщала радость материнства. Это ведь на всю жизнь, и обратной дороги нет. А я до сих пор не уверена, что хочу до самой смерти идти рука об руку с Марком. Он, конечно, хороший...

Жаклин тряхнула рыжими кудрями и потянулась за своим стаканом.

— Блин, клянусь, что не буду больше оправдываться, — продолжила она, сделав глоток. — В конце концов, не перед судом выступаю, где мне приговор выносить будут. Прошу суд учесть смягчающие обстоятельства, — Жаклин хихикнула. — В общем, я ему не сказала. Скажу больше, я испугалась и заметалась. Мне не случалось раньше делать аборты, так что всякой информации на сей счет у меня не было. Эх, изобрели бы такую таблетку... Я принялась листать записную книжку. Маме позвонить? Смешно! Она тут же прибежит к Маркуше и все ему расскажет. Подругам? Да как-то нет таких, которым доверяю безоговорочно... Обязательно проболтаются где-нибудь, потом не отмоешься.

Ответ пришел сам собой. Я сидела в кафешке, пила кофе и почти плакала. Сидела и жалела себя — какой я беспомощный котенок, оказывается, когда надо что-то самостоятельно сделать. А на соседнем стуле валялась газета. Видимо, кто-то из посетителей забыл. И объявление медицинское: «Бла-бла-бла, под общим наркозом лечение зубов, прерывание беременности. Адрес. Телефон». Я воспарила над своим стулом и сразу схватилась за телефон. Я опущу всякие организационные и физиологические подробности, с вашего позволения, это малоинтересная тема. В целом была больничка как больничка. На втором этаже бойлерной или чего-то в этом роде, евроремонт, приветливая медсестричка за стойкой. Короче, все прошло вроде как надо. Рано утром приходишь, после обеда тебя отпускают. Рекомендуют, правда, чтобы кто-то встречал. Потому что после общего наркоза бывают всякие отходняки нехорошие. Меня, разумеется, никто не встречал. Хотя наркоз я перенесла, надо заметить, очень хреново...

Это было про стыдное... А теперь начинается страшное. В палате в тот день оказалось пять девчонок. Точнее, девчонок вместе со мной было трое и две тетки в возрасте, которые, как я поняла по разговорам, ходят сюда как на работу. Одна девчонка была совсем молоденькая. Лет, наверное, четырнадцать. Но поскольку клиника анонимная, она всем говорила, что ей восемнадцать. Она ужасно боялась еще. Пусть будет... эээ... Ленка. Вторая постарше, железобетонно в себе уверенная, ее после клиники парень встречал. Или муж. Она вообще про себя ничего не рассказывала, в основном улыбалась вежливо. Наверняка, тоже боялась, просто чувства, похоже, умеет скрывать. Ольга. Ей подходит именно это имя. Я пока ждала своей очереди, боялась до судорог. У меня даже губы побелели. Я когда себя в зеркале увидела, испугалась. А Галина и Надежда вообще не мандражировали. Надежде делали аборт без наркоза, она сама попросила. «А что, — говорит, — в тумане-то плавать? Потерплю уж две минутки, и домой побегу, у меня там белье не стирано!» Про туман это она верно подметила, кстати. Я приходила в себя чертовски долго, все двоилось и троилось... Памятник тому, кто додумался в палате телевизор включить, а то бы я еще долго проснуться не могла. А тут этот хохот сериальный... Мертвого поднимет.

В общем, я оделась и ушла. Радостная, что все закончилось, только наркоз мне слегка эйфорию по этому поводу смазал. Пришла домой, уснула, Марку сказала, что голова болит и месячные тяжелые... Ах да, я обещала про страшное. Ленку я увидела в новостях. Обычно вроде у нас самоубийц не показывают, но тут случай оказался вопиющим просто — она себе в живот всадила нож и спрыгнула с пятиэтажки. Добрые журналисты кровищу не показали, а вот умиротворенную мертвую мордашку — во весь экран.

Жаклин замолчала на несколько минут. Мы напряженно ждали продолжения. Мигель даже придвинулся поближе к столу.

— А потом со мной начали происходить странные вещи. Мне стали снится кошмары. Кошмары совершенно определенного толка. Окровавленный несформировавшийся младенец посреди круглого амфитеатра, манящий меня ручонками в ошметках красной слизи и кричащий тяжелым густым басом: «Верни мой хлеб! Принеси мне мой хлеб!» Эта картина всплывала то посреди обычных моих легкомысленных сновидений, то в самом начале, едва я успевала закрыть глаза, то уже перед самым пробуждением. Каждую ночь. Без вариаций. Я стала просто бояться ложиться спать. А потом мы нашли труп Ольги. Шли с Марком вечером домой через дворы, а из кустов ноги в модных сапожках. Труп. В руке шприц. Как сказали приехавшие менты — самоубийство. Она себе что-то такое вколола. Вот тут мне стало совсем худо, если честно. Я думала, с ума сойду. Разумеется, я не сказала, что видела ее раньше, тогда ведь пришлось бы рассказать, при каких обстоятельствах...

Марк привык к моим закидонам. Он быстро приволок какие-то там модные таблетки от мозгов, снотворное и вызвал свою двоюродную сестру, чтобы меня стерегла. А я бредила. Бредила и боялась, как бы не проболтаться про аборт. Иногда старалась только сделать вид, что пью таблетки. И еще — меня все время преследовали мысли о самоубийстве. Черт, не знаю, какая связь. Просто тогда мне казалось, что убить себя будет наилучшим выходом, что так надо, что... Все было таким логичным и правильным.

Спасло меня то, что я невероятная трусиха. Часа три сидела в горячей ванне, вооружившись опасной бритвой. Вода остывала, я снова доливала горячей, примеривалась к руке лезвием, заливалась слезами... В общем, не получилось у меня. Потом я пыталась с крыши спрыгнуть. Пришла на последний этаж, увидела закрытый люк, помыкалась, так и не решила, как его открывать, а окно оказалось высоко, я залезть не смогла. Разрыдалась и снова сбежала. С таблетками я вообще сделала глупость. Спросила в аптеке про смертельную дозировку снотворного, меня аптекарша оттаскала на матах и выгнала. Разве что по морде не надавала. И после этого все неожиданно прошло. Иду я домой, лью слезы, а сама понимаю — отпустило. Это уже инерция...

Жаклин замолчала.

— Собственно, у меня все... На расследования у меня не хватило ни сил, ни смелости, так что я не знаю, живы ли Надежда и Галина... Скорее всего, живы, что им будет-то?... Что скажете?

— Ничего себе... — почти прошептала Лора. — Похоже на какое-то проклятье...

— И ты не можешь вспомнить про ту больничку ничего странного? — спросил Мигель. — Может врач там... необычный?

Жаклин грустно покачала головой.

— У меня не с чем сравнивать. Я же не знаю других подобных клиник. И с тех пор вопрос не изучала. Вроде врач как врач. Женщина. Лет сорока. Ухоженная такая. Принимала без особого радушия. Никакой агрессии, недобрых взглядов или чего-то такого. Попыталась отговорить от аборта, но не особо настаивала. Еще были две санитарки неопределенного возраста. И совсем молоденькая девушка, которая наркоз колола. Может, был кто-то еще, но я валялась в отключке долго. Может, в это время по палате бродила злая ведьма, а может, в кофе что-то подсыпали...

— Может, стоит изучить вопрос, а? — нахмурившись, произнес Джонатан. — Вдруг у этой клиники все пациентки кончают жизнь самоубийством?

— Знаешь, я думала об этом, — Жаклин, опустив голову, ни на кого не смотрела. — Только сама я записалась там как... Виолетта Табуреткина. Паспорта же там не требуют...

— Ну можно же как-то... — начала, было, Лора, потом махнула рукой. — Хотя... не надо, наверное. Иначе из тайны это превратится в какой-то детектив с парой совпадений. Даже думать об этом не хочу. Пусть лучше будет клиника, в которой имеется мрачный некто, желающий наказать грешниц, решивших убить своих детей... Ой, прости, Жаклин...

— Да ничего, — улыбнулась одними губами Жаклин. — Дело давнее уже, у меня было время подумать об этом со всех и всяческих сторон. Мне одно непонятно — почему после третьей попытки желание умереть прошло?

Мигель пожал плечами:

— Тут как раз все понятно — троекратное возмездие. Ты же честно хотела выполнить задуманное, без обмана, не прикидываясь. Ну кто виноват, что ты оказалась недостаточно смелой для осуществления задуманного?

Все заулыбались и расслабились. Вечер продолжался дальше. Мы о чем-то трепались, вспоминали всякие страшные истории о врачах, пили глинтвейн, смотрели на догорающие свечи. Вопреки традиции, под утро все не стали расходиться, а улеглись спать кто где.

Сон не приходил. Я поворочалась несколько минут, потом встала и пошла на кухню. Сигарета показалась кислой, серый утренний сумрак вползал в квартиру. Сумбурно получилось. С одной стороны, вроде душевно посидели, страшная история была действительно страшной, но... У меня осталось ощущение недосказанности какой-то. Будто мысль оборвалась на середине. Чем же страшна стыдная история? Я вспомнила тот самый случай. Своего скелета в шкафу. Сама по себе ситуация была страшной, конечно. Но повела я себя так, что стыд пересилил страх в конце концов. И от этого история стала еще страшнее. Тогда случилось вот что... Впрочем, нет. Сейчас не время открывать снимать покров тайны с моего скелета в шкафу. Тем более, это все равно не даст никаких ответов, сама-то я об этом уже много раз думала...

— Не думай об этом, — сказал бесшумно подошедший Мигель. — Не все ли равно?

Мне положено было вздрогнуть от неожиданности. Но уже наступило утро, и я не способна была чего-то испугаться.

За какой же стеной надо было смотреть все-таки?...

КРЫСОЛОВ

Сегодня ко мне в гости заходила племянница. Ей пятнадцать, и она никогда никаких особенных чувств ко мне не питала. Сказать по правде, я очень удивилась, увидев ее на пороге. И с ней еще была подружка. Скорее всего, эти две девицы прогуливали школу и решили у меня переждать дождь. Посидели часа полтора и ушли. Разговор получился каким-то скомканным, чем можно развлечь двух старшеклассниц, понятия не имею. Налила им чаю, извлекла из недр холодильника полкоробки конфет, оставшихся с прошлого вторника, и на этом мои чудеса гостеприимства закончились. Хотелось в душ, но не хотелось оставлять их хозяйничать тут без меня. А я привыкла доверять своим чувствам. Поэтому сидела и пила с ними чай, натянуто поддерживая разговор ни о чем.

