Они не такие, как мы

Опять эта кожа

Мы с Серёгой и Ромой сошли с поезда на платформе, побитой временем и жизнью, в районном центре Кунья Псковской области. Ехали мы в деревню, затерянную среди лесов и озёр, в старый дедовский дом, с мыслью провести несколько дней вдали от города. С собой взяли минимум на два-три дня в расчёте найти что-нибудь из припасов на месте.

Было раннее утро, в небе ни облачка, день обещал жару.

На пустой площади у старинного вокзала подождали минут десять, пока подъехал местный таксист, вызванный по номеру с бумажки, приклеенной к столбу. Видавший виды «Ларгус» принял нас и рюкзаки. Навигатор показал сорок минут пути.

— Дорога там дерьмовенькая, — сходу сказал водитель, бодрый мужик лет шестидесяти. — Потрясёт.

— Знаю, — кивнул я с переднего сиденья. — Ничего же не меняется в стране.

Зря я это сказал. Мужика понесло. Нечасто в глубинке встретишь такого яростного критика действительности: досталось правительству, местной власти, погоде, природе и высшим силам. Делал он это с юмором, даже изысканно. Рома и Серёга сзади то гоготали, то с серьёзным видом поддакивали. Я помалкивал, только обронил, что в этих местах не впервой, в детстве каждое лето гостил у деда с бабкой.

Где-то на середине монолога водитель коротко глянул на меня, вбок, и замолчал на полуслове. Несколько секунд было слышно только, как подвеска стучит по камням. Потом он заговорил снова, но тише, будто что-то прикинул про себя и решил не болтать.

Плешивый асфальт сменился грунтовкой, грунтовка гребёнкой. Дядька топил в пол.

— Больше скорость — меньше ям, — сказал он уже буднично.

Высадив нас по нашей просьбе на окраине деревни, он пожелал хорошего отдыха и напоследок посмотрел так, как смотрят не со злостью и не с насмешкой, а с сожалением. Захлопнул дверь и уехал, не оглядываясь.

Мы пошли пешком. До дедовского дома нужно было пройти по главной улице, повернуть направо после сельского магазина и немного углубиться. Среди разросшихся садов стояли унылые домишки, одни с забитыми окнами, другие с открытыми. Жизнь здесь была: дачники, да и местные ещё держались. С местными мы и столкнулись сразу за магазином. На узкой пыльной дорожке стояли три старухи и разглядывали нас. Одну я сразу узнал.

Тётя Лариса была соседкой моих стариков. Последний раз я видел её пять лет назад, и за это время она переменилась, причём не в худшую сторону. Разменяв восьмой десяток, выглядела она не старше шестидесяти. Её подруги, к слову, тоже.

Мы поздоровались. Тётя Лариса меня не узнала, что неудивительно: из юнца я стал бородатым мужиком.

— Тёть Ларис, здравствуйте. Это я, Антон.

Она прищурилась. Делала это как-то слишком долго, будто не столько смотрела, сколько принюхивалась.

— О, — улыбнулась она. — А я думаю, кто к нам приехал. Антон. Ну здравствуй.

— Это мои друзья. Мы на выходные, может чуть дольше. Порыбачим, отдохнём.

— Это всегда пожалуйста, — закивала она.

В домашнем халате, без платка, с короткой стрижкой и крашенными в тёмный каштан волосами она смотрелась живой и бодрой. Подруги выглядели так же, будто у всех троих был один образ. Третья стояла чуть позади и смотрела на меня не моргая. С того момента, как мы поздоровались, и до того, как мы прошли мимо, она не моргнула ни разу.

— За домом смотрю посильно. Двор зарос, сарай покосился, крыша прохудилась.

— Спасибо. Поправим. Дядя Витя как?

— Схоронила Витю, — не переставая улыбаться, сказала она. — По осени ещё. Сгорел быстро.

