ООО «Гадальные системы»

Глава 1

Васильев со вздохом чертил схему на большом листе ватмана. Лист не помещался на компьютерном столе, потому его пришлось положить на пол и рисовать схему, выходящую далеко за пределы бумаги, практически лёжа. Вздохнув ещё раз, Васильев дорисовал последнюю стрелку и стал, проклиная судьбу, вешать лист на стену. Все проклятия выходили довольно ироничными, ведь на рисунке, укравшем три часа жизни, находилась блок-схема, распределяющая классические греческие проклятия по типам.

На протяжении всего вечера в комнате раздавался ужасающий шорох бумаги, и обрывки фраз:

— …остужение соперницы, присушка, против сводников... воровство делится по типам: вещи, объект похищения неизвестен… но почему в этом разделе девушка?

До экзамена оставалось два дня, и казалось бы, что второкурсник, уже одолевший основы древних языков, да ещё и ответственно относящийся к учёбе, не должен находиться в таком затруднении. Однако проблема заключалась в неполноте материала: дело было в том, что хотя приглашённый профессор и весьма лояльно относился к поведению на лекциях, домашние задания он давал в фантастических объёмах. Проклятия же не казались почти никому из студентов хоть капельку интересной темой: мистицизм настолько ушёл из сознания современной молодёжи, что триллеры стали совсем непопулярны, окончательно проиграв битву зомби-шутерам с тщательно выписанной вселенной. Существовали даже игровые приложения для разработки моделей вирусов, способных приблизить человека к зомби тем или иным способом. Разумеется, все важные мелочи были тщательно выдраны, и создать настоящий боевой штамм таким образом никогда бы не вышло, и тем не менее приложения, несмотря на яростные споры, оставались доступными: к 2035 году самой популярной специальностью всё же стала биология. Глобальный тренд глобален во всём — как отмечали исследователи, популярность как городского фольклора, так и детских страшилок сходила на нет. Современный ребёнок, услышав «придёт серенький волчок» мог захлопать в ладоши от радости — ведь хвост кошки, ресницы мамы и ногти папы уже были проанализированы на домашнем секвенсере. Гуманитарные специальности становились всё менее и менее популярными и мигрировали в сеть. Однако эти стены были старыми и с успехом игнорировали меняющуюся реальность. Так, на практических занятиях по типологии зла студентам не только запрещалось пользоваться клавиатурами для записи лекций, им запрещалось записывать лекции любым способом.

Сказав об этом, профессор очень довольно и неуместно радостно для такой обстановки объявил:

— Проклятия вы будете запоминать наизусть, а слушать — очень внимательно.

И действительно, уговаривать студентов вести себя тихо совсем не пришлось — вся римская (греко-римская, как стоило поправить себя уже после первого курса) аудитория в полном молчании вынужденно внимала скрипучему голосу профессора, впрочем, удивительно мелодично выпевавшего содержание свинцовых табличек.

Пришлось схватить голову руками, закрыть глазами и всё обдумать. Зрительная память у Васильева была хорошей, и табличку, надёрганную из пары десятков монографий он всё-таки запомнил, но вот привести пример к каждому из типов проклятий было очень сложно. Бормотания сменились на греческие:

— немота: хэ глосса аутон…

Довольно скоро стало ясно, что он не сдаст экзамен таким способом. Слишком мало времени, слишком много теории и примеров. К тому же, хотя греческий он знал неплохо, говорить на нём он не умел (как и никто, кроме шестикурсников), что, однако, вызывало постоянные подколки профессуры, приводившие, в конечном итоге, к образованию мириада компаний, в которых учили греческий самостоятельно. Иногда Васильеву в голову приходила странная идея — учитывая задетую гордыню студентов, курсу к четвёртому немалая часть из них наверняка смогла б говорить на греческом, но если бы их попросили об этом молчать, то подколки профессуры продолжали бы оказывать своё воздействие. Нехорошо обругав себя (к счастью, не проклятием, ибо за самопроклятие отчисляли с курса) он подумал, что такая схема слишком уж сложна, и вернулся ко второму способу сдачи экзамена. Обучение в университете прежде всего характеризовалось гибкостью и, как ни странно, гуманностью. Кто-то называл эту гуманность извращённой, однако суть заключалась в том, что помимо официального метода сдачи экзамена преподавателям предлагалось дать студентам возможность пройти испытание вторым, необычным способом.