Потом они ушли, а я закрыла дверь, и мне даже перекреститься захотелось от облегчения. Я настолько устала от их общества, что даже забыла удивиться столь странному для меня желанию. А все из-за крысы. Подружка племянницы приволокла с собой живую крысу. И, к счастью, не выпускала мерзкую тварь из рук. Иначе у меня был бы соблазн проверить, как крысы переносят, например, удары шваброй. Я не боюсь крыс ни капельки. А вот незнакомая гостья, приведенная племянницей, решила, что боюсь. Поэтому больше демонстративно общалась с крысой, чем со мной. Она называла его «мистером Дарси», и почему-то это смешило обеих девчонок. Подруга племянницы кормила своего мистера изо рта чипсами, которые у нее были с собой, целовала его в носик и восхищалась потрясающе-голым хвостом. Мистер Дарси был темно-серого цвета. Именно такого, как обычные подвальные крысы.

Я пошла на кухню — помыть чашки. Да и надо было подумать, что бы такое приготовить к сегодняшнему заседанию. Печенье испечь? Тут мне показалось, что под раковиной за мусорным ведром что-то зашуршало. Я вздрогнула. Дрянная девчонка оставила своего обожаемого мистера Дарси мне в качестве сувенира? Тут я стала думать, что в самом деле давно не видела крыс и мышей в домах. В детстве эти серые твари были везде, а потом как будто исчезли. Странно. Впрочем, что я знаю о современных способах борьбы с вредителями? Исчезли — ну и отлично!

Смеркалось. Осенью дни очень быстро сокращаются. Казалось бы, совсем недавно было светло почти до полуночи, а вот еще только ранний вечер, и за окном сумерки. Шорох послышался из-за шкафа, когда я доставала оттуда синюю бархатную скатерть. Ведь сегодня вторник, а это значит, что за моим столом снова соберутся любители страшных историй. Я не стала обращать на шорох внимания. Наверняка это просто призрак этой дурацкой крысы. Я разозлилась, и теперь эта крыса мне мерещится. Я хихикнула, но смешок получился сдавленным. К счастью раздался первый звонок в дверь, не позволив мне по-настоящему испугаться несуществующей крысы.

— Добрый вечер, господа, — сказала я, оглядывая собравшихся. Их было чуть больше, чем я привыкла за последние полгода. Осень. — Заседание Ордена Ночного Вторника объявляю открытым.

— У тебя в подъезде есть крысы? — спросила Жаклин, передернув плечами.

— Эээ, — по спине пробежал зябкий холодок. Крысы. — Не было вроде. А что?

— Да нет, ничего, — Жаклин тряхнула головой, будто отгоняя какую-то мысль. — Показалось как будто... Я думала, что крыс в городе больше нигде нет, во всяком случае, я их последний раз видела в детстве. А тут...

— Что? — спросила я.

— Ничего... — Жаклин взяла со стола чашку. — Просто ощущения какие-то знакомые, знаешь. Я в детстве крыс очень боялась. У нас во дворе был дядька сумасшедший, так он любил нам всякие ужасы рассказывать. И однажды рассказал, что крысы могут сожрать человека. Как пираньи. Наброситься сразу кучей, останется только скелет. Мне тогда было, наверное, лет шесть... Я потом пошла домой, а там, в подъезде, лампочка на первом этаже перегорела, свет только со второго. И в углу крыса. Она как бы в тени была, но я ее отчетливо видела. Глаза блестели очень. Сидит и на меня смотрит. И в лапках что-то крутит. Я испугалась и стою. Убежать почему-то не могу, а вперед боюсь. Стою реву. Смотрю на крысу, а крыса на меня. И как назло никто не идет. Так меня там папа и нашел через сколько-то времени. Мне показалось через вечность. Ругать меня не стали, сказали не слушать больше дядю Гошу. Ну, того, который историю рассказал. А вот сегодня... Тоже. Захожу в подъезд, а у тебя там лампочка перегорела. И из угла возле двери в подвал — шурх-шурх-шурх. И тут меня накрыло, я чуть было снова не разрыдалась. Не успела...

— А, вот почему ты стояла столбом, — улыбнулся Джонатан. — Это я вовремя зашел, а то бы у тебя тушь потекла.

— Так там была крыса? — спросила я. Липкий холодок не оставлял. Крысы...

— Вроде нет, — пожал плечами Джонатан. — Хотя я не приглядывался, у тебя там темно внизу. Да и ни одной крысы я уже много лет не видел. Они будто вымерли все.

— Да, — почти шепотом отозвалась Жаклин. — Будто вымерли...

— У меня история в детстве была, — вступила в разговор Лора. Последние пару месяцев она не приходила, уезжала, кажется, в Норвегию. — Только она странная очень, я даже сейчас не уверена, действительно ли эта история была или может мне приснилось. Или я вообще ее выдумала, а потом почему-то оказалось, что я ее как будто помню... Она тоже про крыс.

Лора сделала паузу, все зашевелились, устраиваясь поудобнее.

— Я тогда была совсем маленькая, года четыре или пять, — начала Лора. — У нас в семье приключились какие-то неприятности, и мы с мамой и папой переехали к бабе Любе. В Петровск. Баба Люба — это папина тетка. Она с остальной семьей никогда не общалась. И вроде как замужем даже никогда не была. Зато у нее большой дом в Петровске, и нас она приютила. В общем, там неинтересные подробности, да я и не помню большую часть из них. Суть в том, что мы оказались в маленьком городке, зато в огромном доме. Баба Люба жила одна, а по хозяйству ей соседи иногда помогали.

Мне выделили малюсенькую комнатку, примыкающую к кухне. Я до этого ужасно не любила ложиться спать, капризничала, требовала сказок и чтобы со мной сидели, а тут вдруг поняла, что спать — это может быть очень интересно. Точнее, делать вид, что спать. Мама укрывала меня одеялом, рассказывала на ночь какую-нибудь коротенькую сказку, а я закрывала глаза и притворялась, что сплю. И делала это побыстрее, чтобы пораньше начались вечерние разговоры. Мама уходила, не закрывая дверь плотно, и взрослые садились за столом на кухне. Разговаривать. А я сворачивалась клубочком под одеялом и слушала, слушала. Не все понимала, правда...

Однажды они заговорили про крыс. Это случилось, когда в гости к бабе Любе пришла тетя Галя. Или Лиза? Не помню уже сейчас, у них там был целый клуб старых дев и веселых вдовушек, которая из них принимала участие в разговоре, наверное, неважно. Баба Люба пожаловалась на крыс. Что уже который год с ними бьется, и отраву в Приобске покупала, и приманку вредную раскидывала, ничего не помогло. Крыс я, кстати, отлично помню. Я их не боялась, они меня даже забавляли. Я вроде даже какой-то из крысок имя придумала, и была уверена, что она меня узнает. И тут эта то ли Лиза, то ли Галя говорит, что это все ерунда — отравы из города возить, ловушки ставить. Крысы — твари живучие, ко всему привыкают. Но есть один способ крыс извести. Нужно позвать... крысолова. Я даже подскочила от такой неожиданной фразы. И чуть не спросила: «Как в сказке?»

Не спросила, хватило детского умишки притихнуть и слушать, что будет дальше. Кстати, много раз потом пыталась вспомнить, что все-таки за сказку я с таким восторгом вспоминала... Историю про Гамельнского крысолова я узнала много позже, кроме того, там особого восторга-то и не от чего испытывать...

— Да ну, скажешь тоже, крысолова, — отмахнулась баба Люба. — Придет, водой побрыжжет, пошепчет по углам, денег возьмет и уйдет. А крысы все равно потом вернутся.

— А вот и нет, — возразила ей Лиза-Галя. — Я знаю одного крысолова, и он как раз в Петровске сейчас.

— А потом куда денется? В Приобск что ли поедет? На что он там?

— Не знаю, куда поедет. Но крысолов настоящий, за это ручаюсь.

— Ладно, веди своего крысолова.

Весь следующий день я просидела в палисаднике, не спуская с калитки глаз. Боялась пропустить крысолова. Не дождалась. Лиза-Галя пришла вечером, они с бабой Любой пошептались о чем-то, а потом меня стали спать укладывать. Мама мне сказку читает, а я слышу, что калитка скрипнула, и сразу глаза закрыла и засопела. И только потом подумала расстроенно, что дверь-то прикрыта, так что крысолова я не увижу. Чуть не расплакалась. Но потом подумала, что если я тихонько подойду к двери, никто не заметит.

Пришел какой-то незнакомый мужчина. Низенький, толстенький, лысый, только над ушами немного волос торчит. Скучный, в общем. Я почему-то была уверена, что крысолов окажется высоким и лопоухим. Как Басов. Помните, актер такой? Все время злодеев в детских фильмах играл. А тут... Но вот голос у него был какой надо. Жуткий такой, очень тихий и очень низкий, как будто труба огромная, не знаю, как называется. Он говорит, а в груди все дрожит.

Они угостились, значит. Выпили. А я стою, как мышка, ноги замерзли, пошевелиться боюсь, в кровать идти — тоже боюсь, услышат. И мне так обидно, что они вместо интересных дел крысолова обсуждают Людку-завмага и Генку, который трактором забор повалил, я чуть не расплакалась. Но вот баба Люба наконец начала жаловаться на крыс. И тогда толстенький крысолов и говорит:

— Крысы, — потом помолчал и снова повторил. — Крысы, — и хмыкнул так, со значением. — Отвадить крыс можно не от всякого дома. Но попробовать можно...

— Сколько стоить-то будет? — засуетилась баба Люба.

— Это будет стоить, только если крысы уйдут, — сказал крысолов. Он будто бы рассердился за этот вопрос, во всяком случае, мне так показалось. — А вы меня не дослушали. Крысы живут там, где есть еда. Их можно травить или заражать, но если выживет хоть один крысеныш, который сможет... просигнализировать сородичам, что еда здесь есть, крысы вернутся. Одних крыс можно переманить более жирным куском. Другим можно внушить, что здесь ловить больше нечего. А третьи испугаются только смерти. Я могу попробовать прогнать крыс. Но заплатите вы мне, только когда они уйдут. А потом еще раз, через год. Когда поймете, что они не вернулись.

И тут взрослые замолчали все, а мне стало не по себе, я бросилась к кровати и зарылась в одеяло. Мама вскочила, забежала ко мне в комнату. Но я вовремя притворилась проснувшейся от страшного сна. Она поцеловала меня и ушла обратно на кухню. Плотно закрыв дверь. Я так больше ничего и не услышала, как ни пыталась прислушаться.

Утром, когда я проснулась и вышла на кухню, то чуть не закричала. Он сидел там! Он! Крысолов. Я уже почти убедила себя в том, что мне вчерашний разговор приснился, а тут он сидит и пьет чай. Обычно мое утро выглядело так: я просыпалась и шла завтракать. Еда ждала меня на столе, а баба Люба возвращалась где-то через час. Мама и папа — после обеда. А во время завтрака и немного после него я была целиком предоставлена самой себе, в смысле находилась дома одна. А тут я увидела его, вскрикнула и спряталась за дверь.

