Они не похоронены

Глава 1: Чокнутый профессор.

1975 год, июль. Самое пекло.

Я ехал в этом дребезжащем автобусе уже четвёртый час, и, честно говоря, начинал жалеть, что вообще ввязался в эту авантюру. За окном плыли бесконечные поля подсолнухов, изредка сменявшиеся кукурузными плантациями и какими-то покосившимися хатами. Пыль поднималась столбом, проникала в салон через щели, и теперь у меня во рту был такой вкус, будто я только что поцеловался с трассой.

Звали меня Виктор Павлович Соболев, и я был, как выражалась моя жена, «чокнутым профессором». Кандидат исторических наук, доцент кафедры, специалист по военному фольклору. Звучит солидно, да? На самом деле это означало, что я таскаюсь по самым глухим углам страны и записываю байки старух про то, как «при царе-батюшке тут такое было...».

В этот раз меня занесло на Кубань, в какую-то забытую богом станицу под названием Залесская. Если верить карте, дальше только лес, потом плавни, а потом уже, наверное, Краснодар. Или край земли — как повезёт.

Автобус, слава богу, дополз до конечной. Я вышел, разминая затёкшие ноги, и огляделся. Остановка представляла собой ржавый столб с облупившейся табличкой и скамейку, на которой дремал местный дед в кепке.

— Добрый день, — сказал я вежливо. — Не подскажете, где тут можно остановиться? Переночевать, поесть?

Дед приоткрыл один глаз, окинул меня взглядом, потом снова закрыл.

— А тебе чё надо-то? — пробурчал он, не открывая глаз. — Турист, што ли?

— Вроде того, — улыбнулся я. — Исследую местный фольклор.

— Чё?

— Легенды, байки, сказки. Интересуюсь.

Дед снова открыл глаза, теперь оба. Посмотрел на меня уже внимательнее. Потом сплюнул в сторону, попал в пыль метко, как казак.

— Сказки, говоришь? — переспросил он. — Ну, дурной, иди в магазин, там бабки сидят, они тебе наскажут. А я спать буду.

И закрыл глаза. Аудиенция окончена.

Я усмехнулся, подхватил свой потрёпанный чемодан и побрёл в сторону, куда показывала стрелка с надписью «Центр».

Глава 2: Местные

Магазин — это такой деревянный домик на главной улице, где пахнет мылом, селёдкой и дешёвыми конфетами. У входа действительно сидели три бабки в одинаковых платочках, с одинаковыми морщинистыми лицами и одинаковым выражением любопытства.

— Здравствуйте, — сказал я, присаживаясь на лавочку рядом. — Не помешаю?

— А ты кто такой? — спросила та, что была поближе, с характерным кубанским говором, растягивая гласные. — Не местный, сразу видно.

— Из Москвы я, учёный. Историк. Интересуюсь местными легендами.

— Легендами? — переспросила вторая бабка, та, что с добрыми глазами и седым пучком волос, торчащим из-под платка. — Это про что это?

— Ну, про всякие странные места. Про лес ваш, например. Я слышал, у вас тут лес не простой.

Третья бабка, самая старая, с клюкой, вдруг перекрестилась и зашептала что-то себе под нос.

— Ой, не говори про лес, — сказала первая, понижая голос. — Не говори, потому как услышат.

— Кто услышит?

— Они, — прошептала она и показала пальцем куда-то в сторону горизонта. — Там они. В лесу.

Я навострил уши. Это уже было интересно.

— Расскажите, пожалуйста, — попросил я, доставая блокнот. — Очень важно для науки.

— Для науки? — переспросила вторая бабка. — А что, наука уже и демонами занимается?

— Демонами? — я аж подался вперёд. — Какими демонами?

Бабки переглянулись. Потом самая старая, та, что крестилась, вдруг заговорила. Голос у неё был скрипучий, как немазаная калитка.

— То не демоны, то души. Солдаты. Немцы, наши... всякие. Там же война была, сынок. Страшная война. В сорок первом тут линия фронта стояла. Два месяца. Стреляли день и ночь. Много полегло.

— И до сих пор лежат, — подхватила первая. — Непохороненные. Администрация тот лес огородила, потому как люди туда ходить боятся. А туристов пускают, потому что деньги нужны. Но только днём.

— Днём? — уточнил я. — А почему только днём?

— Потому что ночью они выходят, — прошептала старая. — Слышишь, как стреляют? Как плачут? То они, солдатики. Свою смерть вспоминают.

Я прислушался. Тишина. Только кузнечики стрекочут да где-то вдалеке лает собака.

— А забор? — спросил я. — Говорите, администрация поставила?

— Ага, — кивнула вторая. — Ещё весной. Метра четыре, не перелезешь. И охрана ходит. Говорят, чтоб туристы не заблудились. А мы знаем — чтоб мы туда не лезли.

— И вы не лезете?