Так, экзамен по органической химии можно было заменить синтезом взрывчатого вещества, не содержащим нитросоединений (счастливчик получил не только «отлично», но и приглашение на работу в военный институт — одновременно секретный и престижный), а экзамен по физической подготовке — фехтовальным поединком с тренером, в прошлом — мастером Республики (смельчак получил «четвёрку», перелом ребра, но тренер каждую неделю посещал его в университетском госпитале, и клялся, что не всё так плохо с современным поколением). На фоне этих приключений альтернативный тест выглядел практически смехотворным. Нужно было всего лишь выучить сто проклятий. Список можно было получить лишь за два дня до испытания, и сейчас он нудно белел на пробковой доске, напоминая о том, что экзамен близок. С сожалением посмотрев на ватман, всё-таки обманувший его, Васильев сел за свой крохотный столик и взял свою любимую чёрную перьевую ручку. Стола и правда не хватало, но оценки ещё не давали права на стол иных размеров.

С каждым курсом студенты переезжали в другое здание, где стол был несколько побольше — в последний год, перед финальными испытаниями некоторые студенты выходили из себя и пытались доказать руководству университета, что им нужны только ноутбуки, и стыдно в 2035-м году переводить леса Амазонки на такие дорогую, большую и тяжёлую мебель. Руководство в таких случаях продолжало тактику изощрённого гуманизма и запрещало студентам пользоваться бумажной литературой, раз уж она им не нужна, и вообще, по их словам, в сети можно найти всё, что угодно. Поэтому доступа в библиотеку они тоже лишались. С ужасом студенты обнаруживали, что книги с названиями De ratione quae intercedit inter polybium et tabulas publicas не только не выкладывают в сеть, но даже не продают, и даже не оцифровывают. Впрочем, каждый год таких случаев становилось всё меньше. Пусть городской фольклор и исчезал из мира, здесь же знать университетские легенды знать было жизненно важно, чтобы хотя бы сдать первую сессию.

Подробнее вглядевшись в листок, Васильев всё-таки проклял себя. Разумеется, второе испытание всегда было сложным. Разумеется, всем студентам было известно, что профессура получает дополнительную надбавку за «манипулятивность». Но почему он не подумал о том, что попадётся на такую простую уловку?! Действительно, в списке было сто пунктов. Однако проклятия были записаны с использованием не только аттического диалекта, а хуже того — часть пунктов представляла из себя фотографии табличек геометрического периода, в которых, кажется, угадывались какие-то финикийские элементы. Собственно, каждая такая иллюстрация могла стать темой хорошей научной статьи.

Васильев подошёл к окну и опёр локти на подоконник. Из его углового окна не была видна площадь города — оно выходило на территорию физиков. Хотя университет и экспериментировал со всеми возможными источниками энергии, большую её часть он получал от атомной станции. К этому моменту АЭС стали совсем редкими, но игнорирование реальности имеет и свои плюсы. В озерце, в котором радостно ловил рыбу преподаватель геологии (на этот раз не прибегая к взрывчатке), отражалась невысокая башенка, стоящая на площади, а с ней неожиданно соседствовали градирни станции. Летом здесь было довольно прохладно, а погода бывала весьма неприятной. И всё же, несмотря на то, что шёл третий час ночи, стало ясно, что без прогулки не обойтись.

Васильев оделся, заглянул на кухню и позавидовал своим соседям. Они решили сдавать символику альтернативой, и сейчас корпели над дизайном карт Таро, в которых должны были бы участвовать все значимые персонажи Шекспира. Предмет вёл глава издательского дома, создающего настольные игры, и, как рассеяно подумалось, монетизировать драматурга повторно было бы коварством, превосходящим островное — авторские права кончились давным-давно.

Глава 2

Вдоль небольшой тропинки, шедшей к старому вязовому парку, куда направлялся Васильев, располагались корпуса полузаброшенного завода, первые этажи которых в лучшие времена использовались, как торговые лавки и магазинчики, забавным образом привнося в последние остатки конструктивизма нотку старины, что совершенно хотели искоренить при строительстве завода — кажется, там занимались производством микроэлектроники, или чего-то ещё, весьма передового, но оставившего яркие химические разводы на стенах, оштукатуренных грязно-зелёным цветом. Собственно, эти цеха давно собирались снести, однако придумать, каким образом можно было избавить землю от весьма устойчивых и неприятных химикатов, пока не удавалось. А в текущем состоянии эти здания выступали своего рода щитом, дающим возможность по-настоящему рекультивировать почву и высадить там новый лес, расширив таким образом парк.