И коротко, почти незаметно втянула носом воздух. Не в мою сторону и не в сторону парней, просто в воздух, будто что-то проверила. Лицо не изменилось.

— Мне очень жаль, — выдавил я. Парни молчали. — Ну, мы пойдём устраиваться.

За спиной одна из подруг тихо засмеялась. Не весело, а как-то по-птичьи, коротко и отрывисто.

— Странная бабка, — сказал Рома, когда мы отошли. — Деда схоронила и так радостно об этом.

— Спокойная семья была. Он и не пил, сколько помню. Может, болел долго, мучился, вот и радуется.

— Будем считать, что так, — подытожил Серёга.

Я обернулся. Три старухи стояли на том же месте и смотрели нам вслед.

Дом стоял, как храм в джунглях, только вместо лиан его душили одичавший виноград и трава в человеческий рост.

— Мотокосы тут, понимаю, не найдём, — усмехнулся Рома.

— Косой скошу. В сарае есть.

— В том, который покосился и с дырявой крышей?

— Ну.

Дед построил дом в пятьдесят девятом и при жизни пару раз ремонтировал. Двадцать лет, как деда не стало, а дом стоит как есть и потихоньку дряхлеет. Моя мечта приехать и навести порядок так и не сбылась, и хорошо, что хоть на разведку выбрался, да парней подбил. Некогда дом был светло-зелёным: крытая терраса вместо сеней, за ней чулан, дальше три комнаты, одна большая с печью и две поменьше. Внутри всё сохранилось: кровати, диваны, серванты с посудой, шкаф с постельным бельём, бабкин угол с потемневшей иконой и сухой вербой.

Рома пошёл разгребать летнюю кухню, чтобы сообразить хоть какой-то еды, по факту тушёнку с картошкой. Я нашёл в сарае косу и взялся за двор. Серёга остался по дому.

За три часа мы расчистили пространство, сняли ставни, проветрили. Серёга даже проверил печь: тянула хорошо.

Сидели на летней кухне, под привезённый виски уплетали картошку. Скрипнула калитка. На нас смотрели двое, парень и девушка лет двадцати пяти, симпатичные, одетые почти по-пляжному. Шорты, купальник.

— Привет, ребят. Мы соседи ваши.

— Раз соседи, проходите, — сказал я, уже поддатый.

Они сели за стол. Парень интеллигентного вида, девчонка приятная.

— Выпьете? — Рома поднял бутылку. — Стаканы есть. И ещё пузырь.

— С удовольствием, — отозвалась девушка.

Запах скошенной травы, птицы, потрескивание поленьев в приоткрытой печке. Мы выпили, разговорились. Ребята сказали, что из Питера, что здесь дача, увидели дым от нашей печи и пришли знакомиться. В доме остались ещё две подруги, а к вечеру подъедут двое друзей, уехавшие с утра на рыбалку.

— А вы надолго, Антон? — спросила девушка, поднимая на меня глаза.

Я хотел ответить и запнулся. Я ей не представлялся. Её друг Паша представился, Серёга, Рома, она сама — Таня. А я? Я вроде не успел. Я вообще говорил только с Пашей.

— Да так, на пару дней, — сказал я, глядя на неё.

Она улыбнулась, будто не заметила паузы.

— А поймают? — ухмыльнулся Рома про рыбаков.

— Поймают, — уверенно сказал Паша. — Не сомневайся. Приходите к вечеру на уху, недалеко. По музыке найдете.

А я засомневался. Мы собирались в аскезу, а на второй час уже приговорили два литра крепкого и собираемся по вечеринкам.

Таня знала моё имя.

Рома радостно закивал.

— Я, наверное, пас, — сказал я. — На сегодня хватит. Завтра дом разгребать.

— Да ладно тебе, Тох, — хлопнул по плечу Серёга. — Сегодня тусанём, завтра как штык.

— Ты на себя посмотри.

— Да хорош. Чего смотреть? Всё в норме.

