Оператор ГРАНИЦЫ

Глава 1

Зал арендованного ресторана гудел так, как гудят все обычные корпоративы: слишком громко, слишком тепло от находившиеся здесь людей и слишком ярко от гирлянд, развешанных ещё в декабре, хотя праздник был совершенно не новогодний. ГРАНИЦА отмечала закрытие годового отчёта. Обычные конторы в такой день пьют шампанское за квартальные премии и достижение. Но в данном месте пили за то, что в этом году погибло на четыре человека меньше, чем в прошлом году. Всего лишь на четыре человека…

Игорь Соколов сидел с краю стола, крупный мужчина под пятьдесят лет, с седой щетиной на скулах и глубокими морщинами у глаз, которые появляются не от возраста, а от многолетней привычки щуриться на экран монитора в полумраке помещения. Перед ним стояла тарелка с недоеденным оливье и стакан минералки без газа. Игорь не любил алкоголь, но иногда, он был не прочь выпить, но не сегодня.

— Соколов, — раздался голос, а следом рядом с ним плюхнулся Денис, он обнял его за плечи так, что чуть не смахнул со стола бокал соседки. Денис был из молодых, лет двадцати семи, с короткой стрижкой и вечной полуулыбкой человека, который ещё не видел ничего по-настоящему страшного в своей короткой жизни. — Слушай, а как ты вообще сюда попал то? Второй год рядом сижу, а не спрашивал никогда про тебя я.

— Долгая история, — ответил Игорь, устало улыбнувшись, он хотел отмахнуться от вопроса, но потом зачем-то продолжил. — Она началась в девяносто третьем, если начать считать с армии.

— То есть тебе... — Денис быстро прикинул в уме и присвистнул от удивления. — Ты у нас, получается, старожил. Двадцать шесть лет в конторе, это ж не шутки прибаутки.

— Расскажи-ка, — вмешалась Настя с другого конца стола, подсаживаясь ближе и отставляя свой бокал в сторонку. Настя была невысокой, темноволосой, с усталыми, но внимательными глазами человека, который слушает куда чаще, чем говорит обычно сам. Это, конечно, было странно для её работы. — Серьёзно. Твою историю я вообще ни разу не слышала, а ты у нас чуть ли не самый старый оператор в смене.

Игорь помолчал, покрутил стакан в руке с минералкой. Отказаться было бы проще для него чем начать говорить. Но вокруг сидели свои, те, кому не нужно было объяснять, что такое класс ГРАНЬ или почему полевая группа иногда возвращается не в полном составе с задания. Может, поэтому он и решился рассказать свою историю, которая мучала его не один десяток лет.

— Ладно, — произнёс он наконец, откашлявшись после попадания не в то горло воды. — Только это не короткая история, и она не добрая для меня. И раз уж вы никогда толком не слышали, с чего вообще начинается путь в ГРАНИЦУ, я расскажу с самого начала, со всеми объяснениями, чтобы вам было понятно, а не как обычно, урывками, как любят некоторые пояснять. Началось всё с армии, когда я служил.

В общем служил я под Псковом, в инженерных войсках: разминирование учебных полей, сборка понтонов, бесконечные наряды в казарме. Обычная казарма, обычные два года, если не считать одной ночи, которую я буду вспоминать потом всю свою жизнь.

Однажды взвод подняли по тревоге искать пропавшего срочника, ушедшего от полигона в лес и не вернувшегося к отбою. Подумали, что дезертир, и что сбежал, то он. Из соседней части привели специально служебных собак, и на определённом рубеже, у старой просеки, все три пса разом легли на землю и заскулили, не желая идти дальше ни под каким принуждением, как бы не старались кинологи.

Кинологи дёргали поводки, кричали команды, собаки просто вжимались в снег животом, будто перед ними была невидимая стена, которую видели только они. Пришлось идти без них.

Я шёл в третьей паре, светил фонарём по кустам, и в какой-то момент мне показалось, что метрах в двадцати, между стволами, стоит человеческая фигура, слишком высокая, не касающаяся земли ступнями. Моргнув, я значит глазами, и фигуры то не стало. Тогда я никому не сказал, списал на усталость и напряжение долгой ночи после дежурства.

Срочника, конечно, нашли на рассвете сидящим на пне: живой, целый внешне, но не реагирующий ни на голоса, ни на прикосновения к нему. Он не говорил, не плакал, просто смотрел в одну точку и едва заметно шевелил губами, будто вёл беззвучный счёт чего-то в темноте. На ладонях у него были свежие царапины, будто он всю ночь отбивался от чего-то невидимого и страшного. Его комиссовали по психиатрии, и много лет спустя я случайно узнал через знакомого из военкомата, что тот человек до сих пор находится в интернате для душевнобольных и раз в день, всегда в одно и то же время, произносит одну и ту же фразу, ни разу не отступив от неё ни на слово: «Оно считает по кругу. Не сбивайтесь со счёта».

Сержант Гурьев, приземистый контрактник, руководивший поиском, присел тогда рядом с найденным парнем на корточки, посветил фонарём в его неподвижное лицо и сказал тихо, себе под нос, не рассчитывая, что кто-то услышит:

— Третий за пять лет в этом лесу. Ты у меня третий, блядь! Что вам там нужно!? Нахрена вы в лес суетесь, блять?

— Я тогда ничего не понял, — сказал Игорь, задумчиво глядя куда-то поверх головы Насти, будто снова находился в том лесу. — А эту фразу про счёт запомнил на всю жизнь, хотя решил, что это просто бред контуженного и сумасшедшего срочника. Оказалось, не бред. Я с этим ещё встречусь, много лет спустя, при совсем других обстоятельствах, и это будет один из самых важных моментов моей жизни в ГРАНИЦЕ. Но до этого будет ещё долгий путь, так что не забегайте вперёд и слушайте молча, мелочь.

После армии я записался в МЧС диспетчером, не по призванию если честно, а просто потому, что взяли туда, куда взяли, я много подавал заявок, но из-за разрухи взяли только в нее. Диспетчером на телефон сначала не хотел, хотел в спасатели с выездом на место, но начальство решило иначе. Так, что это и определило мою дальнейшую карьеру.

Первые месяцы на линии не было ничего, кроме обычной человеческой беды: пожары, ДТП, потерянные дети, забытые в квартирах старики, коты на деревьях, соседи, заливающие друг друга водой, и умерших стариков, а также куча пожаров. К этому быстро привыкаешь и учишься держать голос ровным, что бы ни говорили на том конце провода собеседник.

Странности начались зимой девяносто девятого, постепенно, по одной, и первой была история про волков. Казалось, волки? Подумаешь обычные всего лишь волки…

Позвонил однажды охотник, разбуженный собственной собакой посреди ночи: на окраине посёлка, у старой лесопилки, ходит стая, голов пятнадцать, не меньше, судя по следам, а такого поголовья в области не водилось с восьмидесятых после отстрела. Я тогда не насторожился, отправил ориентировку в охотхозяйство и забыл про них. Насторожился я через два дня, когда тот же охотник перезвонил сам, другим голосом, дрожащим:

— Я их видел своими глазами, при свете фар, — говорил он, задыхаясь от чего-то. — Они шли ровным строем, след в след, как солдаты на марше. И знаете что? Ни один не оставил на снегу тени. Луна светила во всю силу, а тени, то не было. Вы понимаете, что я говорю? Пятнадцать зверей, и ни одной тени от них. Словно у них нету их вообще…

Через четыре дня охотник позвонил в третий раз, уже в семь утра, признаваясь, что снова пошёл к лесопилке в одиночку, хотел сфотографировать стаю для доказательства в газету. На этот раз Игорь слышал звонок вживую от начала и до конца. Голос мужчины оборвался на середине слова, а в трубке ещё несколько секунд стоял пугающий непонятный звук, который Игорь не смог забыть до конца своей жизни: не рык, не вой, а какое-то ровное, деловитое чавканье, будто кто-то методично разбирал на части что-то мягкое и вкусное при этом. Потом линия отключилась сама. Патруль нашёл на месте только куртку, аккуратно сложенную у ствола, и отпечатки лап, обрывающиеся посреди поляны, словно звери просто перестали существовать в той точке, где стояли.