— А на кой? — удивилась первая. — Нам своего горя хватает. Пущай они там, а мы тут.

Я поблагодарил бабушек, записал всё в блокнот и пошёл искать, где переночевать. Настроение было приподнятое. Похоже, я нашёл то, что искал. Осталось только попасть внутрь.

Глава 3: Турбюро.

Утром следующего дня я отправился в местное туристическое бюро. Оно располагалось в небольшом деревянном домике у самого забора, за которым начинался лес. Вывеска гласила: «Залесское турбюро. Экскурсии в заповедный лес».

Внутри было прохладно и пахло хвоей. За стойкой сидел мужчина лет сорока, с хитрыми глазами и вечной полуулыбкой на лице. Типичный делец, даже в такой глуши.

— Добрый день, — сказал я, подходя к стойке. — Интересует экскурсия в лес.

— Добрый-добрый, — отозвался мужик, окидывая меня быстрым взглядом. — А вы, я вижу, не местный? Откуда сами-то?

— Из Москвы я. Учёный. Историк.

— О, учёный! — мужик аж просиял. — Это хорошо, это замечательно. Мы учёных уважаем. Вам, наверное, полную экскурсию с гидом? Или может, с ночёвкой? У нас есть специальная программа...

— С ночёвкой? — переспросил я. — А разве можно ночевать? Бабушки говорили, что только днём пускают.

Мужик на секунду замялся, но быстро взял себя в руки.

— Бабушки, — махнул он рукой. — Что бабушки понимают? Они же тёмные, верят во всякую ерунду. А у нас всё цивилизованно, по правилам. Днём, конечно, можно, а ночью — только по специальному разрешению.

— И как получить такое разрешение?

— Ну-у-у... — мужик почесал затылок. — Это сложно. Надо бумаги собирать, подписи... Месяца два, не меньше.

— А если я просто так зайду? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Мужик перестал улыбаться. Глаза его стали колючими.

— Не советую, — сказал он жёстко. — Лес ночью — это опасно. И не потому, что там черти водятся, а потому что заблудиться можно, провалиться, ноги переломать. А мы потом отвечай.

— Я сам отвечу, если что.

— Не-е, — протянул мужик. — Так не пойдёт. Либо официально, через нас, с экскурсией, либо вообще не ходите. Усек?

— Усек, — вздохнул я. — Тогда, может, хоть карту дадите? Просто посмотреть, что там, где.

— Карту? — мужик усмехнулся. — Карты нет. Секретно всё.

— Что значит секретно? Лес секретный?

Мужик наклонился через стойку, понизил голос до шёпота:

— Слушай, мужик. Ты, видать, умный, раз учёный. Так вот тебе мой совет: не суйся ты туда. Ни днём, ни ночью. Потому что... — он запнулся. — Потому что там правда что-то не то. Я сам слышал, когда мимо проходил. Стрельба, крики... Аж мороз по коже.

— И вы не проверяли?

— А на фига? — искренне удивился мужик. — У меня семья, дети. Мне своя жизнь дорога. А ты, если такой умный, иди проверяй. Только потом не жалуйся.

— А может, вы мне просто продадите билет? — не сдавался я. — Ну, чисто для галочки. Я заплачу хорошо.

— Не продам, — отрезал мужик. — И не проси. А если сам полезешь — я первому участковому позвоню. Понял?

— Понял, — сказал я и вышел, хлопнув дверью.

Но внутри уже всё кипело. Значит, вот как? Запрещают? Секретно? Ну, держитесь.

Глава 4: Вылазка.

Я вернулся на съёмную квартиру к бабе Клаве (той самой, с добрыми глазами, что сидела у магазина) и начал готовиться. Рюкзак, фонарик, спички, компас, нож — всё как полагается. И магнитофон. Старенький, катушечный, «Маяк-202», который я таскал с собой в каждую экспедицию. Надеялся записать что-нибудь интересное.

— Сынок, ты чего удумал? — спросила баба Клава, заглядывая в комнату. — Не ходи туда ночью. Умоляю тебя.

— Баб Клав, ну что вы, как маленькая, — отмахнулся я. — Ничего со мной не случится. Я просто посмотрю, запишу звуки, и сразу обратно.

— Звуки, — покачала головой старушка. — Там такие звуки, что потом не отмоешься. Я слыхала, как оно поёт. Страшно, сынок. Очень страшно.

— Кто поёт? — не понял я.

— Оно. Те, что в лесу. Они поют, когда месяц полный. Плачут и поют. Как души неприкаянные.

— Баб Клав, ну какие души? Война давно кончилась.

— Для кого кончилась, а для кого и нет, — вздохнула она и перекрестила меня. — Ну, иди с Богом. Только возвращайся, слышишь?

— Вернусь, — пообещал я.

Ровно в 2:30 ночи я был у забора.

Луна светила ярко, почти как днём. Забор был именно таким, как описывали: высоченный, из металлической сетки, с колючей проволокой сверху. Метра четыре, не меньше. Повсюду висели таблички: «Проход запрещён», «Опасная зона», «Стой, стрелять буду».