Горожане уже успели привыкнуть к заводу, и даже немножко полюбить его после закрытия вредного производства. Каждое заведение старалось вписать остатки причудливых кислотных потёков в свой антураж. Впрочем, местные жители вообще частенько отличались бережливым отношениям к мелочам, что весьма раздражало областное правительство: вначале те избавились от угольной ТЭЦ, заменив её атомной энергией, тем самым спровоцировав протесты партии зелёных, а затем отказались от сотрудничества с зарубежными производителями электроники, что вызвало существенное снижение налоговых поступлений.

И однако же они оказались правы. Выступления зелёных сошли на нет, после того, как в сети появилось видео двухлетней давности. Пожалуй, если бы глава партии лакомился стейком, то это ему могли бы простить. Но карпаччо — это было слишком. Заголовки новостей издевательски отмечали, что в былые времена под сыроедением понималось нечто другое. Неудачливый любитель итальянской кухни заявил, что видео сфальсифицировано при помощи нейронной сети, а на самом деле на тарелочке лежал нарезанный редис. Разумеется, проведённая экспертиза не помогла. Во-первых, момент был упущен (особенно широко разошёлся лозунг «прощай, уран, привет, баран»), во-вторых, эксперты не нашли признаков нейрофальсификации.

С заводом всё вышло ещё проще. Оказалось, что туристы весьма ценят полное отсутствие дыма, гари, и запаха: и даже если производство действительно является чистым, само наличие фабрик в городе вызывает неприятные ассоциации. Городская дума решила, что большой необходимости в окончательном сносе нет. Помимо того, что это давало время для разработки рекультивационной программы, уничтожение труб — если угодно, демонстрация заводского «тела» ясно давало понять, что здесь конструктивизм укрощён, не опасен, и никогда, никогда больше не будет покушаться на спокойствие взора. В городе ничего не пропадало даром.

Васильев медленно шёл по тропинке, постепенно приближаясь к остаткам прежних лавок. Он расстроился настолько, что, сам того не замечая, стал ставить носки не врозь, сопровождая их своим понурым взором. Каждому известен гипнотизирующий эффект стрелок часов (совершенно отсутствующий у электронного циферблата) или иного движущегося объекта.

Случалось это и с Васильевым, но его подавленное настроение и навязчивая мысль об грядущем экзамене, даже не облекающаяся в слова, но гулко пульсирующая в его черепе согласно такту его ходьбы, ввела его в настоящий транс.

Васильев, засунув руки в карманы синеватых брюк, наклонил голову вниз, и при каждом шаге зачарованно смотрел на лёгкий блеск туфель, лишь переводя взор с одной ноги на другую, следуя некоему ритму, вобравшему в себя не только самого студента, но и шорох листвы, редкие голоса ночных птиц и всё прочее, что делает наш мир живым и нетихим.

Казалось, с Васильевым шагает и движется всё, но стоило ему как будто произнести эту мысль, как он заметил, что его обувь поблескивает чуть иначе — света явно стало больше.

Васильев наконец-то оторвался от убаюкивающего занятия и поднял голову.

Оказалось, что он успел незаметно для себя добраться до последних торговых заведений. Почти все владельцы уже освободили помещения; после реконструкции им собирались предоставить более обширные площади на весьма выгодных условиях — негоже лишать жителей приятных мелочей, таковыми вовсе не являющимися: скажем, мороженого, которым угощал их в детстве отец или даже дед.

И всё же до этого было далеко, находиться в заводском здании было опасно, и Васильев лишь подивился, что кто-то осмелился остаться, да ещё и работать в столь поздний час.

Он сощурился от зеленоватого цвета забавной вывески, гласящей _«Гадальные системы»_

Под мерцающими неоновыми буквами висела аккуратненькая медная табличка со слоганом:

МЫ

ДОГАДЫВАЕМСЯ

ЧТОБЫ ВЫ

ДОГАДАЛИСЬ

311040000 КВАРТ

Впрочем, антикварную вывеску оттеняла вполне современная стальная дверь приличной толщины, выкрашенная в приятный бирюзовый цвет. Три невысоких деревянных ступеньки резко выделялись на фоне стены своим плачевным состоянием: все они были гниловаты, а верхняя вообще подломилась с одного краю, очевидно, не выдержав веса двери.

