Он вспомнит

Глава 1

Деревня моих бабушки и дедушки — старая, почти забытая, — притаилась у самого края огромного леса. Река, изогнувшись змеёй, петляет мимо домов, а чуть дальше, за холмами, прячется глубокое тёмное озеро.

Название у деревни странное — Вересково.

Когда-то здесь кипела жизнь: свадьбы, ярмарки, дети носились по улицам. Сейчас — электричество есть, интернет кое-где ловит, даже водопровод провели. Но всё это не спасло. Молодёжь давно разъехалась по ближайшим городам, дома пустеют.

А вот летом всё иначе. Каждое лето сюда съезжается целая орава детей — внуки, правнуки, дачники. Шум, смех, велосипеды, рыбалка, костры. Родители отправляют нас “подышать свежим воздухом”, как они говорят. Меня тоже — каждый год.

И вот снова лето. Мне уже 13.

И вот я снова в Вересково. Всё как всегда: жара, комары, запах дыма от печки, и тишина, какая бывает только в деревне. Все мои друзья тоже уже приехали. Лето начиналось как надо.

Вечером мы решили собраться всей компанией на поляне — той самой, у края леса, — развести костёр и печь картошку в золе.

Бабушка как только услышала про наши планы — тут же посмурнела. Лицо стало каким-то странно напряжённым.

— Митенька, не ходите вы в лес, — сказала она, — Лешак в этом году совсем распоясался. Местных путает, в топь заводит.

Я удивлённо нахмурился:

— И как это — путает?

Бабушка только покачала головой. А тут и дед подключился, подошёл, усмехнулся, но как-то тоже не до конца весело:

— Митя, а ну-ка зови своих друзей к нам, на задний двор. Картошку всё равно испечёте — а я вам расскажу. Историю. Про нашего Лешего.

— Хорошо, я поговорю с ребятами, — сказал я.

— Но сначала поешь, — строго сказала бабушка, — я тебе и блинов напекла, и пирожки с клубникой.

— Хорошо, бабуль!

После плотного обеда, когда живот приятно потяжелел, а воздух за окнами дрожал от жары, я выскочил на улицу. Надо было поговорить с друзьями. Но едва я вышел за калитку, как увидел: они уже сами идут ко мне — Ваня впереди, за ним Настя и Санька.

— Митя, нашу ночную посиделку придётся отменить, — первым заговорил Ваня. — Мой дед как услышал про это, аж побелел. Запретил категорически.

— И мне бабушка запретила, — кивнула Настя. — Сказала: “в этом году в лес не суйтесь, Леший беснуется.”

— И мне тоже, — буркнул Санька. — Сначала молчала, а как услышала про костёр в лесу — перекрестилась.

Я вздохнул и сказал:

— Ну что, ребят, тогда у нас план “Б”. Мой дед предложил собраться у нас, во дворе. Разведём костёр, испечём картошку — а он расскажет местную страшилку. Про Лешего. Настоящую.

К вечеру наш двор превратился в настоящий лагерь. Мы натаскали старых брёвен и деревянных ящиков, расставили их полукругом дед развёл костёр. Пламя вспыхнуло жадно, и сразу стало тепло, даже уютно.

Бабушка суетилась на кухне, выносила миски с салом, огурцами, картошкой, завернутой в фольгу. Настя принесла покрывало, Ваня — фонарик, который всё время мигал, будто чувствовал, что ночь будет неспокойной.

Когда солнце скатилось за горизонт и небо стало фиолетовым, на крыльцо вышел дед. В одной руке у него была кружка — дед пил только квас, но с таким видом, будто это что-то посерьёзнее — а в другой руке — складной нож, которым он чистил яблоки. Он подошёл ближе к костру, кивнул всем по очереди, сел на пень и, не глядя, сказал:

— Ну что, дети. Слушайте.

Пламя тихо потрескивало. Мы замерли.