— Само собой идем, — вклинился Рома. — Чего ты, Тох? Что за выкрутасы?

Я сопротивлялся недолго.

— Да какие выкрутасы. Пойдём, так вместе.

— Вот и хорошо, — заулыбался Паша, поднимая стакан.

Они засобирались. У калитки вышла заминка: Паша ушёл вперёд, а Серёга остановил Таню и о чём-то перебросился с ней парой слов. Она что-то сказала ему на ухо. Он кивнул, не улыбаясь.

Новые знакомые ушли.

Я откинулся на спинку шатающейся скамейки и смотрел в небо. Эйфория подходила к концу, и дальше либо спать, либо куролесить.

— Зачем мы набухались днём, с ходу? — сказал я вслух.

Рома залипал в телефон. Серёга подошёл со своей темой.

— Слушай, Тош. Таня не его телка. Она типа его сестра.

— И?

— Ничего такая, а. Пойдём на их тусу. Разок. Может, на рыбалку зацепимся. Собирались же.

— Сказал же, пойдём. По-хорошему, сходить бы сначала посмотреть на их дом.

— Какие-то подозрения?

— Резко как-то всё. Навязчиво. Не люблю…

— Тебе везде мерещится. Иди поспи.

Мы с Ромой поспали. Серёга нет. Пока мы валялись, он в каком-то кураже разобрался в бане, натаскал воды, убрал скошенную траву и, когда мы выползли на свет, колдовал с молотком над скамейками.

— Красавчик, — хрипло сказал Рома. — В хозяйстве тебе цены нет.

— Да ну вас.

Рома долго, по-лошадиному, пил колодезную воду прямо из ведра, которое Серёга поставил на табуретку у крыльца. Я последовал примеру. Серёга на нас не смотрел, бил молотком ровно, как метроном.

Потом поели, прибрались. Я развесил на заборе одеяла, Рома топил печь, Серёга продолжал работать во дворе. Солнце клонилось к закату, жара переходила в душный вечер.

— Сполоснуться бы, — сказал Рома.

— За баней душ, работает. Вода ещё не нагрелась, — сказал Серёга.

— Когда ты всё успеваешь?

— Когда делаю.

Вода была, мягко говоря, прохладной. Серёга мылся последним и, по-моему, дольше всех.

Со стороны полей, с окраины деревни, ударила громкая музыка. Так мы поняли, что вечеринка началась.

Рома прихватил последний литр, и мы пошли на звук. Музыка стала тише, потом стихла совсем, словно сделала своё дело и больше была не нужна. Мы прошли по деревенской улице и остановились у калитки. Я не сразу узнал дом. Только стоя у забора, сообразил, на что смотрю.

Дом Ефимихи. Место с дурной славой ещё в моём детстве. Мальчишками мы пробирались к заросшему забору и подглядывали за старухой, которую в деревне считали ведьмой. Потом она померла, говорили, в жутких муках. Бабушка рассказывала, что нечистый долго терзал её на смертном одре, а после с хохотом уволок душу через печную трубу, и печь без дров и огня дымила ещё три дня после. Зайти и потушить никто не решился.

Парням я ничего не сказал. Дом с тех пор изменился: вычищен, покрашен в синий, белые рамы, двор расчищен. Один вопрос: кто нынешний владелец? Не эти же дачники привели его в порядок.

У калитки, бампером в забор, стоял серебристый Амарок. В открытом кузове удочки, мешки, коробки, ящик пива. Двор выходил прямо на поле, домов по бокам не было. Уединённее места не придумать. Немудрено тут стать отшельником. Или ведьмой.

Навстречу вышла девушка в коротких шортах, короткой футболке, с короткой стрижкой. Мы застыли.

— Привет, ребят. Не стесняйтесь, Паша сказал, что придёте. Меня зовут Лариса.

Имя ударило раньше, чем я успел понять почему. Тётя Лариса там, у дедовского дома. Эта здесь, молодая. Совпадение, и только. Но внутри что-то сжалось.