— Это было первое, после чего я перестал спать нормально, — признался Игорь, понижая голос. — Живой человек, которого я слышал по телефону минуту назад, а потом не осталось вообще ничего, кроме куртки на снегу.

Была и другая, отдельная история, случившаяся месяцем позже, со сторожем на закрытой текстильной фабрике на окраине, немолодым мужчиной, всю жизнь проработавшим на этом же предприятии.

— У меня тут станки сами включились, — говорил он тогда сдержанным, но каким-то неестественно спокойным голосом. — Цех обесточен третий месяц, а конвейер работает сам. Пошёл посмотреть, а там свет мигает в коридоре, которого вообще нет в этом крыле здания, там глухая стена быть должна, я знаю!

— Вы сейчас где находитесь? — проговорил в трубку Игорь, машинально придерживая голос ровным, но в то же время волнительным, он старался не показывать этого своему собеседнику, чтоб не напугать его случайно.

— В будке своей, дверь запер. Тут кто-то ходит по коридорам и зовёт меня. Голосом Петровича. А Петрович то у нас три года как помер, я на его похоронах был лично, я его голос знаю не хуже своего собственного, я блядь с ним работал то!. А щас кто-то зовет меня! По имени! А также говорит, чтоб я открыл дверь! И оно говорит если не открою, то мне кабздец будет.

Игорь отправил обычный патруль, посчитав это розыгрышем или старческим бредом от одиночества ночной смены старика. Патруль приехал через двадцать минут и не смог достучаться до сторожа: дверь в будку была заперта изнутри, а из динамика внутренней связи раздавался ровный гул без единого членораздельного слова.

Дверь вскрыли только утром, с помощью МЧС, и будка оказалась пуста, при том, что все окна были заколочены снаружи ещё до начала смены, а дверь так и оставалась запертой изнутри на обычную щеколду. На полу нашли только выжженное пятно странной формы, тёплое на ощупь ещё двое суток не сходило, хотя термометр показывал самую обычную температуру помещения, но в том месте было под полтинник.

— Я слышал его голос по телефону, — произнес Игорь, и в его голосе появилась та особая тяжесть, с какой рассказывают о вещах, которые никогда до конца не отпускают всех. — А потом человека просто не стало. Не тело нашли, вообще ничего. Это было хуже, чем тело, поверьте мне. Такая смерть от чего-то, что забрало тебя...

Были вызовы и помягче, вроде женщины с четвёртого этажа, третьи сутки слышавшей детский плач за стеной давно пустующей квартиры. Я тогда сам съездил туда после смены, не по протоколу, просто не мог не съездить, я хотел узнать, что там происходит.

— Вы не думайте, что я сумасшедшая, — умоляюще проговорила мне женщина, кутаясь в наспех накинутый халат прямо у подъезда, дрожа то ли от холода, то ли от страха. — Я тридцать лет здесь живу, я знаю все звуки в этом доме назубок. Это не соседи, там с девяностого года никто не живёт, дверь заколочена. И то там жила бабушка, которая умерла от старости!

— Я вам верю, — мягко сказал Игорь, и это было правдой, хотя он сам ещё не до конца понимал, почему верит её. — Постарайтесь эту неделю больше времени проводить у родственников, хорошо? А я разузнаю, что можно сделать с этим.

Патрули так ничего и не нашли за заколоченной дверью, кроме запаха сырости, а плач через месяц прекратился сам собой. Эта странность так и осталась нерешённой загадкой в его тетрадке, безобидной, но настоящей пугающей случайностью. Когда, он пил чай там сам услышал плачь младенца.

Была ещё одна история, которую он записал особенно подробно, потому что она заставила его вспомнить лес под Псковом острее всего остального. Позвонила школьная учительница младших классов: один из её учеников, мальчик лет восьми, на перемене начал считать вслух, плитку на полу, пуговицы на форме одноклассников, трещины на потолке, и не мог остановиться уже третий час, начиная счёт заново, стоило его сбить. Ребёнка забрали родители, отвели к неврологу, невролог только развёл руками. Я тогда отправил случай в архив без особых пометок, просто ещё одна странность, но фраза «оно считает по кругу» из леса всплыла в его памяти так остро, что он не смог заснуть в ту ночь, ворочаясь и перебирая в уме случайные совпадения.

Я даже начал вести собственные записи, не в официальном журнале, куда полагалось заносить только подтверждённые вызовы, а в обычной своей тетрадке в клетку, которую держал в тумбочке под столом. По ночам после таких смен я подолгу лежал без сна и спорил сам с собой, снова и снова прокручивая одни и те же мысли в своей голове. Может, я просто слишком долго работаю без отпуска, думал он, ворочаясь под одеялом. Может, слух подводит, устройство связи барахлит, а страх звонившего передаётся через трубку и накручивает мое больное воображение. А может давно сошел с ума? Я специально пересчитывал детали, искал рациональное объяснение каждой странности и каждый раз упирался в одно и то же: объяснения либо не находилось вовсе, либо оно было куда фантастичнее самой странности мира, и науке.

А если это правда, спрашивал я себя в темноте, тогда что мне теперь с этим делать? Кому об этом можно сказать так, чтобы тебя не сочли сумасшедшим, а после не упекли в дурдом, и что, если несколько таких, как я, каждый день молчат по всей стране, потому что боятся оказаться следующими в психиатрической лечебнице, рядом с тем парнем из леса? Я не знал, и меня пугало данные событие.

Показал я значит тетрадку начальнику смены только через полгода работы, когда бригада скорой заблудилась в трёх соснах на знакомой им дороге и потратила на выезд два часа вместо пятнадцати минут, а пациент выжил чудом. Начальника вроде бы звали Виктор Петрович, человек грузный, уставший, двадцать лет в системе, из тех, кто давно перестал удивляться чему бы то ни было и считал это профессиональной добродетелью.

— Соколов, — сказал он тогда, полистав пару страниц и с раздражением захлопнув тетрадь, — ты понимаешь, что это читается как бред сумасшедшего?

— Понимаю. Поэтому и пришёл к вам, а не к журналистам.

— Иди работай. Хватит херней страдать! Может ты будешь истории ужасов писать!?

Я, конечно, послушал, и пошёл. Но не перестал записывать, и тетрадка в итоге нашлась уборщицами, а слух разошёлся по отделению быстрее, чем дым от плохой проводки в помещении. Коллеги начали шутить, сначала беззлобно, потом стало жёстче. Кто-то прилепил на мой стол стикер с надписью «здесь работает больной». Кто-то на летучке при всех спросил, не пора ли ему к неврологу, видите ли. Люда из соседней смены, полная, шумная женщина лет сорока, всегда первой узнававшая все сплетни в отделении, вовсе перестала со мной здороваться, и однажды в курилке я застал самый конец её разговора с подругой.