— Доброе утро, девочка, — и голос вроде бы совсем другой. Не тот, который был ночью. — Не бойся, меня пригласила твоя бабушка, чтобы я извел крыс в подвале.

— Я знаю, — пискнула я.

— Вооот как, — и тут голос снова стал таким, как был — густым, низким, и от него в груди все сжималось. — Ну, тогда выходи пить со мной чай. Ты же не крыса, значит, тебе не нужно меня бояться.

Я вышла и забралась на свой стул, а на крысолова старалась не смотреть.

— Подслушивала? — вроде бы добродушно спросил он.

Я сначала сжалась, а потом кивнула, не поднимая глаз.

— Я тоже в детстве любил подслушивать, — сказал он. Очень серьезно сказал. — Это бывает интересно, но иногда слышишь что-то такое, чего лучше было и не знать.

— Потому что взрослые не хотят, чтобы знали? — осмелев, спросила я.

— Нет, — он посмотрел мне в глаза. — Им, чаще всего, все равно, знаешь ты или нет.

Он встал и вышел из кухни, а я взяла булочку. Мне вообще-то не хотелось есть, но я все равно откусила, чтобы чем-то заняться и не разреветься. Мне было страшно, непонятно и, почему-то стыдно.

Потом я поняла, что крысолов ушел в подвал и осмелела. Правда моей смелости не хватило, чтобы отправиться за ним следом и подсмотреть, что он там делает. Поэтому я просто взяла мяч и вышла во двор. Изредка на дверь подвала поглядывая. У большинства соседей в подвал вел люк из кухни. Спускаться в такой подпол было довольно экстремальным мероприятием. А родители бабы Любы, этот дом еще они строили, сделали по-другому. В подвал вела обычная лестница, а заходить надо было через дверь снаружи. И недалеко от этой двери была моя «вотчина», место для игр. Там стояли качели, валялись всякие мячики и страшные пластмассовые игрушки, которые было не жалко оставлять на улице. Я туда вышла и будто бы играла. Дверь подвала была открытой, внутри горел свет... Только не наша лампочка, а какой-то другой. Будто огонь. Наверное, у крысолова был свой фонарь, специальный.

Потом пришла баба Люба и отвлекла меня от наблюдения. Проще говоря, загнала в дом, потому что: «Нечего тут...»

А вечером меня опять уложили спать, а взрослые собрались за столом. И крысолов тоже пришел. Он сказал:

— Вот это... — и по столу такое бум-бум-бум, будто кто-то на него кубики высыпал. — ...нужно разложить по всему дому. В разных местах дома, лучше чтобы они не были близко друг к другу.

— А... Они какой-то отравой пропитаны? — спросил папа.

— Нет, — ответил крысолов. — Только имейте в виду, что спрятать их нужно так, чтобы найти было трудно. Лучше, если после того, как каждый будет спрятан, их никто трогать не будет.

А потом крысолов поднялся и ушел. Я это поняла, потому что сначала были его тяжелые шаги, а потом хлопнула входная дверь.

— Это ерунда какая-то... — сказала мама, но баба Люба не дала ей закончить. Судя по звукам, она сгребла загадочные предметы со стола и ушла. А мама с папой остались шептаться на кухне, но их разговор я расслышать не смогла, они очень тихо говорили.

А дальше...

Лора встала и отошла от стола к окну. Мы молчали, ожидая продолжения. Лора прислонилась лбом к стеклу и заговорила снова. Глухо, будто каждое слово давалось ей с трудом.

— Я нашла кубик, — сказала она. — Будто для складывания картинок. Деревянный кубик, обклеенный бумагой. Там даже узор был, наверное... Это был очень старый кубик. Он был заткнут в диван, между диванной подушкой и подлокотником. Зачем я засунула туда руку, даже не знаю. Взрослый, наверное, и не достал бы. Мне тогда даже в голову не пришло, что этот кубик из тех штук, которые дал взрослым крысолов. Я его покрутила в руках и пошла играть. А кубик взяла с собой, понятное дело, кубики лишними не бывают. Складывать из них картинки было интересно ровно один раз. А для башен годились любые кубики, все равно, были на них картинки или нет. А в дверях я столкнулась с бабой Любой, и кубик у меня из рук выпал. Она его увидела и... даже не побледнела, а посерела.

— Где ты это взяла?! — она заорала так, что я расплакалась прямо сразу, без перехода. Испугалась, и почему-то поняла, что это кубики крысолова. Прибежала мама, они с бабушкой поругались насчет меня, а я ушла. Так и шла, всхлипывая. Дошла до дверей подвала, сунула руку под крылечко и достала еще один кубик. И теперь уже пошла прямиком к бабе Любе. Я злилась, что она на меня накричала, и мне хотелось ее еще больше позлить. Я была не виновата, что они так плохо спрятали кубики. Зашла в дом и поняла, что надо пошарить в углу за шкафом. Там был еще кубик. В кадке с китайской розой, присыпанный такими кирпичными шариками. Потом в спальне у родителей, в тумбочке возле зеркала. Возле порога, в рваной калоше. Их никто не носил, но баба Люба не позволяла их выкидывать. Я знала, что еще один кубик спрятан на антресолях, но достать его оттуда не могла, а еще один — в подвале, а туда я сама боялась идти. Но я решила, что этого и так достаточно. Я зашла в комнату к бабе Любе и сказала:

— Я тут поиграю, бабушка?

И высыпала кубики на вязаный коврик прямо перед ней. А потом развернулась, чтобы выйти...

Лора отошла от окна и села на место.

— Но выйти я не успела, потому что упала, — сказала она. — Я сама этот момент помню плохо. Вроде бы я подошла к двери, сделала шаг через порог, и у меня все поплыло перед глазами. Потом я вроде приходила в себя и видела каких-то склонившихся над собой людей. Потом еще раз, только вокруг было темно, только под дверью светилась щель. Я встала и пошла туда, к двери. Открыла дверь, а там полутемный коридор и далеко-далеко стол, а на нем — лампа. И никого нет. Мне даже страшно не было, только ногам холодно. Я пошла туда, где свет. Потому что мне хотелось... Уже не помню, чего-то хотелось. Пить, или наоборот. А может, просто было страшно. Я шла, шла, шла. И вдруг сбоку открылась дверь, а за ней — он. Крысолов. Он поманил меня пальцем к себе. И я, почему-то пошла. Там за дверью оказалась комната, в которой стоял всякий хлам, как в сарае. Вообще, было очень похоже на наш сарай, я даже кое-какие вещи узнала. Только эта комната была больше.

— Ты должна построить башню, — сказал мне крысолов строго. — Ты же знаешь правила?

— Нет... — прошептала я. Мне стало вдруг очень страшно-страшно, как никогда не было.

— В башне должно быть десять этажей, не больше и не меньше. Все, что нужно, лежит здесь.

И тут крысолов отошел в темный угол, а потом превратился в крысу и юркнул в какую-то щель. И я поняла, что сплю. Правда, никакого облегчения это понимание мне не принесло. Потому что проснуться никак не получалось. Дверь обратно не открывалась тоже. Сначала просто не открывалась, а потом вообще исчезла. И тогда я пнула корявое ведро, а из него выкатился кубик. Я его схватила. Кубик... Башня... И я стала искать кубики. Я отодвигала сломанные стулья и старые чемоданы, открывала все дверцы и ящики шкафа, плакала, чихала от пыли, у меня саднили расцарапанные коленки и локти. Першило в горле. Хотелось пить. Я нашла восемь. Поняла, что надо отдохнуть и составить их в башню. Каждый следующий поднимать было почему-то все тяжелее... Семь... Восемь... Я отошла на шаг. Надо еще два кубика. Я снова принялась осматриваться. В самом дальнем углу что-то зашуршало. Там крыса! Я сначала испугалась, а потом поняла, что там лежит нужный мне кубик! Я достала его и еле-еле смогла дотащить. Чуть не обрушила башню, когда поднимала его на вершину. Я подумала, что, наверное, десятый кубик поднять я не смогу. Я снова заплакала, глядя на уже почти собранную башню. Мне хотелось ударить по ней кулаком, но не было сил поднять руку. Тогда я встала и пошла... И тут мне под ноги выкатился кубик. Откуда-то. Он был яркий, как будто новый. А я смотрела на него и боялась поднять. Потом наклонилась, взяла, а он не тяжелый! Я засмеялась, подскочила к башне, поставила его на вершину, и тут все как будто взорвалось и исчезло. Потом я просто проснулась и увидела сидевшую рядом со мной маму.

— Ты была в больнице? — спросил Джонатан.

— Да, — кивнула Лора. — Со мной случилась... очень тяжелая болезнь, я вроде как даже почти умерла. Но выжила. Потом мы поехали домой, но только не в Петровск, а в Приобск. Родители не стали объяснять мне, почему мы больше не живем у бабы Любы, а я не стала спрашивать.

— А крысы? — спросила Жаклин. — Крысы ушли из того дома?

— Не знаю, — сказала Лора. — Я больше не была с тех пор в Петровске.

— Я бы предположил, что ты попыталась обернуть вспять наговор крысолова, но у тебя не хватило силенок, — произнес Мигель. — И ты заболела. И не проснулась бы, если бы не собрала кубики.

— Я тоже так думаю, — кивнула Лора. — И психолог считает, что постройка башни — это моя борьба за жизнь была. Пока врачи меня спасали снаружи, я старалась выжить изнутри.

— Ты обсуждала это с психологом? — удивилась Жаклин.

— Я тогда была в Америке, — усмехнулась Лора. — А там с психологом все обсуждают. Я, может быть, из-за Сары эту историю так хорошо и связно рассказываю, что она из меня ее вытаскивала по... кубикам.

Все как-то разом расслабились и зашевелились. Джонатан пошел на кухню, вскипятить чайник, кто-то стал потягиваться, кто-то встал со своего места.

— Мне кажется, крысы никуда не ушли, — сказала вдруг незнакомая девушка, сидевшая рядом с Мигелем. Все повернулись к ней. Она смутилась, потом собралась и продолжила. — Я... Дженни. Я хотела сказать, что мне кажется, что крысы просто стали лучше прятаться. Их все время травили или изводили по-всякому. А они очень приспособляемые, я знаю. Они должны были придумать способ скрыться от ядов, ловушек и всего такого прочего.

— И стали невидимыми? — спросил Мигель. Очень серьезно спросил, без сарказма.

— Ну... да... — Дженни опустила глаза, снова смутившись. — Это как-то бредово звучит, я знаю. Просто... Просто я их будто бы вижу иногда. Когда начинаю волноваться без причины, например. Или... Нет, не знаю, в какие именно моменты. Просто иногда они маячат где-то сбоку. А посмотришь прямо — никого нет.