Она подошла к машине и потянулась в кузов. Серёга не растерялся.

— Привет, привет. — Он схватился за ящик пива. — Чего ты сама таскаешь?

— Сил хватит. Но спасибо.

Лариса показалась мне до боли знакомой, хотя раньше я её не видел. Она пошла вперёд, кивнув нам следовать.

— Ничего тут тёлки, — шёпотом сказал Серёга. — Одна симпотнее другой.

Лариса, казалось, услышала и обернулась, широко улыбаясь. Зубов в улыбке было как-то слишком много, ряд уходил далеко за край губ. Она отвернулась, а я списал на игру света.

Во дворе всё было как надо: газон, мангальная зона, большой стол под крышей, каркасный бассейн. На крыльце сидел Паша с пивом. У мангала стояли двое загорелых парней, один накачанный, темный, второй худой блондин. В воздухе висел запах жареного мяса и копчёной рыбы.

Снова заиграла музыка, громко. Блондин радостно закричал, я вздрогнул.

— Отлично, что пришли! — заорал Паша. — Тань, сделай потише!

Музыка стихла. Какой-то пси-транс. Паша выглядел намного пьянее, чем днём.

— Солнце садится, а мы готовы! Ставь ящик там. Идём, познакомлю.

Качок назвался Андреем, блондин Витей. Я задержался на нём взглядом на секунду дольше, чем надо. «Сгорел быстро», сказала утром тётя Лариса. Витя. Я отогнал это.

Рома презентовал Паше литр.

— Ну тогда бахнем. — Паша принёс стопку бумажных стаканов. — Не обессудьте, посуда только такая. Потом сжёг и всё.

— А девушек звать будем? — спросил Серёга.

— Успеют, — улыбнулся Андрей. При всей брутальности он оказался милым парнем.

Паша стоял чуть ближе, Витя и Андрей за ним по обе стороны. Мы чокнулись, выпили. Новые знакомые заговорили наперебой про рыбалку, спиннинги, две недели в деревне. Я не вступал в разговор и, слушая Андрея, сдвинулся на шаг в сторону. И на этот шаг его голос стал чужим. Не громче и не тише, а другим: слова шли с той же интонацией, но я не понимал ни одного, будто кто-то говорил его ртом на языке, которого я не знаю. Я глянул на Рому и Серёгу. Они внимательно слушали и кивали.

Я шагнул обратно. Андрей говорил про проходимость тачки. Я поднял глаза и встретился взглядом с Пашей. Он смотрел на меня в упор и ухмылялся.

Это длилось мгновения.

— Ну чего, извольте к столу, — сказал он. — Девчонки накроют.

Из дома одна за другой вышли девушки и быстро накрыли: овощи, мясо, рыба. Наш виски кончился, и дальше пили вино из глиняных кувшинов, терпкое, в меру сладкое, после третьего стакана оно казалось прекрасным. После каждого глотка во рту оставался привкус, не кислый и не травяной, что-то другое, чему я не мог подобрать имени. Я списал на ягоды.

Сашу представили между делом. Светленькая, стройная, симпатичная, она невзлюбила нас сразу, всех троих: глянула исподлобья, поздоровалась сквозь зубы и села на угол стола, подальше. На запястье у неё, когда она отводила волосы, я заметил старый тонкий шрам, бледный, как от верёвки.

Темнело медленно, по-июльски. Решили разводить костёр. Вино лилось рекой. Я уже флиртовал с Ларисой, выяснив у Паши, что здесь каждый сам по себе. Серёга пристроился к Тане. Никто из местных парней не обращал на это внимания, скорее наоборот, Паша во всеуслышание предлагал не теряться.

Вспыхнуло пламя, сдобренное горючкой, двор осветился неровным светом. Лариса прильнула ко мне. Я уже представлял ход вечера. Главное, не вырубиться раньше времени.