Охраны не было. Вообще никого. То ли надеялись, что забор остановит, то ли просто забили. Я нашёл место, где сетка была чуть ослаблена, подтянулся на руках (спасибо армейской молодости), перемахнул через проволоку и спрыгнул внутрь.

Лес встретил меня тишиной. Такой густой, что уши закладывало. Даже кузнечики не стрекотали. Даже ветер не шевелил листья. Всё замерло, будто ждало чего-то.

Я включил фонарь, достал компас и пошёл вглубь.

Минут двадцать я пробирался сквозь кусты, перелезал через упавшие деревья, обходил какие-то ямы. Лес становился всё гуще, всё мрачнее. Луна почти не пробивалась сквозь кроны, и без фонаря было бы совсем темно.

И вдруг я услышал.

Сначала далеко, будто где-то на границе слышимости. Потом ближе, отчётливее.

Выстрелы.

Очередь из автомата. Потом ещё одна. Крики — нечеловеческие, страшные. Плач. Мат. Команды на немецком. Снова стрельба, уже ближе, совсем рядом.

Я замер, вжавшись в ствол дерева. Руки дрожали так, что фонарик выпал и покатился в траву. Сердце колотилось где-то в горле.

Это было невозможно. Здесь не могло быть стрельбы. Не могло быть войны. Но я слышал это своими ушами.

Я лихорадочно достал магнитофон, нажал запись. Катушки закрутились, зашипели, и я направил микрофон в сторону звуков.

Они становились всё громче. Я слышал разрывы снарядов, свист пуль, стоны раненых. И над всем этим — какой-то странный гул, похожий на пение. Множество голосов, тянущих одну ноту. Жутко, тоскливо, безнадёжно.

— Мамочки, — прошептал я, не в силах пошевелиться.

Вдруг звуки резко оборвались. Наступила тишина. Такая же мёртвая, как в начале.

А потом я услышал шаги.

Тяжёлые, чавкающие, будто кто-то шёл по грязи. Они приближались. Из темноты, прямо на меня.

Я не помню, как бежал. Помню только, что ветки хлестали по лицу, ноги заплетались, а за спиной всё слышались эти шаги — ближе, ближе, ближе.

Я перемахнул через забор, даже не помня как. Руки были в кровь разодраны, куртка порвана, но я бежал, бежал, пока не упал без сил прямо на дороге, в пыль.

Утром меня нашёл участковый.

Глава 5: Милиция.

В отделении милиции было душно и пахло махоркой. Я сидел на табуретке, сжимая в руках магнитофон, и пытался объяснить этим усатым дядькам в форме, что произошло.

— Значит, так, гражданин учёный, — говорил капитан, лысый, с пышными усами, похожий на атамана. — Вы объясните мне толком, какого хрена вы делали в запретной зоне? Или мне сразу протокол составлять?

— Я же говорю, — твердил я. — Лес. Там стреляли. Я слышал. Война. Немцы, наши... они там.

Капитан переглянулся с лейтенантом. Лейтенант покрутил пальцем у виска.

— Ты это, — сказал капитан. — Ты не шути так. Тут люди работают, понимаешь? Тут война была, да. Тридцать лет назад. Сейчас там тихо.

— Не тихо! — заорал я, вскакивая. — Я слышал! У меня запись есть! Вот!

Я поставил магнитофон на стол, нажал воспроизведение.

Катушки закрутились. Послышалось шипение, потом треск... и вдруг плёнка начала рваться. Прямо на глазах. Она мялась, скручивалась, перемешивалась в жуткую кашу, издавая при этом такие звуки, будто кто-то кричал. Человеческие голоса, искажённые, страшные, смешивались в один вой.

— Выключи! — заорал лейтенант, затыкая уши.

Капитан побледнел и перекрестился. Я смотрел на разорванную плёнку и не верил своим глазам.

— Этого не может быть, — прошептал я. — Не может быть.

Через минуту приехала скорая. Доктор, молодой парень с усталыми глазами, выслушал капитана, покачал головой и сказал:

— Поехали, гражданин. Там разберутся.

— Я не сумасшедший! — кричал я, когда меня усаживали в машину. — Я слышал! Я всё слышал! Они там! Они там до сих пор!

Санитар держал меня за плечи, не давая вырваться.

— Спокойно, спокойно, — говорил он. — Сейчас доедем, таблеточку дадут, всё пройдёт.

— Ничего не пройдёт! — орал я. — Вы не понимаете! Они там воюют вечно! Они не могут остановиться! Их надо похоронить! По-хоронить!

Машина тронулась. Я смотрел в зарешеченное окно на уходящую станицу, на забор, за которым начинался лес, и плакал. Потому что знал: я вернусь. Они позовут, и я вернусь.

Потому что теперь я тоже их слышал.