По спине пробежали мурашки.

— На краю зрения, да? — сказала я. — Будто улавливаешь движение на грани видимости или шорох, на грани слышимости.

— Да-да! — закивала девушка, ободренная моим вопросом. — Но может это ничего не значит...

— Может и ничего... — тихо произнес Мигель.

НАРИСУЙ ЕГО СМЕРТЬ

Я грустно посмотрела на капли в нос. Там осталось совсем чуть-чуть, на донышке. Не хватит даже до вечера, не то, что до утра. Придется идти в аптеку. Не хлюпать же носом на заседании, сегодня ведь вторник...

Да, каждый вторник мы все также продолжаем собираться за столом, накрытым синей скатертью, зажигаем свечи и рассказываем страшные истории. А сегодня я, как назло, заболела. Вчера ходила погулять с подругой, получилось занимательно и познавательно, но проснулась простуженной. Я вздохнула. Думай, не думай, а выходить придется. Заодно куплю к чаю чего-нибудь. На кулинарные изыски никаких сил нет.

А ходили мы в Центральный парк. Дети пошли в школу, карусели пользоваться спросом перестали, а погода неплохая. Решили устроить развлечение для взрослых — рассадили вдоль аллей художников с мольбертами, а вокруг — музыкантов. Вот так мы вчера и прогуливались. Под жизнерадостное пиликанье скрипок и чувственные стоны саксофонов. Подруга даже портрет свой заказала у колоритного дядечки с лысиной и в усах.

Она и меня подбивала, но я отказалась, сославшись на финансовые затруднения. Хотя, честно сказать, никаких затруднений и не было. Просто я мнительная очень. Мне как-то не по себе становится от мысли, что сейчас чей-то цепкий взгляд будет изучать мое лицо, подмечать детали, каждую черточку, каждую родинку. А потом еще и на бумагу все это перенесет. И в его власти сделать это карандашное подобие прекрасным или уродливым. И в обоих случаях получится похоже, только настроение потом будет разное. К фотографии я как-то менее настороженно отношусь. Хотя тоже как сказать... Гостей сегодня я встречала во всеоружии — с намотанным на шею шарфом, в теплой пижаме и шерстяных носках. В чашке — невкусный лекарственный чай.

— Добдый вечед, господа! — начала я, хлюпнув носом. — Заседадие объявдяю откдытым...

И села. Гости захихикали, Мигель наклонился вперед.

— Давайте я возьму на себя сегодня обязанности ведущего, — сказал он. — Нехорошо заставлять говорить больного человека. Итак, у кого-нибудь есть с чего начать?

— У меня, — хмуро буркнул Донован. — Как раз неприятности на работе, так что настроение подходящее.

Донован встал и нервно зашагал по комнате. Мы ждали. Наконец, он начал:

— Ко мне на днях зашел приятель один. Даже, можно сказать, друг, мы с ним с детского сада знакомы, просто после школы был довольно долгий период, когда мы не общались. Зовут его... Ну, например, Саня. Приходит, значит, Саня, а на него смотреть страшно: глаза бегают, губы дрожат, как будто заплачет сейчас, руки трясутся. На скуле — здоровенный фофан. Он даже водку по стопкам разлить не смог, пришлось бутылку у него отбирать. В общем, когда его отпустило чуть-чуть после третьей, он начал рассказывать о своих бедах. Их у него много за дин раз случилось, врагу не пожелаешь. Сначала его девушку машина сбила, потом кто-то из любимых родственников заболел, потом еще там кто-то умер. Но это все к делу не относится.

Он вообще художник. Нормальный такой художник, работает художником и иногда развлекается тем, что на заказ рисует. Портреты. Но знакомых до этой истории не рисовал, только случайных людей. Станет скучно, он выйдет на аллейку с мольбертом и за денежку прохожих рисует. А тут ему позвонила подруга и попросила нарисовать портрет. У тебя, говорит, проблем сейчас куча, деньги лишними не будут, а я обещала своему жениху портрет. Вот и нарисуй. Ну ему-то что? Он художник. Взял свои кисти-краски и приступил. Сначала, говорит, думал, что не получится ничего. Вокруг сплошная жопа, какое там творчество, а потом набросок сделал, пришло вдохновение, и понеслось. Подруга портрет забрала и ускакала, довольная. Тогда приятель понял, что надо пойти на аллейку, порисовать опять. Что помогает избавиться от боли и тоски. А через несколько дней в дверь позвонил незнакомый парень. Ты, говорит, Саня, да? Ну, тот кивает, я, мол. Портрет ты рисовал? Опять кивает. И тогда парень ему без лишних слов в челюсть хак! Оставь себе, колдун хренов! Швырнул портрет в поломанной раме и ушел.

Донован отвернулся к стене, потом подошел к столу, сел, налил себе чая и продолжил.

— Саня начал узнавать, в чем дело. Оказалось, что с этой подругой несчастный случай случился. Она мыла окно, поскользнулась и упала вниз. С седьмого этажа. Насмерть. Я тогда еще по одной налил. Ладно, думаю, совпадение, подумаешь. У парня просто и так неприятности, а тут ему еще и в морду стукнули, вот и психует сверх меры. Это еще не все, выпив сообщил Саня. Мне, говорит, не по себе как-то стало. Я ведь заказчиков-то своих до этого не знал никого. Но было дело, кто-то из них оставлял свои визитки или телефоны. Саня взялся перерывать старые бумажки всякие, нашел штук пять визиток, про которые точно помнил, что хозяев их он рисовал на улице.

— Интересно, а зачем можно художнику визитку оставлять? — спросила Фиона.

— Не знаю даже, если честно, — пожал плечами Донован. — Никогда не был натурщиком у художника.

— Давай я отвечу, — негромко произнес Джонатан. — Это как любовь. Художнику нужно влюбиться в модель, чтобы нарисовать его. Как будто влюбиться. Рассмотреть внимательно, подметить каждую черточку, поймать взгляд... Это чувство длиться недолго, но оно настоящее, и некоторые люди это чувствуют. И чувствуют взаимность, связь. Эта магия быстро заканчивается, и тогда визитки превращаются в ненужные бумажки. Продолжай, Донован, у меня, собственно, все.

— Да, — кивнул Донован. — Наверное все так... Саня позвонил по первому телефону. Ответил бесцветный голос. Саня начал сбивчиво объяснять, кто он такой, а ему оттуда отвечают: «Приходите... Адрес знаете?»

Дверь открыло привидение. Ну, она была живая, конечно, только седая совсем и тощая. Саня ее даже не узнал сначала. Я, говорит, искал Оксану... А привидение отвечает едва слышно: «Что, непохожа стала?» Саня чуть сразу не сбежал, как ужасно она выглядела. А на стене портрет его работы. Когда звонил, говорит, я не очень помнил, кто это, а увидел портрет и...

Они тогда были вдвоем, шли, взявшись за руки, смеялись. А потом она говорит: «О, смотри, художник! Давай он нас нарисует!» А парень не захотел, говорит, давай только тебя любимая. Оказалось, что они только что расписались. «У нас было всего двое гостей, — сказала она. — Они подарили нам денег и уехали, но мы так и хотели. Мы счастливы!» Она не была какой-то особенной красавицей, такая симпатичная губастенькая пышечка, брюнетка.

Денис умер полгода назад. Несчастный случай. Его собака в питомнике укусила, ему от столбняка прививку сделали, а про бешенство не подумали. А когда поняли — поздно было. Идиотская смерть для кинолога, да? Саня сидел и молчал. А она стояла и курила. А потом говорит: «У меня рак легких, я не жилец». «Так это же можно вылечить! — сказал Саня. «Зачем?»

В общем, он ушел. Пришел к дому, сел на лавочку и, не заходя в подъезд, набрал второй номер. «Да?» — сварливо отозвалась тетка, хотя номер принадлежал мужчине. Впрочем, это был городской, так что... Саню поняли не сразу. А когда поняли, сообщили, что «Утоп твой Аркадий прошлым летом еще схоронили!» и повесили трубку.

Вот тут уже не по себе стало мне. Саня это рассказывал таким, знаете, бесстрастным голосом. Будто не он только что пытался разрыдаться прямо у меня на кухне. Как доклад бубнил с кафедры перед толпой равнодушных студентов. Тогда я спросил про третьего. «Третий тоже умер, — сказал Саня. — Помнишь, зимой была новость, что мужика сосулькой убило?» И потом он говорит: «Слушай, это же получается, что они из-за меня все погибли, да? Это же я их убил своими дурацкими рисунками! Не может же быть столько совпадений!»

Я не знал, что ему ответить. Ну вот, я вроде как закончил. Потом я уложил Саню спать у себя, домой не отпустил. А утром он уходил вроде как уже вменяемый, хоть и похмельный. Сегодня ему звонил тоже... Проверить. Что думаете?

— Дичь какая-то, — сказала Фиона. — Мне почему-то вспомнилась история с фотоальбомами, там ведь тоже с людьми всякие неприятности происходили...

— Нет, Фи, там другое было, — возразил Мигель. -Там был сознательно действующий маньяк, а здесь — агнец, не ведающий, что творит. Я бы предположил, что он свои несчастья другим рисует, но ведь предыдущие жертвы были раньше, до того, как у него девушка погибла и кто-то там заболел, так? Или он по жизни человек — тридцать-три несчастья?

— Да нет, не сказал бы, — пожал плечами Донован. — Последние полгода у него настоящая жесть творится, но это у каждого в жизни бывает... Ну, если истории с портретами не считать.

— Я когда школу закончила, — вдруг заговорила молчавшая до этого момента Моника. — то купила себе колоду Таро. Я про нее прочитала в книжке, мне ужасно захотелось... Их тогда почти что не было, я купила одну из первых. С такими невыразительными картинками и глазом на рубашке, кто-нибудь помнит такие?

Несколько человек кивнули, в том числе и я. Да, у меня тоже была такая колода в свое время. Но не помню, куда делась.

— Я научилась гадать, — продолжила Моника. — По книжке, которую там же, где и карты, купила. Мне нравилось ужасно. Но потом будто где-то что-то сломалось, и карты начали выпадать только плохие. А ко мне тогда все однокурсницы бегали, чтобы я погадала. Ну я и рассказывала. Что одну парень бросит, у другой — кто-то из близких умрет или заболеет. Третьей — что у ее семьи будут финансовые проблемы. Сначала девчонки обижались и говорили, что, мол, если я не хочу гадать, то так бы и говорила, зачем гадости-то говорить? А потом одну бросил парень, у второй сестра заболела красной волчанкой и ее принялись накачивать этим... как его... циклофосфаном. А у третьей фирма отца обанкротилась, а самого его вообще посадили. Знаете, я вот тогда тоже очень переживала, что это все из-за меня. А потом подумала и решила, что, наверное, нет... Что с ними и так все это бы произошло, а я была... ну вроде как вестником. Но тогда мне было очень плохо...