Вокруг костра прыгали раздетые по пояс Андрей и Витя.

— Дикари, честное слово, — сказала Лариса.

Я улыбнулся и посмотрел на них ещё раз. Дикарями они не были. Вокруг костра плясали двое. Чёрных, в шерсти, рогатых, и копыта глухо били в землю. Они визжали, а музыка обратилась в неистовую какофонию духовых и смычковых под гулкие барабаны, и звук этот шёл будто из-под земли.

— Антон! Антон, — пробился голос Ларисы.

Я посмотрел на неё, и музыка в тот же миг стихла до невнятного пси-транса.

— Ты чего? — Её зелёные глаза в отсветах пламени казались огромными.

— Всё хорошо, — сказал я.

И всё-таки посмотрел на костёр. Андрей и Витя сидели у огня и смотрели в него, каждый со своим кувшином.

— Где Рома? — спохватился я.

— Есть предложение, — раздалось над ухом. Паша.

— Где Рома?

— Да тут я. — Рома появился сбоку и по-дружески обнял Пашу за плечи. Только сейчас я увидел, насколько он пьян. Паша же, казалось, не опьянел с тех пор, как мы вошли во двор.

Подошла Саша с кувшином, больше прежних и чёрным как смоль.

— Вот и оно, — сказал Паша. — Сейчас пьём «кровь монаха» и едем купаться.

— Кровь монаха? — усмехнулся Рома.

— Название. Но с сюрпризом.

— Каким? — спросил я.

— Какой же сюрприз, если рассказать. До озера как раз доедем.

Я хотел спросить ещё, но Лариса подошла вплотную.

— Антош, всё хорошо. Я с тобой.

И поцеловала меня. Я поплыл.

Пили, стоя полукругом у костра, пока кувшин не опустел. Паша говорил тост, и тост как-то обернулся напутствием: я плохо понимал, но ясно слышал слова: путь, вера, кровь, ночь, зверь. Под хохот Андрея и Вити я совершенно сдался.

Погрузились в Амарок. Андрей за руль, Витя рядом, девчонки на заднее сиденье. Мы с Ромой, Серёгой и Пашей в кузов.

«А как же черти у костра?» — туманно думал я, пока нас трясло. Паша сидел на полу кузова, держась за борт, и смотрел на меня. В свете единственного деревенского фонаря и красных габаритов его улыбка была очень широкой.

Потом всё ускорилось. Мотор взревел, машина понеслась. Я впился пальцами в борт, понимая, что вот-вот вылечу. Кто-то закричал. Вокруг заухало, зашелестело, и я увидел: следом за машиной мчались чёрные твари с рогами и красными глазами, длинные языки свисали из пастей.

— Быстрее! — заорал я.

Остальным было всё равно. Рома сник и распластался за кабиной. Над нами летали огромные летучие мыши. Машина резко свернула, по кузову застучали ветки. Лес.

Потом, как и прежде, всё разом кончилось. Торможение, мотор заглох, тишина.

— Приехали, — сказал Паша. — Хорошо, что притих. Поорал ты знатно.

Он улыбнулся.

Я взялся за его руку и спустился на землю. Она была мягкой и чуть покачивалась. Цвета сделались ярче. Я прошёл мимо всех и уставился на воду, где отражалось светлеющее полуночное небо.

Костёр полыхал в человеческий рост.

Момент, когда я оказался голым, я пропустил. Я обнаружил себя смеющимся и обнимающим Ларису, тоже без одежды. Все были обнажены и плясали у костра. В воздух поднималась музыка, где ровно гремели барабаны, а трубы и скрипки выводили партии, которых разум не вмещал. Запел сильный бас, я обернулся. Андрей стоял спиной к огню и пел, держа двумя руками большой кубок. Саша наливала в него вино. Потом она поклонилась и повернулась к Роме. Тот покачивался и смотрел на неё не мигая. Она подошла вплотную, обняла его и поцеловала.