— Про нашего Лешего расскажу. Про того самого, что в Вересковом лесу живёт. Только вы потом ночью не плачьте. Потому что если он услышит…

Дед поднял глаза. Они отражали огонь.

— …если услышит, что вы про него говорили — может сам прийти. Посмотреть. Кто тут такой храбрый.

— Дед, ну мы уже большие, — сказал я, — мы не дрожим от страха и не плачем.

Все засмеялись. Кто-то громко, кто-то сдержанно, будто проверяя, насколько громко тут вообще можно смеяться.

— Виктор Палыч, — вдруг подала голос Настя, — так вы же сами будете рассказывать. А если он к вам придёт — вы не боитесь?

Дед медленно дожевал дольку яблока и тихо сказал:

— Я с ним когда-то уже встречался. Один раз. Второй бы не захотел.

Мы затихли. Даже Санька перестал играть с палкой в углях.

— Это было давно. Года, наверное, в шестьдесят шестом. Я тогда молодой был — с армейки только вернулся. На лесопилке работал, с мотористами. Дело было в июне, как раз в такие же тёплые вечера, как сейчас.

Огонь потрескивал, воздух стал гуще, как перед грозой. Дед говорил тихо и не спеша.

— Был у нас тогда один мужик, Лёха Ярушин. Лесоруб. Дело знал — мог берёзу срубить так, что она как спичка падала — точно куда надо. Только вот характер у него был… такой. Насмешливый. Над всеми гоготал, а особенно — над Лешим.

— Да он не просто смеялся, он его вызывал, — сказал дед. — “Ау, Леший, покажись! Я тебя на дрова пущу!” — вот так прямо в лес кричал. А один раз, говорят, и плюнул на старый пень, про который бабки говорили, что он был “порогом между мирами”.

— И что?.. — шёпотом спросила Настя.

Дед замолчал. Улыбка с его лица ушла, как солнечный свет с озера, когда над ним нависают тучи.

— А то, что однажды он ушёл на делянку — и не вернулся. Через две недели его нашли, — сказал дед, глядя прямо в огонь. — На той же делянке. Сидел под сосной, обняв колени. Худой — как скелет, весь в грязи, и седой. Совсем седой. А было ему тогда тридцать пять.

Мы сидели молча. Даже огонь, казалось, потрескивал тише.

— Забрали его в деревню. Даль сразу самогона, баба Маня суп подогрела. Он ел молча потом только немного оттаял — и начал рассказывать. Заикался, пальцы дрожали, как у старика.

— И что он сказал? — шёпотом спросила Настя.

Дед выдохнул и сказал глухо:

— Говорит, шёл, как обычно, на делянку. Вроде всё нормально. Но тропа как будто сдвинулась — деревья стали другими, потом туман. Густой, как простокваша. А потом… началось. Деревья начали двигаться. Не шевелиться от ветра, а двигаться — как люди. Один ствол вдруг оказался перед ним, хотя секунду назад был позади. А между ними — тень. Высокая, кривая, с лицом вроде как человеческим, а вроде и нет. Без глаз. Только улыбка. Такая, что, говорил, лучше бы сдох, чем её увидеть.

— Леший? — прошептал Лёха.

Дед кивнул.

— Он его кормил корешками. Голоса в голове были — то бабка его, то отец, то он сам себе говорил, что он дерево. Что ему не надо больше домой. Он, говорит, сам топор закопал и забыл, кто он. Только в последний момент — перед тем как совсем пропасть кто-то сжалился. Отпустил.

— И всё? — спросил Санька. — Он выжил?

— Тело — выжило, — ответил дед. — А вот человек в нём остался там, в лесу. С тех пор он не работал. Сидел на заваленке и молчал. Только в самую глухую ночь мог вдруг засмеяться. Тонко так.

Мы молчали. Только костёр шевелился. И где-то, совсем рядом, хрустнула ветка.

Все сидели молча. Даже собака у крыльца притихла, поджав лапы.

— Дед… — тихо спросил я. — А почему в этом году в лес нельзя? Бабушка сказала, что Леший людей в топь заводит. Что случилось?