— С таким лучше не работать в паре, — говорила она, не заметив меня на пороге. — Мало ли, что ему в голову взбредёт на вызове. Начнёт про голоса из стен рассказывать посреди смены, а мне потом с этим разгребать. А может и убьет? Вдруг сойдет с ума, то?

— Я не сумасшедший, Люда, — произнёс я, входя к ним в помещения. Разговор оборвался, подруга торопливо затушила сигарету, и собираясь уйти. — Ты можешь говорить это мне в лицо, а не за моей спиной.

— А что мне тебе говорить, Соколов? — Она развернулась к нему, скрестив руки на груди, и в её голосе, к его удивлению, было больше усталости, чем злости. — Что вся смена шепчется, будто ты завёл секретную тетрадку с потусторонними звонками? Это не я придумала, это ты сам натворил. Знаешь, что самое обидное? Ты нормальный парень был. А теперь на тебя смотрят, как на бракованную деталь на заводе!

Уволили меня весной, после случая с пожаром на улице Заречной. Горел частный дом, обычное дело, но огонь, по моим словам, вёл себя не так, как положено огню: не давал тепла на расстоянии пяти метров, хотя полыхал вовсю, и не издавал ни единого звука. И, он горел синим пламенем. Я написал все это в рапорте вместо стандартной формулировки причины возгорания, и рапорт дошёл ашь до районного руководства, где решили, что диспетчер либо издевается, либо действительно не годен к данной службе.

Разговор с увольнением был короткий у меня с руководством. Виктор Петрович не смотрел мне в глаза, когда подписывал бумаги. На улице, у служебной стоянки, меня догнала одна только Люда, молча протянула пачку сигарет, хотя знала, что я не курю, будто не могла придумать другого способа начать разговор со мной.

— Ты извини, если я тогда лишнего сказала, — проговорила она, глядя не на меня, а куда-то на асфальт в сторону. Словно она боялась смотреть в мои глаза. — Просто мне правда было не по себе с тобой рядом работать. Всё эти твои звонки, они как будто заразные.

— Заразные, — повторил я тогда без злости, уже слишком выжатый оказался для обид, и ответных оскорблений. — Может, ты и права, Люда. Может, они и правда заразные. Только я теперь понятия не имею, что мне с этим делать. Я даже не имею понятие, как жить дальше, то…

Дома меня встретил мой любимый кот. Я его завёл его ещё студентом, подобрал полосатого котёнка возле общаги и назвал Профом, потому что тот с самого начала смотрел на любого человека с таким видом, будто уже всё про него понял и слегка разочарован в нем. Он тогда мне очень помог пережить утрату и уход с работы.

Неделя после моего увольнения прошла мутно, я словно был во сне. Бутылки алкоголя стояли на кухонном столе, Проф на подоконнике, наблюдающий с укоризной, которая, наверное, просто мерещилась мне с похмелья, телевизор, работающий без звука вторые сутки подряд. На седьмой день в дверь кто то позвонил.

На пороге стояли двое, как я сейчас помню: женщина лет пятидесяти в строгом сером пальто, с прямой осанкой и цепким, изучающим взглядом, и мужчина помоложе, молчаливый, коротко стриженный, с таким взглядом, каким смотрят люди, привыкшие оценивать пространство на предмет опасности ещё до того, как поздороваться, чтоб войти внутрь помещения.

— Игорь Андреевич Соколов? Меня зовут Алла Дмитриевна, — сказала женщина, доставая из внутреннего кармана пальто удостоверение и раскрывая его прямо перед его лицом.

Я взял корочку в руки, повертел, разглядывая внимательно её. Герб, печать, фотография, всё как положено, но графа с названием ведомства выглядела как-то слишком расплывчато, обобщённо для меня.

— Вы из ФСБ? — спросил я подозрительно оглядывая их.

— Не совсем, — она мягко забрала документ из моих рук, обратно и убрала в карман. — Но эта корочка открывает почти любую дверь в стране, а любой сотрудник органов, который её видит, знает, что дальше не стоит лезть и задавать вопросы. Настоящая ли она в привычном смысле, вопрос философский. Печать настоящая. Ведомство, которое там указано, знает о нашем существовании и предпочитает не путаться у нас под ногами.

— То есть вы всё-таки не ФСБ, — повторил я, всё ещё не до конца веря происходящему. В моей голове лишь крутилась мысль, что они забыли? Не из за тетради пришли ко мне ли?

— Мы организация, о которой ФСБ, ФСО и ещё десяток служб предпочитают лишний раз не задумываться. Да кроме ФСБ никто и не в курсе, — сказала она с лёгкой усмешкой глядя на меня. — Это не совсем ответ, я знаю. Дальше будет понятнее, если вы захотите узнать больше об нас.

Что-то в её голосе заставило меня отступить на шаг назад и впустить их внутрь. Проф спрыгнул с подоконника и обошёл незнакомцев кругом, принюхиваясь, а потом, вопреки своему обыкновению, забрался мужчине на колени, стоило тому сесть на диван. Мужчина то ли усмехнулся, то ли поморщился, погладил кота машинально и продолжил молчать.

— Мы знаем про фабрику. И про пожар на Заречной. Мы читали вашу тетрадь, — сказала Алла Дмитриевна, доставая маленький цифровой диктофон.

— Она осталась в отделении.

— Осталась. Мы её изъяли, с вашего позволения или без. Извините за это.

Она нажала кнопку на диктофоне, и из динамика послышался собственный голос Игоря, записанный кем-то посторонним: он разговаривал с той самой женщиной у подъезда, тихо, терпеливо, объясняя ей, что нужно дышать медленно. На записи было слышно, как дрожит его голос в конце.

— Откуда у вас эта запись? Я стоял там один, без микрофона, — растерянно спросил я в шоке.

— Мы записываем не всех, — сказала Алла Дмитриевна, останавливая диктофон. — Только тех, кто ведёт себя определённым образом рядом со сбоями реальности. Вы не побежали. Вы поехали к чужому подъезду в свой выходной, хотя это никак не входило в ваши обязанности. Это редкое качество…

— Кто вы вообще? Чем занимаетесь? — перебивая её произнес с нажимом я.

— Мы ищем таких людей, как вы, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то похожее на настоящую серьёзность, а не на дежурную вежливость к собеседникам. — Игорь Андреевич, мир вокруг вас устроен не так, как вы привыкли думать. Всё то, что вы записывали в свою тетрадку, все эти звонки, которые заставляли ваших коллег крутить пальцем у виска, они настоящие. Реальны существа и явления, для которых у обычного человека просто нет объяснений, и большинству людей повезло за всю жизнь ни разу с этим не столкнуться. Вам не повезло, или, если посмотреть иначе, повезло больше, чем остальным: вы это заметили и не сделали вид, что ничего не произошло. Мы существуем именно для того, чтобы люди вроде той женщины у подъезда, вроде сторожа с фабрики, не оставались наедине с тем, что с ними случилось. Если вы хотите не просто знать правду, а по-настоящему помогать таким людям, у нас найдётся для вас место.

После ее слов, я долго молчал, глядя на неё, а потом на кота, который так и сидел на коленях у молчаливого мужчины, будто ему было совершенно всё равно, чем закончится этот разговор.

— А если я соглашусь просто узнать больше, это ещё ничего не значит? — спросил я наконец собравшись с мыслями.

— Ровным счётом ничего не значит, — подтвердила Алла Дмитриевна. — Это будет просто разговор. Решать вы будете сами, и не сегодня конечно же.

Мужчина впервые подал голос, ссаживая кота с колен так осторожно, будто боялся его обидеть.