Лариса прижалась ко мне, и мы слились в поцелуе, долгом, который, казалось, не кончится никогда.

Что было дальше, я описывать не стану.

Время от времени Андрей подносил кубок, и все прикладывались.

А потом всё разом вывернулось наизнанку.

Я услышал крик Ромы и вскочил. Его держали Паша и Витя, Таня стояла перед ним с длинным кинжалом. Все трое разом обернулись в то, что я уже видел у костра во дворе, и захохотали хором. Я посмотрел на Ларису, которую всё ещё держал за руку. Рядом стояло существо выше меня, в чёрной шерсти, со светящимися зелёными глазами. Я выдернул руку из его лапы.

Рома кричал. Ему выкручивали руки, нож приближался. Я кинулся к ним. С другой стороны подскочил Серёга и толкнул одного из них в спину. Музыка смолкла. Остались хохот и сопение.

Серёга схватил Рому под руку и потащил, я побежал следом. На пути стояла Саша. Настоящая, не в чёртовом обличье.

— Бегите, придурки, — шепнула она, не двигаясь с места.

Мы ломанулись в лес.

Ветки хлестали по голому телу. Я спотыкался, падал, вставал, тащил за собой Рому. Он задыхался. За нами гнались: рычание, хохот, треск кустов.

— Сюда, — прошипел Серёга. — Там свет.

Мы сделали крюк по лесу и выбежали на дорогу, с которой видели костёр на берегу и машину. Бежали вдоль стены леса, подвывая от ужаса, и подвывали мы всерьёз, особенно когда с неба на нас упала стая летучих мышей. Я покатился по дороге, отбиваясь. Мерзкие холодные твари бились в лицо и в спину.

Рома отстал. Из леса, точно по нашим следам, выскочили трое. Они не торопились.

Вспыхнули фары, Амарок взревел. Пока я поднимал Рому, Серёга успел добежать до машины, завести её и правил прямо на нас. Как мы заскочили в кузов на ходу, я не знаю. Помню только их морды в красном свете задних фонарей: они бежали за машиной вприпрыжку, на козлиных ногах, и продолжали хохотать.

Серёга гнал. За одним из поворотов они остановились, потом исчезли. Мыши пропали, остались только те, что метались по кузову, я повыкидывал их. Стало тихо, только мотор.

Я прополз к кабине и заорал:

— Потише! Они отстали!

Серёга не слышал. Не слышал он и того, что я долбил кулаком по крыше. Он сидел прямо, обеими руками на руле, и ни разу не обернулся.

Он вырулил на главную улицу, не ориентируясь, но свернул в нужном месте и, уже притормаживая, въехал в угол сарая на краю дедовского участка.

Рома очнулся и выпрыгнул из кузова. В предрассветных сумерках я разглядел, что мы не только голые, но и в грязи и ссадинах, а на моих ступнях чёрная жирная земля и в ней клочья шерсти, чёрной, жёсткой, козлиной. Такой шерсти в нашем лесу взяться было неоткуда. Я очистил ноги о траву.

Заскочили в дом, задвинули засов и попадали без сил.

— Что это было? — спросил Серёга. Он смотрел на меня, не мигая и не дышал тяжело, как мы.

— Черти какие-то, — сухо сказал Рома и распахнул шкаф. — Тут была одежда.

В нижнем ящике нашлись дедовские и отцовские вещи, кому что подошло. Решили садиться в машину, гнать до райцентра и на первом поезде домой.

Парни выглядели иначе, чем прежде. И всё вокруг было каким-то ненормальным: цвета, звуки. Не до конца отпустило.

— Я, кажется, под кайфом, — сказал я. — Но давайте обсудим, что это было.

В окнах брезжил рассвет, краски тускнели, звуки становились обычными.