Балансируя на досках, второкурсник добрался до крыльца и огляделся в поисках звонка или хотя бы дверного молотка. Утопленная в поверхность двери кнопка обнаружилась прямо над замком. Васильев немножко поразмыслил и нажал её. Раздался мелодичный «динь-дон». Вскоре за дверью что-то переливчато зазвенело, как будто бы кто-то уронил коробку гвоздей. Впрочем, звон тут же прекратился, и негромкий голос произнёс:

- Входите, пожалуйста!

После поворота ручки дверь открылась на удивление легко для своего размера. Васильев вошёл и тут же зажмурился от света, неожиданного по двум причинам — во-первых, из-за естественной реакции расширенных ночной прогулкой зрачков, но прежде всего потому, что интуитивно ожидал некоего уютного мистического полумрака. Моргнув ещё несколько раз, он различил стоящий прямо перед ним офисный стол, кресло и клерка, сидящего в нём. Позади клерка виднелись высокие книжные полки — впрочем, даже прищурившись, Васильев не смог понять, что именно на них стояло, так как все книги имели одинаковый зелено-золотой переплёт и различались лишь номерами.

Подошедши к столу, он вновь прищурился (лампы люстры были очень яркими, да к тому же она висела прямо в середине помещения), но на этот раз уже окончательно привыкнув к освещению, всмотрелся в клерка.

Невысокий аккуратный мужчина в жилетке и галстуке поднялся с кресла и, поправив очки, несколько заискивающе протянул Васильеву руку:

- Пётр Иванович, старший консультант «Гадальных систем»... можно (тут он окончательно сконфузился) просто Пётр.

- Васильев, можно просто Васильев, — улыбнувшись, ответил студент, обрадовавшийся формальностям после всё-таки иногда чересчур свободного духа университетского братства.

Консультант, кажется, был слегка застигнут врасплох неожиданным гостем. Васильев решил, что, вероятнее всего, фирма доживает последние дни перед переездом, но всё-таки решила оставить одного дежурного. Наверняка тот холост, заняться дома ему нечем, вот он и согласился подежурить. Студент внутренне поморщился, на момент представив, что оказался на месте клерка.

- Вас интересует что-то конкретное, господин Васильев, или Вы зашли... посмотреть? - с небольшим промедлением спросил Пётр, и Васильев с удивлением обнаружил, что, собственно, он, собственно, не знает, что сказать: не будешь же рассказывать эксплуататору человеческих глупостей, пусть и ненавязчивому, историю с экзаменом.

- Да я, собственно... — неопределённо выразился Васильев, и сделав неопределённый жест в сторону книжных полок, умолк.

- Понимаю... посмотреть, а если что-то понравится, то и приобрести? - улыбнулся клерк.

Васильев слегка смутился и подошёл к книжным полкам. Пётр одобрительно указал на книги, и он взял какой-то томик. Васильев ожидал увидеть либо очередной эзотерический трактат, либо репринт каких-то старинных книг — в конце концов, на чём ещё мог зарабатывать этот магазинчик, как не на желаниях узнать результат сессии (или, проще говоря, оправдание для пирушки перед экзаменом), или на копиях пособий позапрошлого века, которых в библиотеке, как ни крути, вечно не хватало — а работать с ними всё равно удобнее, чем с электронными. Вместо этого страницы были заполнены формулами, практически без слов, кроме «допустим...», «очевидно, что» и прочими словечками из разряда тех, что заставляют думать каждого студента-математика о собственной никчёмности. Кое-какие познания у Васильева, впрочем, имелись, и, приглядевшись, он спросил:

- Теория вероятностей? Но это даже не учебник, а какие-то расчёты...

Пётр, на сей раз уже, кажется, хотел сказать что-то резкое, но всё-таки одёрнул себя и спросил:

- А как Вы думаете, чем занимается наша компания, и что мы продаём?

Васильев неуверенно ответил:

- Ну... наверное, прикидываете шансы разных событий, работаете с вероятностями.