Дед сжал губы в тонкую линию, посмотрел на костёр, как будто решал — говорить или нет.

— Внучок… зимой Лешочиха пропала.

— Лешо… что? — переспросил Санька, нахмурившись. — Это кто такая вообще?

— Лешочиха — это… жена его. Люди её редко видели, но кто видел — сразу знал. От неё шло спокойствие. Она сдерживала Лешего. Была как его совесть. Говорят, если она смеялась — всё живое в лесу радовалось. А если плакала — начинались ливни и гибель рябины.

— И как она пропала? — спросила Настя, шёпотом.

Дед медленно выдохнул.

— Это было зимой, в морозные святки. Самое тонкое время — когда мир живых и мир нечисти близко, почти встык. И кто-то… перешёл черту.

Мы замерли.

— Говорят, видели в ту ночь Водяного. Не нашего, речного, а того, что в озере. Старого. Тёмного. Он редко показывается, и когда это случается — всегда беда.

— Он её… утащил? — прошептал я.

— Может быть. Кто знает, что у нечисти на сердце. Только с той ночи Леший — не тот. Он бродит, воет по ночам, путает зверя, ломает тропы, и, главное — людей заманивает в топь. Словно ищет кого-то. Или мстит.

Костёр потрескивал всё тише. Пламя словно приглушилось само по себе.

— Дед… а кто ещё у нас в лесу живёт, кроме Лешего? — спросил я, осторожно.

Дед задумался, отхлебнул квасу, провёл пальцем по рубцу на руке, будто вспоминая не только слухи, но и то, что сам видел.

— Ой, внучек… Наш лес — не просто деревья да кусты. Это как другой мир. И в нём — свои хозяева. И каждый из них просыпается в своё время. Хотите — слушайте.

Мы замерли. Дед заговорил чуть тише, как будто и правда боялся, что кто-то может подслушать.

Лесная нечисть Вересковского леса

Леший

Хозяин леса. Высокий, бородатый, с глазами цвета мха. Может быть как человеком, так и деревом, а иногда — просто голосом в ветвях. Леший знает каждую тропинку, но может поменять их местами. Если заблудился без причины — это он. Если выбрался — значит, позволил. Лешего можно задобрить — хлебом, солью, да уважением.

Лешочиха

Супруга Лешего. Тихая, старая, из корней и сухих веточек. Если она в лесу — всё спокойно. Если пропала — не жди добра. Говорят, может появиться в виде женщины в венке из рябины.

Водяной (Озерный)

Живёт в глубокой воде, той самой — за большой трясиной. Не речной, а озёрный. Седой, с водорослями вместо волос, глаза без зрачков. Он любит одиночество. Зимой вылезает по льду. Кто увидел следы без ног — знай: он рядом.

Полудница

Она появляется в полдень, на лугах. На вид — как девушка в белом сарафане, с длинной косой. Её голос тянет разум в сторону. Говорят, если работать в поле в жару — может подойти и спросить: «Ты зачем землю тревожишь?» Кто ответит — тот и останется вечно жать траву.

Огоньки-манихи

Маленькие светлячки- обманки что появляются перед ночью. Мерцают, зовут, пляшут в воздухе. Если за ними пойти — уведут в топь. Или туда, где время не идёт, и ты не стареешь, только всё забываешь.

Ночная Кукушка

Если ночью услышал кукушку — не радуйся. Кукует тебе не годы, а шаги. Сколько кукукнет — столько шагов до встречи с чем-то необъяснимым.

Дед замолчал. Мы сидели молча. Кто-то передвинулся поближе к костру. Ваня накрыл плечи одеялом, будто стало холодно.

— А ты, дед, кого-нибудь из них видел сам? — спросил я, хрипло.

Дед посмотрел на меня в упор. Его глаза были серьёзными, как у человека, который уже знает ответ, но не уверен, хочешь ли ты его услышать.

— Я, Митя… со всеми, кроме одного. И надеюсь, что Полудницу никто из вас никогда не увидит.