— Я будто провалился в темноту, — сказал Рома. — Как в космосе, среди звёзд, и везде эта музыка. А потом Саша. Я очнулся на траве голый, а она обнимает меня и шепчет: уходить вам надо, зачем вы пришли. И сунула мне нож. Вот. — Он вытащил из заднего кармана чужих штанов складной нож. — Не знаю, зачем взял.

— При всей неприветливости, она была на нашей стороне, — сказал я. — Почему сразу не сказала?

Рома пожал плечами.

— Мы убираемся или как? — Серёга утрамбовывал рюкзак.

— Да. Но, может, нам всё это привиделось?

— Мне ничего не привиделось, — ровно сказал Серёга. — Я, когда у неё копыта увидел, так ей засандалил по морде, что мама не горюй. Вся в шерсти, нос как у собаки.

— Это про Таню?

— Ага.

Он сказал это без злости и без страха. Как про погоду. И продолжал укладывать рюкзак.

— Странно, что нас отпустили, — сказал я.

— Не отпустили, — сказал Рома и кивнул на окно.

За стеклом, в саду, между развешанными на заборе одеялами, стояла тётя Лариса. В халате. За ней две её подруги. А за ними, на фоне светлеющего поля, что-то тёмное и высокое, чего там быть не могло. Они не шли и не ломились. Они ждали. Я понял, что они стояли там всё время, пока мы одевались и разговаривали.

Серёга встал и пошёл к двери.

— Серёга, — сказал я.

Он отодвинул засов, и дверь открылась сама. Тётя Лариса вошла в дом, как входят к себе. Я отступил к бабкиному углу, спиной к иконе, и услышал, что читаю «Отче наш», единственную молитву, которую знал. Мне показалось, что тут стало светлее, что они замедлились. Но я читал слова и знал, что веры в них у меня нет, и свет, если и он был, потускнел. Тётя Лариса пригнулась, неестественно выгнулась и схватила меня за ногу с такой силой, что я упал и ударился головой о половицу.

Последнее, что я помню, это Серёга. Он стоял у открытой двери и смотрел в поле.

Я открыл глаза. Сырость. Вонь. Темно, но вдалеке, за выступом стены, свет. Шаги. В дверном проёме человек, невысокий, тучный, как тень. Тень заговорила знакомым голосом:

— Ну что, Антошка? Как ты?

— Тётя Лариса? — выдавил я.

— Ну! Можно просто Лариса. Особенно после всего, что между нами было.

Я присмотрелся. Лицо в далёких отсветах казалось другим, моложе. И глаза, большие, зелёные. Я знал эти глаза.

Руки у меня были связаны за спиной. Она присела рядом на корточки. С её лицом и телом что-то происходило: оно то оплывало, то подтягивалось и делалось молодым, и обратно.

— Мало крови, — сказала она, не глядя на меня. — Вчера должно было хватить, если бы вы не убежали с озера.

Она помолчала, будто считала.

— Купала сегодня. До полудня надо, пока солнце в силе. Полдень пройдёт, и всё. Опять эта кожа. Опять эти кости.

— Вы убиваете людей, чтобы молодеть?

Она посмотрела на меня глухо, почти с жалостью.

— Не людей.

Я не нашёл, что ответить. Она подняла меня сильной рукой и повела. Подвал с высокими потолками, сухой пол и запах дохлых кошек. Из-за стены шла тихая монотонная музыка, та же, что на озере.

Большая комната, расписанная знаками, которых я не знал. Полукругом стояли фигуры в тёмных балахонах. В центре, в грубо нарисованном на полу круге, на коленях стояли Рома и Серёга. Рома, понурив голову. Серёга прямо.

Лариса поставила меня на колени рядом, прошла к стене, разделась догола, не стесняясь, и облачилась в балахон.

— Скорее, скоро полдень, — произнёс густой бас. Даже в капюшоне я узнал Андрея. Он стал меньше.