— Хороший у вас кот, — сказал он и больше не произнёс ни слова. Словно, он пришел лишь подстраховать свою коллегу.

Они ушли так же тихо, как пришли, оставив на столе простую белую визитку с одним словом: ИСКРА. Я ещё долго сидел на кухне, вертя её в пальцах и убеждая себя, что это всё-таки какая-то сложная и очень дорогая шутка. Но каждый раз, когда я пытался отмахнуться от этой мысли, перед глазами вставала та куртка на снегу у лесопилки и выжженное пятно на полу пустой сторожки, и объяснить эти вещи шуткой не получалось при всём своем желании. Через неделю решился, и всё же позвонил, просто чтобы окончательно в этом убедиться.

Здание, куда пригласили меня, оказалось с виду невзрачным серым НИИ семидесятых годов постройки: облупленный фасад, доска почёта у входа с выцветшими фотографиями сотрудников в костюмах позапрошлого десятилетия, вахтёрша была в вязаной кофте, вписавшая его в бумажный журнал синей шариковой ручкой. И тогда я окончательно расслабился, решив, что попал в контору, доживающую свой век на аренде помещений разным организациям, и подрядом.

Но мое расслабление кончилось за третьей дверью пропуска. Двое охранников держали в руках оружие, каких я никогда прежде не видел: короткое, угловатое, без единой знакомой детали, с панельками сбоку, тускло светящимися синим, будто внутри стояла батарейка.

— Это что за... — и остановился как вкопанный смотря на чудеса, а после вымолвил в шоке. — Я в армии служил, я знаю, как выглядит оружие. Это не оружие.

— Это оружие, — коротко ответил сопровождающий его молодой парень в чёрной форме без знаков различия. — Просто не то, к которому вы привыкли. Идёмте, не отставайте от меня.

На стене холла, там, где я ожидал в лучшем случае советские агитплакаты, висела плоская панель, тонкая, как книга, без выступающего короба сзади, и на ней двигалась картинка, чёткая, без единой полосы, без дрожания строк, каким страдал даже самый лучший телевизор в современном мире.

— Это как телевизор, только... плоский, — сказал растерянно, подходя ближе и ища провода. — Я такие только в иностранных журналах видел, у япошек, макеты какие-то, концепты. Это что, у вас такие уже работают? Охренеть не встать…

— Работают, — сказал парень с намёком на усмешку. — Не спрашивайте, откуда. Вам скажут, что можно, а что нельзя, позже.

Лифт, довёзший меня вниз, оказался обычным на вид, разве что кнопок в нём было заметно больше, чем этажей у здания снаружи сверху. Когда двери разъехались, я замер на пороге, забыв, что нужно выходить из лифта.

Перед мной раскинулось пространство размером с подземный вокзал или даже, что то больше: высокие своды, вырубленные прямо в скальной породе, ряды рабочих станций, а посреди зала, ничем не поддерживаемая, медленно вращалась в воздухе объёмная светящаяся модель Земли, будто сотканная из чистого света. Подойдя ближе, я провёл рукой прямо сквозь неё, рука ничего не почувствовала, свет просто обтёк мои пальцы.

— Это как работает вообще? Откуда сбоку луч бьёт? Я не вижу проектора.

— Это голограмма, объёмное изображение без экрана и без плёнки, — терпеливо объяснил мне сопровождающий, явно наслаждаясь моим удивленным лицом. Видно ему нравилось смотреть на таких людей.

— Я такое только в фантастике видел, в кино про будущее. В книгах читал, ей боже…

— Значит, будущее уже наступило, просто вас туда без пропуска не пускали? — ответил, он перебивая мои слова.

Земля была расчерчена на каких то тринадцать неравных секторов, и один из них, накрывающий почти всю территорию бывшего Союза, был выделен ярче остальных: по его контуру мигали, вспыхивая и гаснув, десятки мелких красных точек.

Кабинет Аллы Дмитриевны оказался неожиданно уютным для помещения без окон, находящегося на неизвестной глубине под старым НИИ. На столе стоял электрический чайник, на подоконнике вместо окна висела картина с видом на лес, слишком реалистичная, чтобы быть просто картиной.

— Что это вообще за место? — выдохнул удивлено, опускаясь на предложенный мне стул.

— Присаживайтесь, полагаю, у вас накопились вопросы, — произнесла Алла Дмитриевна, наливая чай в две чашки, не спрашивая, хочет ли он. — Отвечу коротко, потому что подробное объяснение всей нашей структуры вы получите на обучении, если решитесь на него, а моя задача сейчас другая. Мы называемся ГРАНИЦА. Существуем давно, дольше, чем вы можете себе представить, и занимаемся тем, чтобы обычные люди, вроде той женщины у подъезда, вроде сторожа с фабрики, не оставались один на один с вещами, которые невозможно объяснить рационально.

— А чем конкретно я буду заниматься, если соглашусь? — спросил я, всё ещё разглядывая её кабинет так, будто искал в чем то подвох.

— Тем же, чем занимались в МЧС, только серьёзнее, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на искреннюю заботу, а не на протокольную вежливость. — Будете принимать вызовы, вести пострадавших по телефону, успокаивать их голосом, пока едет помощь. Разница в том, что помощь у нас не всегда скорая, и не всегда людям можно рассказать правду о том, что с ними случилось. Тем, кто пережил серьёзный контакт, наш внутренний отдел безопасности либо частично стирает память о произошедшем, либо аккуратно подменяет её на правдоподобное объяснение. Это неприятная часть работы, но так безопаснее для самих людей. Знание съедает изнутри тех, кто к нему не готов.

— А если я не справлюсь? Если окажется, что я вообще не гожусь для такого?

— Тогда вас отчислят с обучения, аккуратно сотрут память о нём и вернут домой, — честно ответила она. — Это случается не так уж редко, и в этом нет ничего постыдного. Лучше узнать это на тренировочном полигоне, чем на настоящем вызове, где на кону будут чужие жизни.

Я, конечно, долго молчал, глядя в чашку с остывающим чаем. То ли прошел час, то ли два, я не знал, что ей ответь. Перед моими глазами проносилась армия, работа в мчс, я думал об жизни.

— Я весь вечер после того случая с пожаром думал, что схожу с ума, — сказал наконец тихо, я собравшись с мыслями, я решил говорить прямо, и не думать об последствиях. — А оказывается, я просто первый раз в жизни увидел мир таким, какой он есть на самом деле.

— Именно так, — кивнула она мне. — Вопрос теперь только в одном: хотите ли вы, увидев это однажды, отвернуться и жить дальше, как раньше, зная, что где-то опять будет плакать за стеной чужая квартира, а вам об этом уже никто не расскажет? Или хотите быть тем человеком, который в следующий раз возьмёт трубку и не отвернётся?

Она подвинула к нему толстую папку и ручку.

— Если согласны пройти отбор, подпишите здесь. Это соглашение о неразглашении и допуске к предварительным материалам, оно ещё не делает вас сотрудником, оно просто открывает дверь на три месяца обучения. Подумайте неделю, если хотите.

Я долго держал ручку над бумагой, вспоминая женщину у подъезда, не помнившую собственного имени, вспоминая куртку на снегу и голос сторожа, оборвавшийся на середине слова. И я думал о том, что всю жизнь после армии чувствовал себя человеком, который что-то видит боковым зрением, но никогда не может обернуться достаточно быстро, чтобы разглядеть это до конца, и что здесь ему наконец предлагали обернуться и посмотреть прямо. Подумал также об бывшей коллеге Люде, назвавшей его бракованной деталью, о Викторе Петровиче, не смотревшем ему в глаза при увольнении, и о том, что там, откуда он только что пришёл, ему больше нечего было терять в жизни. Обратной дороги, как ему объяснили, после этой подписи формально ещё немного оставалось, но он уже тогда чувствовал, что пути назад, по сути, больше нет.