Костёр уже давно погас, картошка была съедена, чашки с квасом пустели одна за другой. Небо стало чёрным, густым, и только редкие звёзды пробивались сквозь облака.

— Ребятишки, айда по домам. Поздно уже, — сказал дед, поднимаясь с пня и хлопая себя по коленям.

Ребята нехотя поднялись. Кто зевал, кто натягивал куртку. Фонарики засветились, разливая жёлтые круги по траве. Все пошли в сторону калитки, переговариваясь полушёпотом, будто боялись спугнуть тишину.

Я тоже встал, распрощался с дедом и бабушкой, и пошёл в свою комнату.

Но заснуть было не так просто.

Одна мысль никак не отпускала меня: куда делась Лешачиха? Кто её увёл? Дед сказал — может, Водяной, но почему? Зачем?

Эти вопросы крутились в голове, пока я не закрыл глаза. Но стоило мне лечь и только начать проваливаться в сон, как я заметил их.

Пять синих огоньков — крошечные, как кончики спичек, они крутились за окном, вились в воздухе, будто кружили в танце. Мерцали то ярче, то тускнее. Это Манихи, — вдруг подумал я. Мы ведь только что о них говорили. Я даже не испугался — просто стало как-то тихо внутри. Словно мир затаил дыхание.

А потом… я провалился в сон. Быстро, как будто меня кто-то подтолкнул.

Утром я быстро позавтракал — бабушка подала мне кашу, творог и ещё пирожок «в дорогу». Сказала, что сегодня «день тяжёлый на приметы». Я кивнул, хоть и не понял, что она имела в виду.

Друзья собрались у Сани во дворе. Он сидел на перевёрнутом ведре, Ваня держал в руках щепку и ковырял ею землю, Настя стояла, облокотившись на калитку.

— Ооо, привет! Что за собрание, что обсуждаем? — спросил я, подходя ближе.

Ваня сразу поднял глаза:

— Мить, представляешь — я вчера огоньки видел. Возле окна, синие. Крутились.

— Я тоже! — сказала Настя. — Их три было. Я подумала, что это от фонаря блики, но он у нас не синий.

Я застыл.

— И я видел… Но подумал, что уже во сне. Не поверил. Это что, совпадение?

Мы переглянулись. Никто не улыбался.

— Надо деду рассказать, — сказал я.

Но Саня, подняв голову, возразил:

— Не торопись. Я предлагаю сначала самим разобраться. Мы же не малыши, правильно? Это ведь просто огоньки. А может… кто-то шутит

— Может, нас зовут, — тихо сказала Настя.

— Может …. только куда? — добавил Ваня.

Мы замолчали.

Саня встал, отряхнул штаны.

— Сегодня ночью давайте попробуем их подкараулить. Не пойдём далеко, просто посмотрим. Если они снова появятся — проследим. Только осторожно. Без глупостей.

— А если это и правда Манихи? — спросил я.

— Значит, узнаем, чего они хотят.

Мы переглянулись. Руки похолодели, но сердце стучало, как барабан. Кажется, лето наконец начинало становиться настоящим приключением. Весь день мы переговаривались шёпотом. Кто-то принес старый компас, кто-то — карманный фонарик, одеяла сложили— чтоб не замёрзнуть, если придётся долго ждать. Мы были взволнованы, как перед экзаменом, только вместо ответов у нас были старые легенды и ночной лес.

Под вечер мы разошлись по домам, как ни в чём не бывало. Каждый обещал не засыпать и ждать сигнала — огоньков.

Я лежал в кровати, притворяясь спящим. За стенкой посапывали дед с бабушкой. Часы тикали медленно. Я не спал. Смотрел в окно.

И вдруг — они появились. Снова. Пять синих огоньков. Мерцали, плавали в воздухе, будто ждали.

Я тихо открыл окно — хорошо, что дед его не заколачивал. Ночная прохлада обдала лицо. Я перелез, огоньки дрогнули и поплыли прочь, будто только этого и ждали.