Клерк поднял очки и вгляделся в Васильева. В карих глазах виднелся слабый отблеск огней люстры. Помолчав, он сказал:

- Мы не работаем с вероятностями. Мы им приказываем.

Заметив, что Васильев стоит на месте и никак не реагирует на его слова, клерк подошёл к нему и показал на небольшую комнатку без двери, находившуюся слева от стола.

- Хотя Вы ничего не собираетесь приобретать, я всё-таки рискну предложить Вам чаю. На улице уже нежарко...

Васильев очнулся от секундного транса. Всё разом навалилось на него. Бессонные ночи, прогулка, а вот теперь — какая-то неожиданная бюрократия, да ещё связанная с математикой, которую он скорее терпел, чем любил. Это действовало на нервы, однако чаю выпить хотелось.

Он улыбнулся Петру и пошёл за ним в комнатку. Здесь обстановка была менее формальной. На полу лежали стопки книг, на сей раз вполне обычных, настольные игры, а приглядевшись, Васильев различил раскладушку, торчавшую за шкафом. Видимо, Пётр иногда и спал здесь, впрочем, никакого запаха он не чувствовал. Сев за квадратный столик, Васильев с удовольствием обхватил предложенную ему кружку обеими руками. От постоянного переписывания грамматических форм у него в последнее время начинали ныть суставы, а тепло фарфора быстро вытягивало эту боль. Отхлебнув чаю, Васильев с удовольствием откинулся на стуле. Напиток был хорош. Он не ожидал, что ему не предложат вездесущий пакетированный чай, как следовало бы ожидать по кухоньке с облезшим электрическим чайником, видавшей лучшее микроволновке и крохотной плитке.

Пётр задумчиво крутил стакан в руке, так и не налив себе чаю. Заметив, что Васильев с ожиданием смотрит на него, он закинул ногу на ногу и заговорил:

- Видите ли, наша компания занимается анализом и производством информации. Подразделение, в котором работаю я, изучает, насколько точной может быть интуиция. В конце концов, механизм её работы до сих пор не ясен даже приблизительно. Часть нашего руководства придерживается того мнения, что прогнозы касательно чего-то действительно важного для человека, которые тот делает в особых условиях, способны... конечно же, не повлиять на реальность, но существенно изменить его подход к проблеме. Думаю, Вы знакомы с трудами Пенроуза?

Васильев молча кивнул. «Новый ум короля» завораживал его в детстве, до того самого момента, когда отец, посмеиваясь, сказал ему, что мозг слишком тёплый для квантовых эффектов.

Пётр продолжал:

- Разумеется, мы знаем о всех возможных препятствиях. Однако так уж случилось, что компания несколько неожиданно для себя выиграла грант по этой теме. Близится конец года и пора — тут он вздохнул — сдавать отчётность. Слушайте, раз Вы попиваете наш чай в ночи, вместо того, чтобы готовиться к экзаменам, может быть, подсобите немного, а?

Васильев поставил кружку, только для того, чтобы иметь возможность растерянно развести руками:

- Я знаю теорию вероятностей на самом базовом уровне, а квантовую механику...

- Нет-нет, всё намного проще, - улыбнулся Пётр. - Видите ли, раз Вы заглянули сюда, то у Вас явно есть какое-то желание узнать что-то, что будет потом... но узнать Вы этого никак не можете. А хотелось бы. У нашей компании есть и лотерейный отдел, и даже собственный ипподром, но здесь мы сделали именно то, что подходит именно студентам. Так что?

Студент смущённо ухмыльнулся:

- Наверное, я уже не первый с такой проблемой. Скоро экзамен, учить ужас сколько, боюсь не успеть и потерять стипендию.

Пётр каким-то образом тут же потерял всю свою живость, снял ногу с ноги и вновь стал похож на скучающего бюрократа и, порыскав в ящике столика, достал толстый договор и печать. Старательно послюнив палец, он отсчитал последнюю страницу, расписался сам, дыхнул на штамп и шлёпнул на бумагу.

Васильев смотрел на него чуть ли не с открытым ртом. Конечно, его родители ещё застали все эти бумажные процедуры, но его ровесники были знакомы с ними в основном по играм и фильмам — биометрия давно заменила всю эту ненужную и ненадёжную волокиту.

Пётр посмотрел на него и спросил:

- Ознакомляться с текстом договора будем?