И тогда я решился, и подписал предложенный контракт.

Через две недели их, двенадцать человек, вывезли из города на закрытом автобусе с зашторенными окнами в лесной учебный лагерь в нескольких часах езды. Территория была огорожена высоким забором без опознавательных знаков, а за забором оказалось сразу несколько площадок: их группу поселили в бревенчатых корпусах на одном краю территории, а на другом краю с раннего утра шли учения совсем другого рода. Люди в тяжёлой броне бегали по полосе препятствий с оружием, каким я никогда прежде не видел.

Я подошёл ближе, разглядывая один из образцов, лежавших на раскладном столе у стрельбища: короткий металлический цилиндр с гравировкой символов, не похожих ни на одну известную ему письменность, издававший едва слышный ровный гул, будто внутри что-то вращалось на большой скорости.

— Отойди от стола, — резко раздалось за спиной. Немолодой боец со шрамом через бровь встал между ним и оружием. — Тебе сюда нельзя вообще то.

— Я просто посмотреть...

— Мне без разницы. У тебя нет допуска, и не будет ближайшие лет пять, если вообще будет, он. Иди отсюда, пока я не доложил твоим инструкторам, что курсант лезет к спецоборудованию.

Тогда я ушёл, красный от стыда, но с ощущением, что увидел то, что не должен был видеть. У меня было странное послевкусие. Послевкусие чего то странного, и непонятного…

Мой курс вёл один человек, которого все звали просто Профессором: худой, в старомодных круглых очках, с старой манерой говорить чуть насмешливо, будто он давно устал от собственных лекций, но всё равно продолжал их читать с почти отеческим терпением. На вид ему было не больше тридцати. На первом же занятии у костра кто-то из группы, вроде бы Тимур, программист, любивший точность во всём, спросил его напрямую:

— Простите, а сколько вам лет? Просто хочется понимать, у кого мы учимся. Вы с виду кажетесь нам одногодками.

— Восемьдесят три, — спокойно ответил Профессор, и по группе прошёл нервный смешок, тут же стихший, потому что лицо у него при этом не дрогнуло. — Не смейтесь. В сорок седьмом мне было четыре года, и я оказался внутри зоны локального замедления времени во время одного инцидента в приграничной деревне. Официально три часа воздействия с аномалией. С тех пор я старею примерно в шесть раз медленнее обычного человека. Так что да, восемьдесят три, и да, я выгляжу на тридцать, и нет, вы не будете спрашивать меня об этом больше одного раза.

Он подбросил полено в костёр и обвёл взглядом группу, освещённую неровными оранжевыми бликами пламени.

— Вербовщики вроде Аллы Дмитриевны находят вас и приводят сюда, но объяснять вам, во что вы ввязались, это моя работа, а не их, — сказал он. — Она вербует. Я учу. Так у нас заведено, и не просто так: если человеку сразу вываливают всю структуру, все аббревиатуры и всю историю разом, у него в голове случается каша, и он либо пугается и убегает, либо, что хуже, начинает думать, что уже всё понял, хотя на самом деле не понял ничего из моих слов. Поэтому слушайте внимательно, я буду объяснять всё по порядку, и вопросы можно задавать сразу, а не держать их в себе.

— А кто вообще такая ГРАНИЦА? Ее с чем едят? — спросила Оксана, бывшая полицейская, аккуратно раскрывая тетрадь для конспекта.

— Хороший вопрос, начнём с него, — Профессор поправил очки. — Полное название организации звучит так: Глобальное Реестровое Агентство Наблюдения, Изоляции и Централизации Аномалий. Существуем формально с сорок седьмого года, хотя корни уходят значительно раньше. До этого, на протяжении веков, охотой на аномалии занимались разрозненные тайные ордена по всему миру: Орден Рубежа, Стражи Врат, Братство Печати, Хранители Тумана. Каждый действовал в своём регионе, своими методами, часто не зная о существовании остальных.

Наука в девятнадцатом и начале двадцатого века начала теснить мистику из общественного сознания, многие существа ушли в тень, и тогда впервые оформилось понятие Завесы Нормальности: сверхъестественное окончательно стало тайной для обычных людей.

— А что случилось конкретно в сорок седьмом? — спросил Олег, бывший опер, привыкший добираться до сути быстро, и прямолинейно.

Профессор помолчал, глядя в огонь, прежде чем ответить нам. В его глазах можно было увидеть боль.

— Мы называем это Ночью Тысячи Теней, — произнес он, собравшись с мыслями наконец. — Полное описание событий вы не получите ни от меня, ни на этом курсе вообще, оно засекречено на уровне выше вашего допуска, и, честно говоря, выше моего тоже. Скажу вам то, что знаю сам. После двух мировых войн древние объекты по всему миру начали пробуждаться один за другим, а число разломов между мирами резко выросло, будто что-то в самой ткани реальности ослабло от масштаба человеческих потерь. Почти каждое крупное государство к тому моменту создало собственную тайную программу по борьбе с аномалиями, действуя вразнобой, мешая друг другу, а иногда и напрямую воюя друг с другом за контроль над отдельными объектами. Все старые ордена, о которых я говорил, тоже действовали сами по себе. В одну-единственную ночь, третьего ноября сорок седьмого года, по всему миру одновременно произошла серия катастрофических инцидентов, каждый из которых по отдельности стоил бы сотен, если не тысяч жизней, если бы не совпал по времени со всеми остальными.

Большинство старых организаций были уничтожены в ту ночь почти полностью, вместе с людьми, которые в них состояли. Уцелевшие, из самых разных стран и традиций, впервые в истории сели за один стол и договорились никогда больше не действовать порознь. Так родилась ГРАНИЦА.

У костра стало тихо, слышался только треск поленьев.

— А почему тогда это называется Ночью Тысячи Теней, если инцидентов было меньше тысячи? — тихо спросила Оксана.

— Потому что число погибших в ту ночь, по самым скромным подсчётам, превысило тысячу человек, — коротко ответил Профессор, и по его тону стало ясно, что развивать эту тему дальше он не намерен. — Идём дальше, к структуре, это важнее для вашей повседневной работы, чем история полувековой давности.

Он достал из внутреннего кармана несколько потрёпанных карточек и разложил их на бревне перед собой.

— Организация держится на департаментах, каждый со своим направлением и своей расшифровкой, и вам придётся выучить их назубок, потому что от этого будет напрямую зависеть, кому вы звоните в критической ситуации. РУБЕЖ, Реестр Угроз, Безопасности и Единого Журнала, это центральный архив и аналитический центр: регистрация аномалий, классификация угроз, мировые базы данных, прогнозирование рисков. ПОРОГ, Подразделение Охраны Реальности, Объектов и Границ, это главное оперативное управление: силовые операции, охрана объектов, задержание аномалий, мобильные оперативные группы, то самое снаряжение, которое вы уже видели утром на стрельбище.

— А что за подразделения внутри ПОРОГА? — спросил Тимур.