Я пошёл за ними.

Они вели меня к лесу, к тропинке, которая вела в самую чащу.

И вдруг — из темноты, с фонариками в руках — вышли Настя, Саня и Ваня.

— Ты тоже пришёл? — прошептала Настя.

— Мы все шли за огоньками, как договаривались.

— Только они теперь ведут нас к лес— пробормотал Ваня.

Мы шагнули в лес.

На небольшом пеньке у самой тропы мы оставили угощение — чёрный хлеб, соль и крынку молока.

Саня шагнул вперёд, приложил руку к груди:

— Дядька Леший, мы пришли тебе помочь. Мы хотим найти твою супругу. Прими это угощение от чистого сердца.

Лес замер. Всё стихло — даже сверчки перестали стрекотать.

И вдруг — гулкий вой, не похожий ни на звериный, ни на человеческий, прокатился между деревьями. Мы переглянулись — даже Саня побледнел.

Дерево зашевелилaсь, его кора будто раскрылась…

Настя схватила меня за руку. Ваня сглотнул. Саня стоял, но пальцы его дрожали.

— Он здесь, — прошептала Настя. — Он нас слышит. И тут…

Он вышел.

Не шагнул a вырос из тени, как будто всегда был тут, только мы его раньше не замечали.

Высокий. Спина — как мшистый склон, волосы — спутанные корни, лицо… лица почти не было. Оно будто складывалось из древесной коры, бороды из мха и двух глаз, в которых отражалась ночная глубина- Леший.

Он молча стоял перед нами, и от него пахло лесом: влажной землёй, грибами, хвоей, старым деревом.

Мы не могли двинуться. Даже Саня. Только Настя вдруг тихо сказала:

— Ты… злишься? Из-за неё?..

Он не ответил. Ветер прошёлся по поляне, но листва не зашелестела.

И тогда проговорил.

Голос был как треск сучьев, как шёпот между деревьев, когда никто не смотрит:

— Она… ушла. Но не по своей воле. Вода… не чистая. Зов из-под корней… из трясины. Я чувствую. Я слышу её во снах. Но не могу войти туда… Меня держат.

Мы молчали. Он продолжал:

— Я даю вам тропу. Но если свернёте — останетесь. Как те, что до вас. Помогите — и я уйму лес. Не поможете… лес уймёт вас.

С этими словами он исчез — стал снова тенью дерева— была только ночь, огоньки и тропа между соснами.

Мы пошли по тропинке, не оглядываясь назад. Огоньки кружили впереди, словно проверяя, идём ли мы.

И вдруг… лес изменился.

Всё стало другим — деревья выше, воздух плотнее. И через пять минут пути мы вышли к болотам.

— Этого не может быть, — прошептал я. — До болот отсюда — часов шесть пути, не меньше.

Саня посмотрел вперёд и сказал уверенно:

— Леший — повелитель леса. Он может свернуть тропу, вытянуть дорогу, сжать время. Для него шесть часов — как пять шагов.

Болото раскинулось перед нами. Гладь воды блестела в лунном свете, но казалась чёрной, как чернила. Камыш не шевелился. И вдруг — Настя остановилась.

— Ребята… дальше пройти не можем. — Она вытянула руку вперёд. — Тут что-то есть. Барьер. Он невидим, но… плотный.

Мы подошли ближе. Действительно —мы будто стукнулись лбом о стекло, которого нет.

— Так вот что мешало Лешему войти, — сказал я, осматривая границу. — Но кто поставил такой барьер?

— Ребят, предлагаю вернуться, — сказал я. — Поискать информацию. Расспросить. Леший что-то знает, но не всё. Может, другие — знают больше.

В тот же миг лес загудел. Звук пришёл со всех сторон — как далёкий рёв зверя.

Саня быстро шагнул вперёд и заговорил громко, но спокойно:

— Дядька Леший! Мы не отказываемся от своих слов. Мы тебе поможем. Но нам нужно время. Нужно знать, с чем мы имеем дело. Мы вернёмся. Обещаем!!