Что-что, а уж то, что договоры нужно читать до конца, Васильев знал. Как-то раз он с другом играл в сетевой квест по двадцатому веку, и не дочитав контракт, потерял всё своё игровое имущество. Столько лет прошло, а за редкий шлем до сих пор обидно.

Он взял увесистый ворох листов и начал просматривать их. Ничего особенно подозрительного не было видно. Оплату устанавливал сам клиент. Компания обещала максимально увеличить вероятность желаемого события, в случае, если «результаты вышеупомянутого гранта будут в полной мере признаны научным сообществом в течение трёх лет после окончания выплат». Формулировка звучала весьма размыто, да Васильев и не принимал всерьёз гипотезу о том, что его прогнозы могут на что-то повлиять. Однако всё происходящее позабавило его — почему б не помочь коллегам, исследователям закрыть год? Он достал ручку из кармана куртки, и расписался. Попутно в его голове мелькнула мысль о том, что пора бы поменять ручке картридж, однако на подпись его хватило. Отдав Петру договор и забрав свою копию, Васильев спросил:

- А что теперь?

- Теперь... пожалуйста, дайте мне ту сумму денег, которую посчитаете нужной и расскажите, что бы Вам хотелось узнать.

Васильев передал ему какую-то монетку, которую клерк не глядя опустил в карман жилетки, и кратко рассказал суть проблемы.

Пётр вновь положил ногу на ногу и, скрестив пальцы, спросил:

- Значит, проклятий сто, а в билете их будет два? Вы точно успеете подготовиться к этим двум заданиям? Это важно, подумайте хорошенько.

Студент задумался и решил, что за оставшийся день он как-нибудь да наскребёт информацию в библиотеке. В конце концов, хуже не будет. Помолчав, он сказал:

- Да, успею. От меня ещё что-то требуется? Честно говоря, я предпочитаю высыпаться перед экзаменом.

- Если не очень сложно... не могли бы Вы показать преподавателя, который будет принимать экзамен?

Васильев вновь ухмыльнулся, но уже вовсе не виновато:

- Вы что, думаете, что сможете заста..

Пётр с вздохом поднял взор к потолку:

- О, бессмертные боги! Это нужно не мне, это нужно Вашему подсознанию! - и уже, помягче, добавил:

- Ну Вы понимаете... согласно теории.

Васильев достал телефон и показал Петру фотографию с университетского бала. Профессор, как всегда, сидел в уголке, со своим ассистентом, который, как говорят, в последнее время ходил весьма недовольным — его прошлый руководитель постоянно ездил на международные конференции, а этот же искренне считал, что симпозиумы и прочие научные мероприятия являются формой проклятия.

Пётр хмыкнул и сфотографировал снимок. Затем произнёс:

- Три и пятьдесят четыре.

Васильев ошарашенно поморгал (свет вновь начинал давить на него):

- И всё?

Клерк устало взглянул на него и зевнул, прикрыв рукой рот:

- Ну что мне Вам, столоверчение устраивать в такой час? Честно признаюсь, я его сюда вместо кухонного перетащил... не снимать же скатерть и наш чайник, - и кивнул на столик, за которым сидел Васильев. Поверьте, сработает не хуже. Простите, я уже тоже порядком подустал. Удачи!

Васильев попрощался и поплёлся домой. Вроде бы третье проклятье было простым, а вот пятьдесят четвёртое было графическим... но об этом можно подумать будет уже завтра. Он без особых приключений добрался до своей комнаты, немного взбодрившись от прохладного воздуха, решил, что заснёт не сразу, но очень ошибся.

Глава 3 (в процессе)

Проснувшись, Васильев некоторое время лежал на животе, приоткрыв лишь один глаз. Ему почему-то казалось, что поток информации с утра нужно контролировать особенно тщательно. Разумеется, это было ненаучным безумием, но студенты и правда редко носили очки — разве что модные. Внутреннее исследование показало, что положительный эффект в основном приносят длительные прогулки и хорошая библиотека, позволяющая не ломать глаза у дисплеев.

На самом деле библиотек было несколько, и хотя формально они находились в одном здании, обстановка и жизнь в их корпусах различались весьма сильно. Первокурсника можно было определить по фразе «я пошёл в библиотеку», второкурсник непременно добавлял её название, а старшие курсы отмечали и день недели, или иной признак. Так, святоотеческая библиотека была недоступна по средам и пятницам, а биохимический отдел наглухо закрывался 24 сентября. Впрочем, причины этого были вполне понятны, описаны в правилах и ясны каждому.