— А интересная сейчас метафора получилась, а, Моника! — Мигель встал и прошелся по комнате. — Несчастья человек получает от... ну например мироздания. Судьбы. Чего-то такого большого и невидимого. Ну это если не считать тех несчастий, которые человек себе сам создает, вроде наркотиков. О, я придумал наименование квинтэссенции несчастий всего мира — темная материя!

— Это вроде что-то из физики, разве нет? — нахмурив брови, спросила Жаклин.

— Неважно, откуда это! — махнул рукой Мигель. — Темная материя существует рядом с нами, она невидима, неосязаема, и пока с нами все нормально, наш энергетический иммунитет работает, она ничего нам не делает. Но вот шит хеппенс. Мембрана нашей защиты рушится, и темная материя начинаешь жизнерадостно нас пожирать.

— Беда не приходит одна? — хмыкнул Донован.

— И эта поговорка — отличное подтверждение существования этой субстанции! — Мигель снова сел и облокотился локтями на стол. — Обычный человек темную материю не ощущает. Но есть люди, наделенные особой чувствительностью, например — гадалки. Они чувствую, что вот-вот произойдет что-то плохое, и сообщают потенциальной жертве об этом как могут.

— Мне кажется, ты не совсем прав, Мигель, — вмешалась Фиона. — На самом деле люди очень даже чувствуют эту, как ты ее называешь, темную материю. И когда она приближается — они начинают искать помощи. И поэтому так часто и оказываются рядом со всякими гадалками.

— А художник этот как же? — спросил Джонатан. — Он-то не гадалка никакая. Он просто портреты рисовал. Обычные лица, без повреждений, и никаких могилок на заднем плане...

— Ну... — Мигель покрутил пальцами. — Если факты не укладываются в теорию, тем хуже ля фактов. Может ему хотелось рисовать этих людей плохо, мы же не знаем. Донован, ты сказал, что ему от рисования как будто легче становилось, так?

— Ну да, он говорил что-то такое, — снова пожал плечами Джонатан. — Но по-моему это не то, просто он отвлекся, любимое дело все-таки...

Все как-то разом замолчали. Молчание нарушила Жаклин.

— Это получается не темная материя, а темная инфекция скорее. Инфекция вокруг нас, невидимая, неосязаемая. А когда иммунитет истончается, она — оп! — и набрасывается.

— А еще темдая инфекция бывед зараздой, — прогнусавила я. — Замечади когда-дибудь?

— А вот кстати да, — кивнула Фиона. — Каждый раз ведь так... Когда у кого-то из знакомых неприятности, стараешься общаться с ним поменьше. Ругаешь себя, но продолжаешь избегать. Чтобы не заразиться. Как гриппом.

— Черным гриппом, — замогильным голосом произнес Мигель. — Интересная поправка, а гадалки тогда кто? Врачи-диагносты?

— Мигель, — вдруг как-то веско сказал Джонатан. — Мы говорили не про гадалок. А про художников. Зачем ты меняешь тему?

— Не хочу про художников, — голос Мигеля внезапно стал тусклым. — Я их боюсь.

Тихо хихикнула Жаклин, но тут же замолчала. Повисла тишина.

— Ну что вы уставились? — устало произнес Мигель. — Вот вы все тут очень подкованы в мистике. Скажите мне, какой самый простой способ навести на человека порчу?

— Ну... — протянула Фиона. — Ты про сникерс? Или есть еще проще?

— Да, я про сникерс, — резко сказал Мигель. — Никто не видел действие? Он работает, правда, это только выглядит смешным. Три дня поголодал, повыговаривал ни в чем не повинной шоколадке всю свою горечь и ненависть, а потом скормил человеку, и он умер. Ну нет, я преувеличил, конечно. Может не умер. Но заболел точно, и тяжело заболел. И даже никаким колдуном быть не надо, чтобы навредить вот так вот, и оставим сейчас разговор о последствиях. Этот твой Саня... — Мигель резко повернулся к Доновану. — Ему от рисования портретов легче становилось, значит до этого было как-то плохо. Замечательно! Садится модель на расстоянии почти контакта, а тут художник начинает в нее всматриваться. Тааак, тут у нее гусиные лапки уже, хотя ей и тридцати-то нет, на шее — морщины, фу, кожа жирная, тональник как попало наложен, волосы плохо покрашены. Зубы желтые, курит, наверное... Портрет заказала, сука, значит деньги есть лишние, а я тут сиди, рисуй ее на улице, вместо того, чтобы в пентхаусе жить, как Сафронов какой-нибудь. Он не рисует прыща на щеке, морщин на шее и прочих мелочей, которые подметил. Те, кто рисуют, к ним очереди не выстраиваются, нахрен такие портреты нужны, так? И вот он ставит свою подпись внизу и вручает портрет модели. Ах, спасибки! Говорит она и убегает. А он остается. Ну а теперь, подкованные мои в мистике, скажите, надо ему теперь иголки в ее подобие втыкать?

Мы все молчали пришиблено. Не знаю, кто о чем думал, но лично я сейчас порадовалась, что болею. Потому что мне не хотелось говорить вслух, что буквально вчера я думала то же самое, бродя под скрипки и саксофоны вдоль мольбертов самых разных портретистов.

— Это как-то... — Жаклин повела плечами. — Ну не у всех же художников модели умирают...

— Не у всех, — сказал Мигель. — Но я никогда не пойду к художнику. Просто на всякий случай, чтобы не попасть под кисть такому вот Сане.

— Может быть лучше правда про темную материю... инфекцию...

Но все молчали. «Как быстро плавятся сегодня свечи», — подумала я.

ПОД СТУК КОЛЕС

Мы стояли на перроне и ждали своей очереди. Бесцветная проводница в форме уныло проверяла билеты, сверяя циферки в оранжевых бумажках с циферками в паспортах. Сегодня был вторник, и мы шестеро собирались провести его в поезде. Синяя скатерть лежала в сумке. Ведь не может же быть заседания Ордена Ночного вторника без синей скатерти? Маршрут поезда — Приобск-Карасук, впрочем, выбрали мы его скорее за время, чем за станцию назначения. Время отправления — девять вечера, а на станции назначения он должен был оказаться утром следующего дня. Никто из нас не был в Карасуке, и даже не очень представлял себе, где это и что это за населенный пункт.

— На первом курсе я был на археологической практике, — задумчиво произнес Джонатан, разглядывая свой билет. — Мы копали как раз карасукскую культуру.

— Думаешь, мы едем в город, где живут ископаемые люди? — хмыкнул Мигель. Джонатан пожал плечами, ничего не ответил, потому что настала его очередь показывать билет.

— Место двадцать два, — равнодушно сказала проводница.

Наконец, мы все забрались в вагон. Плацкартный, конечно. В нашем распоряжении было две верхних, две нижних и две боковых полки. Почти середина вагона. Мы сидели молча, разглядывая заполняющих вагон пассажиров. Они распихивали сумки на багажные полки и в ящики, кто-то сразу раскатывал матрас. Ребенок в соседнем купе. Цыгане в конце вагона возле туалета. Трое парней в военной форме и с вещмешками. И много-много других, ничем не примечательных людей, отправившихся по своим делам на одном с нами поезде.

— Очень давно не ездила в плацкарте, — сказала Жаклин, нарушив наше почти медитативное молчание. — А мы не будем мешать всем этим людям?

— Думаю, по сравнению с табором цыган и маленькими детьми мы просто лапочки, — пожала плечами я.

— А я взяла шторку, — встрепенулась Лора. — Я подумала, что нам нужна хоть какая-то иллюзия уединения.

— Им будет интересно, усмехнулся Мигель. — Кстати, мы поехали...

Неспешная суета повторной проверки билетов, раздача пакетов постельного белья, перестук колес. За окном медленно наступали поздние летние сумерки. Я расстегнула сумку, достала синюю скатерть, посмотрела с сомнением на маленький столик и свернула ее вдвое. И даже так бахрома доставала до пола. Светильник-череп, пока еще не включенный. Конечно, если по правилам, то полагалось взять с собой подсвечник, но вряд ли проводница оценила бы по достоинству зажженные свечи...

— Предлагаю взять чай в подстаканниках! — жизнерадостно заявил Дон. — В поезде надо пить дрянной чай из граненых стаканов в подстаканниках!

Он вскочил и отправился воплощать свою идею в жизнь. Собственно, само это странное заседание было тоже его идеей. Как-то зимой кто-то, кажется Луи, рассказал коротенькую историю про поезд на запасном пути. Мы начали, было, вспоминать страшное про поезда, но тут в беседу вмешался Дон и заявил, что поезда надо обсуждать, не сидя в квартире, а под стук колес, в несущемся во мраке поезде. Идея показалась интересной, но несвоевременной, было решено как-нибудь летом это устроить. И вот это «как-нибудь» наступило. Только нас, разумеется, оказалось меньше, чем тогда собиралось. Все-таки лето. Курорты, дачи, путешествия. В городе осталось только шестеро членов Ордена, готовых купить билет на поезд в незнакомое место.

— Ну вот! — Лора закончила привязывать шторку и слезла со второй полки. — Теперь у нас тут уединение и покой. Сейчас выключат свет, и можно будет начинать.

Некоторое время мы снова сидели молча и смотрели на угасающий за окном закат. За час до полуночи верхний свет погас, остались только тусклые ночные лампы. Я нажала кнопку, и глаза светильника-черепа зажглись мертвенно-зеленым.

— Добрый вечер, господа! — произнесла я. — Заседание Ордена Ночного Вторника в пути объявляю открытым.

— Знаете, даже если мы сейчас никаких историй не вспомним, все равно поехать стоило! — полушепотом сказала Жаклин. — Это так странно все. И само по себе волнующе. Будто мы в другом мире...

— Скорее уж, между мирами, — уточнил Мигель. — Вращающийся замок несет нас в неведомые миры, рассвет мы встретим иными, чем были до заката.

— Итак, у кого-то уже есть, что рассказать про поезда и путешествия? — спросила я. — Да! — одновременно отозвались Лора и Джонатан.

Джонатан улыбнулся и кивнул. Лора повозилась, устраиваясь поудобнее на жесткой полке.

— История была не со мной, — начала она. — Мне ее рассказала... одна знакомая. Ээээ... Пусть будет, например, Света. Она со своим парнем отправилась, можно сказать, в романтическое путешествие. Поездом к морю. Дело долгое и здорово дорогое по нынешним временам, самолетом дешевле. Но они решили, что так интереснее. И даже не пожалели денег на купе. Все началось так хорошо, что просто даже замечательно. Первые сутки купе оставалось пустым, предоставленным, так сказать, в полное распоряжение влюбленным. Попутчик подсел второй ночью, на маленькой станции. Поезд там стоял всего минуты две. Света и ее парень занимали верхнюю и нижнюю полки с одной стороны, сосед подселился на вторую нижнюю.