Старики в балахонах, а теперь это были именно старики, разом осевшие, сгорбленные, пошли по кругу, каждый со свечой, которую поднимали от пояса к голове. Они бормотали в такт музыке из блютуз-колонки, и, проходя мимо, не разговаривали друг с другом, а проговаривали каждый своё, как счёт, как молитву:

— …трое. На год хватит. Если до полудня…

— …кровь должна течь в кругу. Иначе не встанут…

— …опять эта кожа. Опять эти кости. Каждый год одно и то же…

— Тох, — шепнул Рома. — Нож в заднем кармане. Сашин. Попробуй.

В комнату набежало что-то дымчатое и тёмное, завертелось и обернулось стаей чёрных тварей с копытами. Длинные бороды волочились по полу. Они пошли хороводом вокруг стариков, в обратную сторону. Музыка стала громче, ритм чаще, а старики двигались на последнем издыхании.

Я нащупал рукоять. Двух неловких движений хватило, чтобы развернуть лезвие, упереть ручку себе в зад и водить верёвкой по лезвию. Нож был острый. Верёвка слетела. Так же, не меняя положения, я освободил Рому.

Серёгу я тронуть не успел. В руках одного из стариков сверкнул кинжал, твари завизжали, музыка сорвалась в безумие. Я вскочил, двумя руками толкнул того с кинжалом в грудь, он повалился назад, увлекая ещё двоих.

Мы с Ромой рванули к двери. Я схватил Серёгу за рукав. Он не сдвинулся. Стоял на коленях и смотрел в пол.

— Серёга! Вставай!

Он поднял на меня глаза. Зелёные. Большие. Совсем не его.

И улыбнулся.

Я рванул его за плечо. Он будто прирос к полу. Лариса у стены тихо засмеялась.

— Брось! — крикнул Рома. — Он не пойдёт!

Я оглянулся уже из коридора. Серёга стоял в кругу, одна из старух гладила его по голове, и он не сопротивлялся.

Сзади раздался лай вперемешку с блеянием и хохотом. Мы бежали по коридору, не зная, куда он ведёт.

Лестница вверх в два пролёта, трухлявая дверь, двор заброшенной колхозной рембазы и слепящий полуденный свет. Амарок стоял во дворе, ключ в замке. Рома за руль, я рядом, мотор завёлся сразу.

Вылетели через ворота на сельскую дорогу. В зеркале два силуэта в балахонах у двери. Они не бежали. Стояли и смотрели. Трое выскочили за ворота, пробежали немного и остановились. Самый крупный поднял руку и помахал нам вслед. Как приятель на вокзале.

Ехали без остановки до Куньи, где как безумные пытались что-то доказать в отделе полиции. Это другая история. Скажу кратко: нам не поверили, но помогли забрать вещи из дома.

Ни тётю Ларису, никого другого мы в деревне не встретили, словно все пропали. В доме Ефимихи и на рембазе полиция ничего не нашла: дом в запущенном состоянии, рембаза — руины. Я начал было обвинять их в причастности, но вовремя умолк.

Единственный человек, которого мы увидели, была невысокая старуха у дороги. Она махала нам вслед, когда мы проезжали в полицейской машине. Махала медленно, не торопясь. Я смотрел на неё, пока мы не свернули.

На её запястье, тонком и сухом, болтался браслет. Тонкий, серебряный, с зелёным камнем. Я знал этот браслет. Весь вечер видел его на руке Тани, когда она разливала вино.

Старуха улыбнулась и помахала ещё раз, уже другой рукой. Руку с браслетом она спрятала за спину.

За поворотом открылось поле, деревня пропала. Рома молчал. Я тоже. До райцентра мы не сказали друг другу ни слова.

Только в поезде я понял, что мы так и не спросили у полиции про Серёгу. Не назвали его. Не попросили искать. Будто его имени у нас больше не было в памяти. Оно исчезало как дым.

Я закрыл глаза и подумал про шрам на запястье Саши, бледный, как от верёвки.

Через год будет Купала.