— Их несколько, специализированных под разные типы угроз. «Стражи Завесы» занимаются утечками секретной информации. «Перун» отвечает за тяжёлые штурмовые операции. «Калинов Мост» работает с мифологическими и фольклорными сущностями. Есть и другие, но про них вам расскажут позже, если понадобится. Идём дальше. БАСТИОН, Бюро Аномальной Стабилизации и Территориальной Изоляции Объектов Надзора: строительство комплексов содержания, изоляция объектов, карантинные зоны, поддержание систем сдерживания. СФЕРА, Служба Феноменологического Единого Регулирования Аномалий, наш главный научный департамент: исследования, эксперименты, изучение природы аномалий, разработка технологий. Кстати, именно СФЕРА отвечает за то оборудование, которое так удивляет новичков в первый день, плоские экраны, голограммы, оружие с необычными характеристиками. Часть его появляется у нас с опережением на многие годы.

— В смысле почему бы щас не продать, и? — недоверчиво спросил Олег.

— Для вас такая информация не важна! — коротко ответил Профессор и продолжил перечисление дальше. — ВРАТА, Всемирное Реестровое Агентство Трансреальности и Аномалий: параллельные миры, временные аномалии, пространственные разломы, карманные измерения. МАЯК, Международное Агентство Явлений и Контроля: сокрытие аномалий, контроль утечек, работа со СМИ, защита той самой Завесы Нормальности, о которой я уже говорил. КОВЧЕГ, Комитет Охраны Внеобычных Чрезвычайных Единиц и Границ, дипломатический департамент: переговоры, договоры, взаимодействие с разумными аномалиями. ГОРИЗОНТ, Главное Отделение Разведки и Изучения Запредельных Объектов Неземного Типа, космический департамент. ФАКЕЛ, Федеральное Агентство Контроля Экзогенных Логических Аномалий, департамент меметики и когнитивной безопасности: опасные идеи, информационные вирусы, концептуальные сущности, знания, способные причинить вред одним лишь смыслом. ЗЕРКАЛО, Зона Единого Реестра Контроля Аномальных Личностей и Объектов, внутренняя безопасность: контрразведка, расследования, поиск предателей, работа с памятью пострадавших. АРСЕНАЛ, Агентство Разработки Специального Единообразного Нестандартного Аномального Логистического Вооружения, военно-технический департамент, то самое оружие, к которому вам сегодня утром запретили подходить, и правильно сделали. Есть ещё ПАНАЦЕЯ, медицинский департамент. МОНЕТА, финансовый департамент. ВЕСЫ, внутренний судебный орган, разбирающий нарушения протокола среди самих сотрудников. И ИСКРА, вербовка, откуда к вам и пришла Алла Дмитриевна.

— А кто командует всем этим сверху? — спросила Оксана, едва успевая записывать слова Профа.

— ЗАВЕСА, Закрытая Ассамблея Высшего Единого Сдерживания Аномалий. Тринадцать человек, определяющих глобальную политику всей организации, утверждающих операции мирового масштаба. Обозначаются просто, Завеса-один, Завеса-два, и так далее до Завесы-тринадцать. Полным доступом ко всем архивам обладают только они.

— А регионов сколько? — спросил Игорь, вспоминая голографический шар с тринадцатью секторами увиденный в том помещении.

— Тринадцать региональных командований по всему миру, и число тринадцать здесь не случайное совпадение с числом членов ЗАВЕСЫ, — сказал Профессор. — Наше называется РК-01 «Русь» и отвечает за территорию бывшего Союза. Есть РК-02 «Корона» в Британии, под Стоунхенджем, там держат договор трёхтысячелетней давности с сущностью высшего класса угрозы и боятся его даже пальцем тронуть, чтобы не аннулировать сделку. Есть РК-04 «Скандия» подо льдом Исландии, там нашли каменную руку исполинских размеров, уходящую на глубину, которую так и не смогли измерить, бурение остановили после гибели геологов. Есть РК-08 «Тянь» в Азии. У каждого командования своя специализация, свои архивы, свои секреты.

— А как определяют, насколько что-то опасно? — спросил Игорь, вспоминая пожар без тепла и звука на Заречной. А также событие на службе.

— По классам угрозы, — Профессор кивнул одобрительно, будто ждал именно этого вопроса. — Класс ЭХО, минимальный уровень, почти безопасно, требует только наблюдения: безобидные артефакты, слабые духи, аномальные животные. Класс ТЕНЬ, умеренная угроза, способна причинить вред отдельным людям: агрессивные сущности, опасные артефакты, низшие демоны. Класс ГРАНЬ, высокая угроза для целого района или крупной группы людей: организованные кланы, пространственные разломы, крупные культы. Класс БЕЗДНА, критическая угроза, способна стереть город: древние сущности, масштабные вторжения, разломы между мирами. Класс АПОФЕОЗ, экзистенциальная угроза, способная привести к гибели цивилизации: пробуждённые божества, глобальные меметические заражения. И класс АБСОЛЮТ, о котором вам знать пока не положено, и я искренне надеюсь, что вам никогда не придётся узнать больше.

— Ах да, чуть не забыл сказать, — Профессор хлопнул себя по колену, — у объектов ещё бывают категории.

— Категории? — Оксана оторвалась от тетради, нахмурившись. — Вы же две минуты назад говорили про классы. Это то же самое, только другим словом, или что?

— Нет, это... — Профессор запнулся, снял очки, протёр их о рукав свитера, хотя они и так были чистые. — Тьфу, чёрт, я не в том порядке зашёл, простите. Мне положено сначала объяснять категории, а потом уже классы, а я всё в кучу свалил. Давайте заново, помедленнее.

— То есть вы сами не помните, в каком порядке нас учить? — не удержался Олег, ухмыляясь.

— Тридцать лет это рассказываю, а порядок каждый раз забываю, — буркнул Профессор без особой обиды. — Ладно. Слушайте внимательно, потому что путать это и правда легко, и путают все на первом курсе. Класс это про то, насколько объект опасен. Категория это про то, какой он природы, откуда вообще взялся. Класс у объекта один и может меняться со временем. А категорий у одного и того же объекта бывает сразу несколько.

— Пример, — потребовал Олег, он не доверял абстрактным объяснениям.

— Пожалуйста. Ёкай, поселившийся в заброшенном доме и закусывающий залётными грибниками, — категория МИФОС, потому что происхождение фольклорное, и при этом класс ГРАНЬ, потому что жрёт людей и угрожает всему району.

А амулет из бабушкиного сундука, который просто отгоняет мышей, тоже МИФОС по корню, но класс у него ЭХО, потому что вреда никакого. Природа одна, а опасность разная. Дошло?

Группа закивала, кто-то быстрее, кто-то медленнее.

— Категорий тринадцать, — Профессор снова разложил карточки, на этот раз в другом порядке. — МИФОС — духи, вампиры, оборотни, русалки, ёкаи, драконы, весь фольклор, курируют ПОРОГ и КОВЧЕГ. БОЖЕСТВО — аватары богов, священные места, культовые феномены. ПЕРВОРОДНЫЙ — самая старая категория из всех, существа, которые были здесь ещё до нас с вами как вида: титаны, древние владыки, спящие боги. ИНФЕРНУМ — демоны, адские разломы, проклятия, тут всё довольно буквально. РЕЛИКВИЯ — просто аномальные предметы: оружие, книги, печати, украшения, механизмы, то, что можно взять в руки, если оно вам это позволит.

— А ВРАТА — это же ещё и департамент, — вставил Тимур, — вы час назад про него говорили.