Так было не всегда.

Часть департаментов библиотек возглавляли профессиональные библиотекари, в силу своего профессионализма не любящие читать, и от того содержавшие своё хозяйство в полном порядке.

Иные же библиотеки являлись синекурами для профессоров, не слишком-то любивших преподавание и род человеческий в целом. Университет предлагал им место с условием подбора редких книг. Студентов профессоры по-прежнему не любили, но теперь приходилось придумывать изощрённые библиотечные уставы, защищающие книги от студентов, а помещение — от посетителей. Лучшие образчики издавались в особом журнале и уходили в лабораторию ксенопсихологии.

Так, глава библиотеки оккультизма, куда направлялся Васильев, требовал сдавать задолженности стихотворными отрывками, к счастью — не всегда на древних языках. Впрочем, неделя немецкого стала для Васильева сущим адом: он был должен библиотеке три книги. Вызубрив Шиллера, он жалостно говорил соседу, что он никогда не отделается от вкуса отделяемых приставок на своем языке.

Библиотека оккультизма была доступна круглосуточно и представляла собой светлое двухэтажное помещение, заставленное партами. Профессор Самсонов, заведующий библиотекой, не любил неаккуратности, шума и полумрака. Пожалуй, только здесь и горели все лампы в любое время суток. Самсонов уходил довольно поздно, а основное время посвящал сочинению рецензий на книги. Пока он дошёл до 16 века, но потом дело резко застопорилось, и он начал с 21 века, пойдя в обратном направлении. Он делил всё в своей жизни на три категории:

1. Читать.

2. Не читать.

3. Сжечь.

К сожалению, когда Васильев. подошёл к столу Самсонова, то наткнулся на взор, явно относящий его к третьей категории.

– Добрый день, Леонид Алекс..

Профессор недовольно прервал его:

⁃ Да-да, отдавайте мне всё, что есть и идите себе.

Васильев ошарашенно уставился на фигурку в кресле:

- Отдать что?..

Самсонов, кривя губу, откинулся назад и ответил:

⁃ Ну как же. Последний раз вы появлялись в библиотеке в самом начале первого курса, когда я работал в другом месте. Прошло два года, и вот вы снова здесь. Оккультизм вам не интересен, тайны вам не интересны, вы любите — профессор вновь скривился — когда ясность. Ясно, что на первом курсе вы взяли какую-то популярную книжонку, ничего в ней не поняли, а под конец года решили… как это сейчас говорят? Ах да… упорядочить реальность, и вернуть книгу на место. Сдавайте её, и дело с концом.

Васильеву не везло с пониманием. Ещё в детстве, когда он придумывал сказку, или врал, что не делал чего-то, ему верили искренне и моментально. Когда же он говорил правду, то к ней относились недоверчиво, что заставляло его смеяться и вело к ещё большему конфузу.

Но сейчас, услышав эту тираду, не имеющую никакого отношения не только к реальности, но и к тому, как она могла бы развиваться, Васильев почувствовал невероятную скуку.

Посмотрев на Самсонова, студент заметил:

- Вообще-то я хотел взять кое-какой журнал по папирологии, если, конечно, это до сих пор разрешено правилами.

Профессор прицокнул языком, помолчал и снова взглянул на Васильева.

-Приятно иметь дело с понимающими людьми… — пробормотал он.

-Интересует что-то конкретное?

Васильев деловито попросил номер_ Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik_ за 1991 год, быстро пролистал его, найдя короткую статью с фотографией. Переписав из неё пару строчек себе в записную книжку, он вернул журнал Самсонову. Тот едва заметно пригладил обложку и слегка улыбнулся:

-Заходите как-нибудь. Вдруг вам здесь понравится.

Васильев сухо попрощался и закрыл дверь за собой, с облегчением чувствуя, что его зрачки наконец-то расширились.

До экзамена оставалось ещё шесть часов. Васильев любил вечерние экзамены, которые проходили как-то особенно уютно. Этому способствовали толстые стены университетских помещений, плотно отрезающие студентов от внешней среды. Закат придавал происходящему ощущение чего-то неофициального: похода в театр, вечерней прогулки — одним словом, праздника. Даже всхлипывания отличников и отличниц, получивших не совсем идеальную оценку, звучали как-то душевнее, чем это было бы при утреннем свете.