Невзрачный мужчина, ничем непримечательный. Свете как раз не спалось, когда дверь открылась и он просочился внутрь. Бочком так, будто бы извиняясь. А парень ее спал в это время... Новый сосед включил лампочку над полкой и принялся устраиваться — переодел свои невзрачные одежки на невзрачный же спортивный костюм. Засунул под сиденье потертую спортивную сумку, выложил на стол завернутые в газету бутерброды, повесил кепку на крючок. Застелил постель. В общем, производил впечатление человека, путешествующего поездом регулярно. «Вахтовик какой-то», — подумала Света.

— Доброй ночи, — заговорил незнакомец. — Я вижу, вы не спите... Может, составите мне компанию, а то я так долго был один, соскучился по живому общению.

Спать Свете не хотелось, так что она подумала, что ничего плохого не случится, если она чуть-чуть поболтает с новым попутчиком. Тот сходил за чаем, а она достала из сумочки пакетик с конфетами.

— Я работал на севере, — сказал незнакомец. — Три месяца. Сейчас вот еду домой, в Ростов.

Дальше они болтали, собеседником сосед оказался неплохим, Света рассказала немного о себе, куда и зачем они едут, в общем — обычный дорожный треп. А парень Светы так и не проснулся за это время. Она немного удивилась, перед тем, как снова уснуть, но не придала этому значения — бывают люди, которые в поездах спят крепче всего. Утром она проснулась поздно. Соседняя полка была пуста, хотя до Ростова они еще точно не доехали.

— А где наш сосед? — недоуменно спросила Света.

— Какой еще сосед? — удивился ее парень.

— Ну, ночью подсел, вахтовик, до Ростова собирался ехать, — объяснила она.

— Может, тебе приснилось? — пожал плечами бойфренд.

Света обиделась и пошла в купе к проводникам, спросить про попутчика. Но проводница ей сказала приходить позже, потому что ночная сменщица спит сейчас. Вернувшись в купе, Света подняла соседнюю полку, но сумки там не оказалось, конечно же. Заглянула в нишу над входом — тоже пусто, только их чемодан, ничего больше. Парень над ней посмеивался, а она все больше злилась. Даже почти расплакалась. Села на полку напротив... И вдруг увидела сумочку. Ну, такая кожаная летняя сумочка, которую мужчины носят. Что-то вроде клатча на петле. Внутри оказался паспорт с фотографией того самого незнакомца, билет Тюмень-Ростов-на-Дону и блокнот. Без записей. Света предъявила все это своему парню, и они, в общем, забыли о произошедшем. Только решили, что когда билеты обратно будут покупать, сделают остановку в Ростове и занесут паспорт по месту прописки.

Лора ненадолго замолчала, сделала пару глотков остывшего чая, поморщилась.

— Но все вышло совсем не так, — продолжила она. — У моря их ждали друзья-туристы, с которыми они отправились в поход. А в походе случился обвал, под который и попал светкин парень. Насмерть. Ну, точнее, не сразу насмерть, он умер в больнице через сутки. Приехали его родители, она оказалась не у дел. Они ее как-то не особо любили, а тут он погиб из-за их путешествия. В общем, она осталась одна, почти без денег, потому что все свои были истрачены, а родители парня не оплатили ей обратный билет. И тут ей на глаза попался паспорт того ночного попутчика. Ростов-на-Дону — это совсем рядом, меньше суток ехать. Не знаю, о чем она думала в тот момент, наверное, ей просто не хотелось оставаться на курорте, хотелось хоть что-то предпринять. Тем более, что тот попутчик сказал, что у него вахта закончилась, значит он может помочь с билетом до Приобска...

— А друзья почему не помогли? — перебил вдруг Лору Дон. — Они же не одни в поход ходили!

— Не знаю, — пожала плечами Лора. — Наверняка у них была масса причин, чтобы потеряться. Сами же знаете, насколько быстро не очень близкие друзья испаряются из окружения, если вдруг происходит какое-то горе. Но я продолжу, ладно?

Света купила на последние деньги билет до Ростова. Самый дешевый, который нашла. Вышла на вокзале незнакомого города, спросила у прохожих, где найти этот адрес... Оказалось, что нужный ей дом — это двухэтажка в частном секторе. Она подошла к квартире, постучала.

— Вам кого? — дверь открыла женщина. Света принялась сбивчиво объяснять про ночную встречу в поезде и паспорт. — Заходи!

Дверь распахнулась, Света вошла в крошечную прихожую. Квартира выглядела старенькой и потрепанной. Хозяйка — тоже. Впрочем, присмотревшись внимательно, Света поняла, что женщина не такая уж и старая. Просто неопрятная.

— Пойдем на кухню, — сказала хозяйка и пошла вперед. — Когда ты с ним разговаривала?

— Двадцать третьего июля, — ответила Света. — В ночь на двадцать четвертое...

— И кто у тебя потом умер? — вдруг спросила женщина. Света опешила.

— Что?

— Ну умер у тебя кто потом? — голос хозяйки звучал устало и немного сварливо.

— Да, — честно кивнула Света. — У меня парень погиб в горах...

— Эх, — вздохнула женщина. — Ты не первая пришла. Мой муж умер три года назад. Вернулся с вахты с воспалением легких и умер. А потом стали приходить люди. Знакомые и незнакомые. И у всех одно и то же — они встречают его в поезде ночью, разговаривают, а потом он вроде бы забывает там какую-то вещь. И человек приезжает ее вернуть. Только перед этим у него обязательно умирает кто-то из близких.

— Как же так? — опешила Света. — А откуда же...?

— У него чемодан украли в поезде тогда, — не обращая внимания на девушку, продолжила женщина. — Он ехал уже больной, в горячке. А может и не украли, может сам где потерял. И теперь эти вещи по одной возвращаются. Не спрашивай, не знаю больше ничего...

Лора замолчала. Мы слушали стук колес и ждали продолжения.

— А что было дальше? — не выдержала Жаклин.

— Да, собственно, ничего, — проговорила Лора. — Света позвонила друзьям в Приобск, ей перевели денег на билет, и она вернулась домой.

— Ничего себе, — пробормотал Дон. — Что-то мне теперь не очень хочется с попутчиками в поезде разговаривать. Встретится что-то... Такое.

— Да, — Мигель потянулся за своим стаканом. — У меня поезд всегда вызывал смешанные чувства как раз из-за попутчиков. Часто кажется, что это и не люди вовсе...

— А кто? — повернулась к нему Жаклин.

— Мороки, наваждения, — ответил Мигель. — Информационные слепки, которые растворяются, стоит им покинуть вагон. Это очень странная штука — попутчики, вы не находите? Ты с ними вроде бы близко, но их как будто и нет. Как сон.

— Дорога бывает похожа на сон, — тихо проговорил Джонатан. — Будете слушать мою историю?

Все дружно закивали, только Дон вскочил со своего места.

— Подожди! Давай принесу еще чаю!

— Нет, фу, — скривилась Жаклин. — Я лучше минералки попью, забирай мой. Начинай, Джонатан.

— Хорошо, — кивнул Джонатан. — Эта история про меня. Только я тогда был маленьким. Мы с родителями поехали к родсвтенникам в Новокузнецк. Мне казалось, что это ужасно далекое и большое путешествие. Все было в новинку — вокзал, купе, верхняя полка... Сначала было очень весело, а потом я понял, что дорога — это дело долгое и скучное. Особенно, когда родители уснули, а мне совершенно не спалось. Стук колес меня не убаюкивал, да и полка казалась какой-то очень высокой. Пока я скакал обезьяной, было не страшно, а засыпать почему-то страшно. Так что я лежал, вцепившись в ручку и хлопал глазами. То ли спал, то ли нет... Не знаю даже. И вдруг поезд остановился. Я обрадовался, подумал, что это станция, поглазею. Только станции там не было. Была такая же тайга, как и раньше. Поезд стоял, никакого перрона я не видел. Только со стороны первого вагона приближался свет. Будто шел человек с фонарем. Только очень медленно. Он остановился, когда подошел совсем близко — темная фигура, в руке — квадратный фонарь. Я еще подумал, что странно , как же он идет, если нет перрона? Но смотреть продолжал. Человек поднял фонарь над головой и стал светить им в окна. Посветил в первое, потом сделал несколько шагов, посветил во второе. Тут я испугался по-настоящему, вжался в стену и зажмурился. Почувствовал свет на закрытых веках и... И проснулся утром.

— Сон? — разочарованно протянула Жаклин.

— Нет, — покачал головой Джонатан. — Точнее, не совсем. Не знаю. Много лет спустя, уже будучи студентом, я ездил с ребятами в тайгу. По той же самой ветке. Только уже не поездом, а электричкой, поезд там не останавливается, там даже станции-то нет. Я не стал поклонником таежных бдений, так, съездил несколько раз... И вот однажды кто-то из старожилов рассказал историю. Там мыли золото раньше. Золотой прииск сейчас заброшен, а когда-то давно места были очень даже оживленные. И, разумеется, были старатели, которые добывали драгоценный металл тайно, сами по себе. Был такой и среди строителей железной дороги. Где-то в пятидесятых годах прошлого века дело было. Он там работал, и ему повезло найти хорошее место. К окончанию работ у него скопилось довольно много золота, которое он там и закопал. Потом по рельсам запустили первые поезда, и он решил, что пора захоронку свою добыть. Только, видимо, не так уж хорошо он шифровался, потому что в Приобск вернуться ему не удалось. Вроде как, его убили в поезде, а труп выкинули где-то в тайге. И теперь его призрак ищет своего убийцу. Ходит вдоль поезда, заглядывает в окна...

— Так он же вроде не во все окна заглядывал? — спросил Дон.

— Было темно и далеко, — подал плечами Джонатан. — Он шел довольно медленно... А может быть, он осматривал только наш вагон.

Поезд стал замедлять ход.

— Какая-то станция? — тревожно спросила Жаклин.

— Наверное, — тихо отозвался Мигель.

— А я все-таки принесу еще чая! — Дон опять вскочил с места.

Поезд остановился.

ЗАЛ ОЖИДАНИЯ

— Похож на сливочный пломбир, — нарушил молчание Мигель. — А что, Карасук — это какой-то большой город?

Жаклин хихикнула. Я полезла в сумочку за блокнотом.

— Двадцать восемь тысяч человек, — прочитала я. — Рыбзавод, мясные консервы и локомотивное ремонтное депо.

— Дыра, — изрек Мигель. — А вокзал как у настоящего города. Витражи, люстра.

— Для Америки, например, двадцать восемь тысяч — это довольно приличный город, — сказал Лора, усаживаясь на скамейку. Только меня не этот вопрос сейчас волнует. Что делать будем?