— Верно, и совпадение не случайное, — кивнул Профессор. — Категория ВРАТА — порталы, разломы, карманные реальности, параллельные миры, курирует её тот же департамент, что и называется. Дальше, ХРОНОС — аномалии времени: петли, парадоксы, объекты не из своей эпохи. НООСФЕРА — информационные и когнитивные угрозы, живые идеи, меметические вирусы, этим занимается ФАКЕЛ. ТЕХНОГЕН — технологические и рукотворные аномалии: ИИ, машины с самосознанием, алгоритмы, которые делают то, чего делать не должны. АСТРАЛ — телепатия, коллективные сны, астральные проекции, мыслеформы. КОСМОС — всё внеземное, живые звёзды, сигналы из глубины, это к ГОРИЗОНТУ.

— Погодите, — снова встряла Оксана, — а класс ТЕНЬ вы уже называли. Это опять то же слово?

— То же слово, разные вещи, — Профессор развёл руками, будто извиняясь за организацию заранее. — Категория ТЕНЬ — сущности неизвестного происхождения: теневые формы жизни, отражения, двойники, существа Пустоты. Мы попросту не знаем, откуда они взялись, вот и назвали их так же, как один из классов угрозы. Не мы придумывали эту систему, мы её только исполняем. Привыкайте путаться, а потом привыкайте не путаться.

По группе прошёл смешок.

— И последняя, тринадцатая, — Профессор поднял палец, — категория ЗАВЕСА. Не путать с органом, который вами управляет, не путать со статусом объекта, не путать с Завесой Нормальности. Присваивается объектам, чьё происхождение установить невозможно вообще ни по одному признаку. Материалы по ним доступны только ЗАВЕСЕ, той, что из тринадцати человек. Попадётся вам такой объект, то закрывайте папку и звоните наверх, вам за это ничего не будет.

— А зачем нужны все эти классы, если можно просто сказать «опасно» или «неопасно»? — спросила Оксана.

— Затем, что от точности классификации напрямую зависит, сколько людей вернётся с задания живыми, — Профессор чуть подался вперёд корпусом тела, а за тем проговорил. — Вот вам пример из настоящей практики, не из учебника. Несколько лет назад в одном из промышленных районов страны система засекла резкий, необъяснимый скачок аномальной активности сразу с десятков разрозненных датчиков. Когда дежурный оператор поднял архив по этой сигнатуре, оказалось, что объект имеет статус НУЛЬ, то есть его нельзя ни уничтожить, ни изолировать, ни до конца понять. Что вы бы сделали на его месте, зная это?

— Отправил бы штурмовую группу, обезвредить, — не задумываясь, сказал Олег.

— И это было бы фатальной ошибкой, — укоризненно ответил Профессор. — В той ситуации отправили не штурмовую группу, а группу эвакуации: увели людей с пути объекта и просто наблюдали с безопасного расстояния. Объект, по описанию, нечто высотой в три этажа, одновременно похожее на дым и на что-то твёрдое, прошёл сквозь несколько кварталов, оставляя в стенах домов идеально ровные, будто вырезанные скальпелем, дыры. Никто не погиб только потому, что людей успели увести вовремя. Если бы туда отправили штурмовую группу, мы бы сейчас разбирали другой пример, с погибшими.

— А кроме класса есть что-то ещё? — спросил Игорь.

— Есть особые статусы, — сказал Профессор. — Статус КОВЧЕГ означает разумную аномалию, добровольно сотрудничающую с нами, с такими в первую очередь нужно пытаться договориться, а не уничтожать с ходу. Статус НОМАД означает, что местоположение объекта неизвестно, он в розыске годами, иногда десятилетиями. Статус НУЛЬ, я уже упоминал, объект невозможно уничтожить, изолировать или до конца понять, таких в реестре меньше десятка на всю планету, и решения по ним принимает только ЗАВЕСА. И статус, который тоже называется ЗАВЕСА, когда сам факт существования объекта является информационной угрозой, а материалы о нём доступны только сотрудникам высшего допуска.

— А допуска как устроены? — неожиданно произнес Олег, он опередил Игоря с вопросом.

— От ГРАНЬ-0 до ГРАНЬ-7, — сказал Профессор. — Нулевой, гражданские, у которых вообще нет доступа к информации. Первый, технический персонал, охрана, водители. Второй, рядовые агенты, аналитики, доступ к объектам класса ЭХО и ТЕНЬ, скорее всего, вы начнёте именно с него. Третий, руководители групп, командиры подразделений, доступ к объектам класса ГРАНЬ. Четвёртый, директора комплексов, доступ к объектам класса БЕЗДНА. Пятый, высшее руководство департаментов. Шестой, особая категория, выдаётся только решением ЗАВЕСЫ, доступ к объектам класса АПОФЕОЗ, большинство сотрудников за всю карьеру никогда не встречают обладателей этого уровня. И седьмой, абсолютный, только тринадцать членов ЗАВЕСЫ.

— А если сотрудник ошибётся в классификации, но не нарочно, что тогда? — спросила Ольга втянувшись в процесс.

Профессор посмотрел на неё внимательнее, будто уловил в вопросе что-то личное.

— Тогда его дело рассматривает ВЕСЫ, наш внутренний трибунал, — гордо ответил он. — Это не наказание в привычном смысле. Мы не караем за честные ошибки.

Но мы обязаны их фиксировать, потому что следующий, кто столкнётся с той же ситуацией, должен знать, что уже было испробовано и не сработало. Считайте это официальной памятью организации о собственных болевых точках.

Никто не застрахован от того, чтобы однажды оказаться перед этим трибуналом, и лучше сразу принять это как часть профессии, а не как позор.

Обучение шло жёстко. Их запирали в тёмной звукоизолированной комнате с записями реальных инцидентов, заставляя определять класс на слух. Устраивали «контролируемый контакт», настоящую, живую аномалию класса ЭХО в меловом круге, намеренно занижая её опасность в описании. Из группы не прошёл этот экзамен лишь Гриша, бывший фельдшер скорой, крепкий на вид парень, повидавший на вызовах достаточно крови, чтобы никто не ожидал от него слабости именно здесь. Сущность прошептала ему на ухо имя его покойного отца, и он просто сел на пол посреди круга, не в силах подняться. Словно сущность увидела его страхи, и что-то говорила ему. Через два дня его тихо забрали из общежития курса. На доске появилась короткая запись: «Курсант Дроздов Г. С. отчислен по результатам психологической аттестации».

— Он правда всё забудет? — спросил Игорь тогда у Профессора.

— Всё, что касается нас, да. Мы не жестокие, Соколов. Просто мы не можем позволить себе людей, которые ломаются в круге диаметром в два метра, когда на кону стоит целый город.

По вечерам группа собиралась в общей комнате отдыха, слишком уставшая, чтобы разойтись по одиночным блокам сразу, и это были едва ли не единственные часы, когда можно было по-настоящему выдохнуть. Тимур доставал припрятанную гитару и играл откровенно плохо, но с таким упорством, что над ним смеялись беззлобно, а не жестоко. Олег травил анекдоты из своей ментовской практики, всякий раз клянясь, что это последний, самый смешной, и всякий раз обманывая.

— Вот вы верите во всё это? — спросил однажды Олег, растянувшись на диване и глядя в потолок. — Демоны, ангелы, другие миры. Я двадцать лет в органах отпахал, думал, повидал всякое. А тут за три недели столько новой дряни узнал, что старая работа детской сказкой кажется. Я думаю, что может назад свалить?

— Я не то что верю, я теперь просто знаю, — тихо сказал Тимур. — Знаешь, что самое страшное? Что формулой это правда не описать. Я пробовал, и я понял, что в мире полно дряни…Сколько людей, Олег пропадает? Скольких не находят?

Через три месяца, на выпускном собрании, где вместо торжественной речи Профессор просто сказал: «Не умирайте в первый год, статистика и так плохая», Игоря распределили в диспетчерский центр, не в подземный комплекс, где он учился, а в скромный семиэтажный бизнес-центр в другом конце города, с вывеской частной логистической компании на первом этаже.