Возвращаться в комнату не было смысла, и Васильев отправился в кафетерий. Он достаточно спокойно воспринимал происходящее. Вероятнее всего, цифры Петра ничего не означали, даже если он не хотел лгать.

Вторкурсник вздохнул. Если ему попадётся любой графический вопрос, кроме пятьдесят четвёртого, стипендии ему не видать. Да, его греческого хватит на то, чтобы перевести простое текстовое проклятие, но изображения могли разгадать, как правило, лишь те, кто брал себе курс древневосточных языков, или специализировался на истории Финикии и Карфагена.

Взяв кулебяку и чай, он сел за столик и уже было разложил карточки с проклятиями, как на второй стул плюхнулся Симаков, что заставило Васильева поморщиться. Он не любил обсуждать результаты экзамена после экзамена, но обсуждать экзамен за несколько часов до него было какой-то особенной формой самоистязания.

Симаков, сын иллюстратора энциклопедий по истории, обожал беседы об экзаменах. Он не любил готовиться к ним, да и зачем? Обладая превосходной фотографической памятью, унаследованной от отца, он просто распечатывал максимально большое количество страниц из архивов, раскладывал их на полу и смотрел на них сверху. Этого хватало. Впрочем, Симаков, сдав экзамен, на какое-то время становился превосходным, остроумным собеседником, посиделки с которым всегда вспоминались с удовольствием. Сейчас же основной задачей Васильева было спасти свой разум от подробностей Симакова, а свои карточки — от его кофе, который тонкой струйкой стекал из термоса и пачкал стол.

Прихлебывая из термоса, Симаков взбудораженно спросил:

⁃ Ну что, слышал, сколько в этом году сдают проклятия продвинуто?

Васильев жевал кулебяку и смотрел на карточки, потому лишь слегка угукнул. Конечно, Симакову в его нынешней фазе не требовалась иная обратная связь. Его соседи поговаривали, что он не заметит, если его собеседником будет старинный граммофон — главное, чтобы шипел не так часто, да выдавал «ммм», и «ого» с нужной частотой. Васильев как-то раз специально убедился в этом. Это привело к печальным последствиям: отныне Симаков искренне считал, что Васильев — самый преданный из его слушателей.

Листая карточки, Васильев кивал головой, совершенно не замечая болтовни Симакова, пока не различил в монотонном жужжании что-то любопытное.

Симаков допил кофе и, слегка выстукивая по крышке термоса пальцем какой-то на редкость немелодичный ритм, радостно гудел фразу, обрывок которой и захватил подсознание Васильева, обычно никогда не отвлекавшегося на совсем уж ерунду:

—... и вдвоём и отметим!

Васильев, слегка удивившись, потянул карточку за уголок и спросил:

— Отметим, прости, что?

Симаков расплылся в улыбке:

— Ну как же! Сдадим с тобой эти дурацкие проклятья, раз нас всего двое — результаты сразу, надбавка к стипендии сразу!

Или ты хочешь с соседями? — поспешно спросил он, заметив, как остановился взор Васильева.

Васильев вздрогнул, и механически ответил, что лучше, конечно, с ребятами, но застыл он не поэтому. Два человека! В огромной, пустой аудитории. А их — тоже двое, несмотря на позднее время, профессор наверняка потащит за собой зевающего ассистента, который в былые времена мог блаженно завтракать в четыре часа дня.

Не то что бы Васильев отчаялся настолько, чтобы попробовать списать — это было просто стыдно, да и ненужно, но его душу сладкой грустью согревала сама возможность списывания — мог списать, а не стал!

Когда грех нельзя совершить по техническим причинам, то и хвалить-то себя не за что. Он не сомневался в том, что Симаков сдаст экзамен. И почти уж не сомневался в том, что провалит его. Васильев вдруг на секунду почувствовал себя ожившей формулой, физическим воплощением события «не сдал».

Вздохнув, он поправил карточку, а затем, сложив их все в коробочку, подвинул к себе журнал. Слова он уже выучил настолько хорошо, насколько мог, да и смотреть на них уже не хотелось — оценку сейчас определяло совсем иное.