Сегодня была среда, мы провели бессонную ночь в поезде, рассказывая страшные истории, но утро вернуло нас в безрадостную действительность — обратные билеты мы взяли только на утро четверга. Так что у нас были целые сутки на изучение достопримечательностей города Карасук, Новосибирская область.

— В гостиницу? — предложил Джонатан.

— Это как-то пошло, — поморщился Мигель. — Поедемте в номера!

Мы засмеялись.

— Может поедим? — деловито предложил Дон.

День прошел... просто прошел. Особых сил или желания бродить по улицам незнакомого города в поисках достопримечательностей у нас не было, впрочем, мы особо и не стремились. День получился довольно скучным, хорошо хоть с погодой нам повезло. Когда мы посчитали наши фонды, выяснилось, что никакая гостиница нам не светит, наличности у нас было ровным счетом на лимонад и чебуреки.

Не буду утомлять подробностями, тем более, что вечер гораздо более достоин внимания. Вечером мы вернулись на вокзал. Наш поезд был в половине пятого утра, так что ночь нам предстояло провести здесь. В здании, похожем на сливочный пломбир с витражом и люстрой. Спать уже не хотелось, да и традиционные вокзальные дырчатые сидения не внушали особого энтузиазма. Мы устроились в зале ожидания.

Нам необязательно было разговаривать, сегодня же был не вторник. Но нас не тяготило молчание. Просто каждый занялся чем-то своим. Мигель устроился поудобнее и задремал, Дон сунул слушал плеер, а я писала в блокноте.

— Так странно, — почти прошептала Лора.

— Что? — подняла голову я.

— Да все эти люди... — Лора повела плечами. — Кто они? Почему ночууют на вокзале?

Я огляделась. Кроме нас в зале было семь человек, если не считать ребенка. Полноватая дама с усталым лицом и отсутствующим взглядом. И девочка лет четырех, сосредоточенно крутившая растрепанную куклу. Хмурый мужчина в пальто и кепке. Слишком тепло одет для лета. Парочка подростков, облюбовавшая подоконник...

— Вот эти кажутся местными, — я кивнула в их сторону. — Негде встречаться, родители против. Вот и сидят на вокзале.

— Пожалуй, — кивнула Лора. — А вон тот...

Грузный дядька в шортах, футболке и шлепанцах. Рядом с ним — полупустая спортивная сумка.

— Наверное ждет того же поезда... — начала, было, я, но тут открыл глаза Мигель.

— Это неинтересно, — изрек он. — Найти простое объяснение — это скука и тоска. Мы же Орден Ночного Вторника. Может, попробуем увидеть тень за всей этой ерундой?

Мне показалось, что он сказал это очень громко. После его слов в зале ожидания воцарилась оглушительная тишина. На несколько секунд. Будто мир замер, осознавая его слова. «МА-МА», — произнес механический голос куклы в руках у девочки. Девочка засмеялась. Звуки вернулись.

— Ну что ж... — улыбнулась я, чувствую, как знакомый холодок страха ползет по спине. — Раз уж такое дело... Добрый вечер, господа! Внеочередное выездное заседание Ордена Ночного Вторника объявляю открытым. Излагаю идею... У каждого человека есть жизнь и есть тень жизни. Тень — это всегда что-то страшное. Человек может не знать ничего о своей тени, может не понимать того, что с ним происходит. Но иногда он оказывается в таком месте, где встречается с тенью лицом к лицу. Я верно говорю, Мигель?

— Хм, — криво ухмыльнулся Мигель. — Пожалуй.

— Тогда, просим, — сказала я. — Ты же начнешь?

— Да.

Мигель оглядел зал ожидания, всматриваясь в каждое из лиц. Женщина с дочкой, толстяк в шортах, мужчина в пальто, юная влюбленная пара... Молодой человек в деловом костюме. Старушка, клюющая носом. Перед ней — пластиковое ведро, содержимое которого было скрыто от наших любопытных глаз ветхим платком.

— Я выбираю ту девушку, — Мигель кивнул в сторону подоконника. — Отдельно от юноши, мне так интереснее. Она крашеная, видите? Ненастоящая брюнетка. В реальности цвет ее волос — седой. Почти полностью. Она красивая, вы заметили? Но сейчас не так, как раньше. Раньше она была огненно рыжей. И такой прекрасной, что было больно глазам. А я расскажу про ее первую седую прядь.

Ей было, наверное, пятнадцать. А ему — двадцать шесть. Или двадцать семь. Он встретил ее в парке, когда она каталась там на роликах. Ей льстило его внимание... Но потом подруга сказала, что он женат, и у него недавно родился ребенок. А ей показалось, что это даже забавно. Ведь это только подтверждает, что она прекрасна и очаровательна. И она стала проявлять к своему несвободному кавалеру еще больше внимания. Они стали встречаться чаще. Но она его не любила. Просто ей нравилось, что она управляет чувствами такого взрослого и такого успешного человека. И еще ей очень хотелось, чтобы про них узнала его жена. Но не самой же об этом рассказывать, это бы выглядело, что она хвастается. А ведь хвастаются только те, кто до конца не уверен в своем успехе. Глупенькая девочка, правда? Она не выдержала и написала письмо. «Ваш муж любит другую, вы ему не нужны, отпустите его...» Ну и все такое. Не подписалась. Еще написала, что если хочется подтверждения слов, то пусть приходит в летнее кафе возле кинотеатра. И посмотрит, кто соперница.

Она радостно напевала, когда собиралась на это свидание. Оделась посексуальнее, распустила свои огненные волосы... Только он почему-то все не приходил. И когда она начала беспокоиться, к ней за столик подсела женщина. Невысокая, темноволосая. И сказала: «У тебя очень красивые волосы, настоящее пламя. Только, девочка, судьба у тебя незавидная. Ты будешь как спичка, которой зажигают свечи и выбрасывают». И женщина ушла, шелестя длинной юбкой. А на столе остался листочек. Ее письмо. И один край у него был обожжен, словно его подержали над свечкой.

Не удался триумф. Но ведь в арсенале нашей героини остался еще один козырь. Да, она до сих пор с ним не спала. Даже больше того — она была девственна, совершенно невинна ни в чем, кроме порочных намерений. И она решила, что теперь-то точно уведет своего кавалера у этой суки, которая отказалась играть по ее правилам. Она назначила свидание. У себя дома, как раз родители уехали на дачу. Свечи, музыка, ужин на двоих... Вот она раздевается, видит восторг в его глазах, его руки касаются ее кожи... В общем, опущу эротику, никогда не умел такое рассказывать. Просто представьте, что там все получилось идеально, как в настоящих романтических фильмах. И в момент экстаза глаза мужчины загорелись настоящей неподдельной любовью.

Утром она проснулась одна. На столе — неубранная посуда. На простынях — пожухшие лепестки роз. Свечи превратились в парафиновые кляксы, одна даже накапала на ковер. «Ему надо было на работу, и он не хотел меня будить», — подумала девушка и пошла в ванную. И закричала. Она увидела себя в зеркале. Седая прядь. Ее огненные волосы с правой стороны лица потеряли цвет, стали блеклыми, как будто присыпанные пеплом. И тут зазвонил телефон. «Если сможешь, прости меня, но я больше не могу с тобой встречаться. Я очень люблю свою жену».

Мигель замолчал. Я смотрела на девушку на подоконнике. Сколько ей дет, интересно? Восемнадцать? Двадцать?

— А потом? — заинтересованно спросила Лора.

— Не знаю, сколько всего мужчин у нее было, — пожал плечами Мигель. — Но всегда все заканчивалось одинаково — новой седой прядью в волосах и равнодушным: «Я люблю другую».

— А что будет, когда она полностью поседеет? — Жаклин запустила пальцы в свои рыжие кудри, как будто хотела проверить, что они н месте. Мигель улыбнулся одними губами и ничего не ответил. Девочка с куклой сползла со своего кресла и заковыляла к паре на подоконнике, волоча за собой куклу. Ожил вокзальный громкоговоритель и неразборчиво о чем-то сообщил.

— Кто следующий? — спросила я.

— Я! — Лора подняла руку. Как в школе.

— И кто же твой герой? — спросил Дон. Лора почти незаметно кивнула в сторону полноватой дамы, грустно смотревшей на девочку.

— Она никогда не любила детей, — начала Лора. — Никогда. Так уж сложилось. Она только пошла в школу, а тут родители решили вдруг завести ей братика. И он украл все ее успехи. Ну, может, не совсем украл, просто родителям не было дело до ее оценок. Потому что младенец же. И вот тогда она дала себе слово, что детей у нее не будет. Конечно же, получилось по-другому. Она вышла замуж на третьем курсе, потом у нее появилась дочка. Нет, она не воспылала к ней горячей материнской любовью. Просто дочка. Они же семья, а в семье положено иметь детей.

Прошло много лет. Ну, пусть будет тоже пятнадцать. Девочка выросла, влюбилась и однажды пришла домой в слезах. «Мама, я беременна!» — заявила она. И случился у них долгий и тяжелый спор. Максималистка-дочь кричала, что хочет оставить ребенка и вырастить его, потому что любит, потому что аборт — это убийство, потому что... Ну еще почему-то. А мама понимала, что все эти громкие слова означают только то, что ее снова ждут пеленки, подгузники и орущий по ночам младенец. Мама победила. Утром она взяла свою дочь за руку и отвела в клинику.

Прошло два года... Девочка закончила школу, поступила в университет. На радость маме, просто. Но однажды случилось несчастье. Кто там виноват — неведомо. Просто автокатастрофа. Женщина почти не пострадала. Муж скончался на месте. Дочь... Дочь была жива, когда приехала скорая. Врачи погрузили девушку внутрь, мама устроилась рядом, держа руку дочери в своих окровавленных пальцах. Скорая неслась сквозь поток машин, сверкая огнями и завывая. Девушка открыла глаза, увидела над собой мать и попросила ее наклониться. Мать наклонилась, а дочь прошептала: «Позаботься о моей дочке...» И умерла.

Я вздрогнула, поняв, что девочка с куклой уже некоторое время стоит и смотрит на меня. Она улыбнулась и протянула мне игрушку. Я машинально взяла ее и перевернула. «Ма-ма!» — механически произнесла кукла.

— Не мешай дядям и тетям, — устало произнесла неспешно подходящая к нам женщина. — Извините пожалуйста. Она никогда не засыпает в дороге.

Мы все завороженно смотрели, как они идут к своим местам. Жаклин нервно выдохнула и потерла виски.