— Твоя работа, — проговорил ему в первый день Пётр Палыч, седой оператор с двадцатилетним стажем, усадив Игоря рядом с собой за пк с шестью мониторами, — не просто слушать звонок. Твоя работа за пятнадцать секунд понять, что происходит, определить класс и решить, кого послать на задание.

Первый серьёзный вызов пришёл ко мне на второй неделе. Как оказалась звонила, соседка снизу, кричащая, что муж вернулся с ночной смены сам не свой. Она хотела вызвать милицию, мчс, и прочие службы.

— У него глаза чёрные стали, — говорила она, задыхаясь от нарастающей паники. — Голос не его, низкий совсем. Он мебель ломает, я в ванной заперлась. Мне страшно, я боюсь, я вроде бы звоню в миллицию, но вы не она!

— Дышите вместе со мной, — сказал Игорь, стараясь держать голос ровным. — Медленно. Помощь уже едет.

Он прикрыл микрофон рукой.

— Пётр Палыч, если носитель ещё жив, там может быть просто одержимость, а не...

— Прослушай ещё раз запись, — сказал Пётр, не отрываясь от своего монитора. — Знает ли оно вещи, которые муж знать не мог.

Игорь прослушал: голос за стеной называл женщину по девичьей фамилии её матери, которую муж никогда не слышал. Ведь он звал ее по родной фамилии отца, а не отчима.

— Носитель нежизнеспособен, — доложил он. — Разрешение на применение силы без переговоров.

Группа ПОРОГА прибыла через девять минут. Тело носителя не подлежало восстановлению уже на момент прибытия. Оно было сильно изуродовано от разрушения вещей, а также от ПОРОГА.

Через три недели пришёл вызов другого рода. РУБЕЖ зафиксировал закупку редких реагентов, совпадающих с архивными делами о настоящих ритуальных текстах, а перехваченная запись собрания в заброшенном цеху не оставляла сомнений: некая группа культиствов готовила ритуал открытия так называемой Двери.

— Переговоры бессмысленны, они верят в то, что делают, — доложил Игорь. — Класс ГРАНЬ, эскалация к БЕЗДНЕ при завершении.

— Тогда это к ЛЕГАТУ, — сказал Пётр, уже набирая другой канал связи. — Отдельное подразделение внутри ПОРОГА, специализируется исключительно на культах. Не задерживают, не ведут переговоров вообще, их единственная задача погасить ритуал раньше, чем он завершится, любой ценой.

ЛЕГАТ ворвался в цех за четыре минуты до расчётного завершения ритуала. Хранитель, руководивший сектой, не сдался, рванулся закончить голыми руками и погиб на месте, когда рисунок на полу свернулся внутрь себя вместе с частью его тела. Дверь не открылась. Десятерых остальных забрали живыми.

Полгода спустя был вызов, который Игорь называл про себя просто «лестницей»: Аня, молодая женщина, поднимающаяся по лестнице в своём подъезде уже третий час, этаж за этажом, без конца.

— Здесь дверь с моим номером квартиры, — произнесла она вдруг странно спокойным голосом. — Только номер написан зеркально. Пойду посмотрю.

Связь оборвалась внезапно. Женщину не нашли ни в тот день, ни позже. Она словно испарилась.

Была ещё история с кладбищем, которое ночью превращалось в целый посёлок мертвецов, живущих обычную, будничную жизнь до самого рассвета, зная, что они мертвы. Про это самое кладбище Пётр Палыч однажды на перекуре рассказал совсем другую, куда более смешную историю: как одна семья тайком перезахоронила тёщу на территории санитарной зоны, а та вечером встала вместе со всем посёлком и отправилась прямиком к дому зятя и дочери требовать назад свою посуду, чем довела обоих чуть не до обморока.

Спустя два месяца после «лестницы» был детский сад, где Игорь впервые ошибся сам, отправив лёгкую группу вместо тяжёлой. Сущность выросла из класса ГРАНЬ в класс БЕЗДНА, и погиб боец по имени Слава, двадцать четыре года. Дело ушло на рассмотрение ВЕСОВ, вину не установили, но строчку про Славу навсегда вписали в личное дело.

— Это моя вина, — нервно сказал Игорь на разборе полетов.

— Ты не бог, Соколов, — ответил Пётр. — Ты просто человек с гарнитурой на голове. А люди ошибаются часто.

На похороны он не пошёл, он не хотел видеть семью человека. В тот вечер сидел на кухне в темноте, разговаривал с котом вслух и впервые за долгое время тихо заплакал.

Через месяц был Дудочник, статус НОМАД, фигура с воздушными шарами у забора детского лагеря. Бой без единого слова, заряды с сердечником из холодного железа, глубокие раны у одного из бойцов, но детей не тронул.

А через несколько лет была история, которая связала всё, начиная с той ночи под Псковом, в один узел: мальчик, считающий без остановки, и старая фраза сержанта Гурьева, всплывшая в архиве РУБЕЖА. Игорь тогда придумал единственный выход, велел матери выкрикнуть неправильное число посреди счёта сына, и сущность отступила, впервые за двадцать шесть лет позволив ему исправить то, что не удалось исправить в лесу под Псковом.

— Двадцать шесть лет я носил в себе эту фразу, не понимая, что она значит, — сказал Игорь Насте. — А потом однажды спас чужого ребёнка тем же самым способом, каким четверть века назад никто не смог спасти того парня в лесу. Наверное, это единственная настоящая справедливость, какую я вообще видел за все эти годы работы.

Настя долго молчала, глядя мимо него на танцующих коллег.

— Мы все кого-то так вспоминаем, — ответила грустно она наконец, тихо, и в её голосе была такая знакомая тяжесть, и боль, что Игорь понял: у неё есть своя такая история, ничуть не легче его собственной, просто сегодня не её очередь рассказывать.

— А сейчас боишься? — спросила она.

— Каждую смену. Просто теперь я хотя бы знаю, что это нормально. Кстати, Профессор наш до сих пор преподаёт на курсах. Мне ребята из новых потоков рассказывали в прошлом году. Всё так же выглядит на тридцать, всё так же у костра объясняет про допуска и статусы. Двадцать шесть лет прошло, а он ни на день не постарел, представляешь себе?.

Денис подвинул к нему бутылку минералки, как тост.

— Двадцать шесть лет, — сказал он с уважением, каким прежде не смотрел на Игоря. — И ты до сих пор садишься за консоль.

— Сажусь. Слава, тот парень из детского сада, у него мать до сих пор верит в пожар на секретном объекте МЧС. А я каждый раз вспоминаю его позывной, хотя даже в лицо не видел. Наверное, так теперь будет всегда, и я уже не хочу от этого лечиться.

Автобус ушёл в полночь, увозя гостей к их разбросанным по городу объектам. Игорь остался ещё ненадолго, доедая остывший оливье, и думал о том, что двадцать шесть лет назад, сидя пьяным на кухне с котом на коленях, он и представить не мог, что однажды спокойно расскажет всё это вслух за одним столом с людьми, которые не назовут его сумасшедшим.

— А про Настю расскажешь? — вдруг спросил Денис, поворачиваясь к ней с той же наглой прямотой, с какой полчаса назад приставал к Игорю.

Настя только покачала головой, слабо улыбнувшись, и посмотрела на часы над барной стойкой. До отправления последнего автобуса оставалось не так уж много времени, а её история, судя по всему, была ничуть не короче.