— Давайте теперь я, — сказала она. — А то мне как-то не по себе от прошлой истории. Посмотрим, что у меня получится. Я буду про бабушку с ведром. Она из деревни, понятное дело. И из всех родных у нее остался один кот. Кот уже старый, может даже слишком старый. Жила себе бабушка, никому не мешала. Соседи ей помогали, когда могли. Но соседей стало все меньше, кто-то уезжал в город, кто-то умирал. Деревня пустела потихоньку, заброшенных домов становилось все больше. Бабушка грустила по этому поводу, ведь она-то помнила и лучшие времена! Детишек на качелях, которые сейчас валяются грудой бесполезных деревяшек, свидания в рощице... Ой, да ладно, вы же понимаете, о чем я? Но сама бабушка не хотела уезжать. Здесь был ее дом, здесь она чувствовала себя в безопасности. Ну и кот, опять же. Все было неплохо, но однажды из дома стали пропадать вещи. Половичок от входа, чайная кружка с треснутой ручкой, ковшик. Кому могли понадобиться такие предметы? Стало бабушке страшно, и решила она погадать. Заварила себе какой-то особенной настойки, сожгла в печи специальную траву и легла спать. Во сне должен был явиться ответ. И снится ей, что она сидит за столом и ждет гостя. На столе — молоко, свежий хлеб, каша. Открывается дверь и заходит ее кот. Он вспрыгивает на стул и говорит: «Вот, ты меня ждала, я пришел. Спрашивай!» А она тогда говорит: «Котик, милый, у меня вещички пропадают... Кто это их ворует?» И тогда кот ей отвечает: «На самом деле я вовсе не кот, а домовой. А вещи твои воруют мои братья из соседних домов». Бабушка налила ему молока тогда и взмолилась: «Миленький, попроси, чтобы не воровали! У меня ведь и так всего мало, а то, что есть — это память...» Кот молока попил и говорит: «Они меня не послушают, да и не могу я их об этом просить. А вот ты — можешь!» И объяснил ей, что делать. Напоследок сказал: «Только не вози их к родным или друзьям, или еще к кому важному. Брошенные домовые счастья не принесут»...

Проснулась бабушка, посмотрела на кота, который лежал у нее на подушке. А он ей будто бы подмигнул. «Значит, всю правду сказал!» — подумала она и пошла в сарайку за ведерком.

— Так в ведре — сумасшедший домовой? — спросил Дон. — А как она его поймала?

— Нет, — покачала головой Жаклин. — Ну... И да, и нет. Кот ей сказал, что нужно пойти в огород заброшенного дома и собрать там хоть что-нибудь. Наверняка, хоть что-то, да выросло. Картошка, там, яблоки. Нужно набрать плодов и поставить ведерко с ними на порог дома. Ненадолго, можно просто поставить и сразу забрать. А потом обвязать ведро сверху тряпкой. И теперь, если продать кому-то эти овощи, ягоды или фрукты, то вместе с ними уйдет домовой. Так что теперь бабушка каждый день приезжает на вокзал с ведерком дрянной картошки или мелких червивых яблок. И не уходит отсюда, пока не найдется покупатель.

Бабушка открыла глаза, медленно обвела взглядом зал ожидания, поправила платок на ведерке и снова задремала. Я потерла глаза. Все-таки, бессонная ночь давала о себе знать. Наверное, теперь настала моя очередь...

— Я расскажу про юношу, — быстро сказала я, не дожидаясь, пока кто-нибудь еще заговорит. — И про его вещь. Наверное, это будет короткая история. А может и нет... Сейчас посмотрим. Его отец был антикваром. Точнее — коллекционером антиквариата. Собирал табакерки. Другие предметы у него тоже были, когда попадались, но он их использовал для обмена, так что они просто лежали в шкафу. А для коллекции табакерок он устроил специальную стеклянную витрину. Знаете, с коллекционером жить очень трудно. Вот его жена и не выдержала, когда поняла, что ее место в жизни супруга никогда не станет важнее, чем распоследняя вшивая табакерка с выцарапанным именем владельца. Развелись они тихо, без скандала. Да и сын уже был не ребенок, все понимал... Впрочем, это все к делу относится мало. Я хотела рассказать про вещь. Табакерка, конечно. Серебряная, почерневшая, с полустершимся узором на крышке. Птица-феникс. Вещичка явно женская, кстати. Он купил ее на блошином рынке у нетрезвого мужичка. Увидел и подумал, что у отца в коллекции такой нет. Так вот, этот старичок, когда отдал ее, сказал, что дарить ее нужно только женщине. Парень пожал плечами, сунул табакерку в карман и пошел к отцу. Отдал и забыл. Или не отдал... Тогда было еще непонятно. Просто дома он снова обнаружил ее в своем кармане. Он отдал ее отцу еще раз. А потом еще... Но всегда получалось что-то странное. Вот он достает табакерку из кармана, протягивает ее отцу, и в этот же момент что-то происходит — телефон звонит, например. Или наши гол забивают. В общем, отец табакерку берет и откладывает, не разглядывая. А потом она снова оказывается все в том же кармане.

Разумеется, юноша понял, что происходит чертовщина. И, кстати, не удивился. Просто констатировал факт. Все-таки, его отец антиквар, всякое случалось... От вещи надо было избавляться, а то мало ли что. И он вспомнил слова продавца. Насчет женщины. Первой жертвой вещи оказалась однокурсница. Он просто отдал ей табакерку. Без повода. А на следующий день она погибла при пожаре. Газовые баллоны взорвались. Табакерка вернулась к нему на похоронах. На этот раз без всякой мистики — мать однокурсницы отдала. Случайность? Подарок — это не просто отдать вещь. У подарка должен быть повод. Следующая жертва получила табакерку на день рожденья. Ее тело потом тоже сильно обгорело. Автокатастрофа. Тогда парень задумался уже всерьез. Он разглядывал эту табакерку изнутри и снаружи, с лупой, под яркой лампой и пытался найти подсказку. Ее нужно подарить. Но повода — мало. Настоящий подарок выбирают так, чтобы он подходил его принимающему. А как же здесь поступить? Нужно подобрать хозяйку уже имеющемуся подарку. И теперь он ее ищет...

Я замолчала. Честно говоря, не знала, как перевести историю с табакеркой на вокзал и девушку. Но, может, достаточно? Ведь про эту девушку уже необязательно рассказывать?

— Интересно, чье проклятье окажется сильнее? — первый раз за вечер подал голос Джонатан.

— Если в старой табакерке век не держат табака, заведется в табакерке черти что, наверняка! -гнусавым голосом продекламировал Мигель. А я смотрела на парочку. Они о чем-то тихо говорили, не обращая на нас никакого внимания. Вот девушка рассмеялась, а парень полез в карман. Я отвернулась. Не хочу видеть, не хочу.

— Джонатан? — быстро сказала я. — Твоя очередь? Или ты, Дон?

Они посмотрели друг на друга, потом Джонатан кивнул и устроился поудобнее. А Дон подался вперед.

— Мне даже неудобно, вы такие истории длинные рассказываете, — сказал он. — А у меня только ерунда какая-то придумывается. Например, про того дядьку в пальто. Лето, а он в пальто, ненормальный какой-то! А знаете почему? Сначала я подумал, что он вообще вампир. Ну, не тот, который кровь сосет в мультиках и сериалах, а настоящий. Которому нужна жизненная сила других людей. Но потом решил, что это банально. Ну какой вампир будет носить пальто? И кепку еще... Нет, это не вампир, все не так ужасно. Это почтальон. Правда, сам он об этом не знает... В принципе, почти каждый может таким стать. Временно. Возьмем этого дядьку. Случилось так, что он шел мимо многоэтажного дома. И тут ему под ноги упала девчонка. Ну, девушка, лет семнадцати. Самоубийца. А он, как нормальный человек, кинулся к ней. Наклонился, а тут она открыла глаза и испустила последний вздох. А с этим вздохом — послание. Которое теперь он обязан доставить. Любовь, которую хотела отдать эта девушка. Тому, кто живет в другом городе. А может вообще уже женат или ни разу ее в глаза не видел. Отказаться нельзя, не получится. Жизнь повернется так, что тебе придется туда ехать. И чем позже ты это сделаешь, тем холоднее тебе будет. Послание мертвого будет морозить душу, а тело... Ну тело, понятно, тоже будет мерзнуть. Вот. Я закончил.

Удивительный человек Дон. Я даже иногда не понимаю, как он при своей жизнерадостности до сих пор не покинул наши мрачноватые сборища. Все заулыбались, Жаклин даже тихо засмеялась. Дядька в пальто не обратил на нас никакого внимания. Впрочем, неудивительно. Ведь вряд ли кто-то из нас был адресатом его послания...

— Остался я, так? — сказал Джонатан. — И мой герой — человек в шортах и шлепках. Оказывается, так трудно рассказывать последним... Давайте я расскажу историю не совсем про него. А про поезд. Почти на каждой станции есть легенда про поезд-призрак. Который в какой-то час проносится по путям, оглашая ночной мрак пронзительным свистом. Наверняка здесь тоже такой есть. Я не знаю городских легенд Карасука, но это довольно крупный транспортный узел. Так что... Этот поезд запустили где-то в пятидесятых. Короткий маршрут, удобный для дачников и жителей окрестных деревень. Но потом что-то случилось... Нет, не что-то. Случилась вполне конкретная неприятность — погиб человек на путях. Или все-таки...

Джонатан замолчал и поморщился.

— Да нет, все это неважно, — он махнул рукой, будто отгоняя навязчивую мысль. — Неважно даже то, что смерть там была не одна. И на постройке, и потом, когда в поезде случился пожар. Просто ветка стала нерентабельной, и ее забросили. А поезд, соответственно, отменили. И появился поезд-призрак, конечно. Только он не был обычным. Он подъезжал к станции, маскируясь под какой-нибудь другой поезд. Всегда ночью, когда люди сонные и не очень внимательно разглядывают надписи на вагонах. Просто показывают билет, забираются внутрь и пропадают. Никто не знает, что с ними потом происходит.

Джонатан сонно улыбнулся и посмотрел в сторону человека в шортах.

— Но бывает так, что пассажиры этого поезда случайно выходят на перроне. Они как будто появляются из ниоткуда. У них нет родных, друзей, знакомых. Никого. Есть только поезд, от которого они отстали. И теперь им остается только ждать...

— Я читала про поезда-призраки, — медленно кивнула Лора. — Вроде была какая-то совершенно потрясная американская история, но я ее не помню...

— Да ладно, — Дон зевнул. — Уже скоро пять утра, ты бы и не успела ее рассказать. Поставь там где-нибудь галочку...

— А как насчет еще одного пассажира? — спросила я, оглядывая зал. — Где он, кстати? Человека в костюме не было.

— Кто-нибудь видел, как он уходил?

Все покачали головами. Может, ничего удивительного? Мы разговаривали, слушали истории, могли ведь и пропустить момент. Но почему-то стало не по себе.

— А он точно был? — прошептала Жаклин.