Лес затих, гул ушёл. Болото стало обычным болотом. Только огоньки, будто одобрительно, дрогнули — и исчезли.

Мы вышли из леса быстрее, чем зашли. Никто не говорил ни слова. Каждый шаг отдавался внутри тяжестью.

Когда вернулись в деревню — и без слов разошлись по домам. Спать.

Утром всё казалось обычным. Бабушка жарила оладьи.

После завтрака мы снова собрались у Сани.

— Значит так, — начал я, — надо искать. Кто как может. Я попробую в интернете, может, найду про барьеры в лесах.

— А я расспрошу бабушку, — сказала Настя. — Она в прошлом году что-то говорила про «топь, где души не тлеют».

— А я деда поспрошу, — добавил Ваня. — У него была карта старой месности, может, там что-то связано с болотом.

Мы разошлись. У каждого был свой фронт.

К обеду собралось немного: Настина бабушка вспомнила, как лет двадцать назад из той стороны леса никто не возвращался живым, пока один человек — Тихон — не вышел из болота сам, полумёртвый.

— Тихон жив ещё, — сказала Настя. --Он живёт за речкой. Говорят, немного не в себе, но врать не будет.

После обеда мы пошли к нему.

Дом Тихона стоял на краю деревни, почти у леса. Кривой забор, в палисаднике сушится корень лопуха и перевёрнутая лодка. Мы постучали.

— Входите, — раздалось изнутри.

Он сидел у окна. Худой, седой, с острыми скулами, и глаза у него были разные: один серый, другой будто мутный.

Но смотрел прямо. Будто уже знал, зачем мы пришли.

— Значит, Леший вас позвал, — сказал он.

Мы переглянулись.

— Мы дошли до болота. Но там барьер. Невидимый. Леший пройти не может, и нас не пустило, — сказал я.

— Леший сильный, — кивнул Тихон. — Но не единственный властелин леса. Есть те, кто живут не в ветвях, а под болотом. И один из них — Анцыбал.

— Это кто? — прошептал Ваня.

— Анцыбал —болотное существо, раньше было человеком. Говорят, был знахарем, но жадность сгубила. Он начал торговать зельями с нечистью, и когда погиб, болото его не отпустило. Теперь он живёт в топи, ставит границы, чтобы никто не мешал ему.

— Это он мог похитить лешачиху? — спросила Настя.

Тихон медленно кивнул.

— Он не любит лесных. Особенно Лешего. Старый счёт. А женщина Лешего… она знала имя Анцыбала. Это сила. С таким именем можно было его прогнать. Навсегда.

Мы слушали, затаив дыхание.

— Значит, он похитил её, чтобы никто не мог его изгнать? — спросил Саня.

— Может быть. А может… просто чтоб Леший страдал. Болото любит тишину. А когда Лес кричит — топь отвечает. Но не сразу.

Тихон встал, достал из-под лавки старый мешочек.

— Вот вам корень багульника болотного. Когда снова пойдёте — возьмите. Он немного покажет, что скрыто глазу. Но только немного.

Он посмотрел на нас строго:

— Только не идите пока. Соберите ещё полынь и святую воду. Спросите старую Зосю. Она помнит, имя. А без имени вы в трясине останетесь. Как я… когда-то.

Мы вышли из дома Тихона, когда уже смеркалось. Солнце тонуло за лесом, и воздух стал прохладным.

— Уже понятно, откуда ноги растут, — пробормотал Саня. — Всё это — из болота…

Я кивнул.

— Завтра с утра — к бабе Зосе. Она, кажется, последняя, кто ещё помнит, как всё было до Анцыбала.

— Если вообще кто-то ещё верит в то, что всё это не просто байки, — добавила Настя.

— Мы уже сами в это вляпались, — отозвался Ваня. — Тут не до веры.

Мы разошлись по домам, и ночь прошла тревожно.

Утром все собрались у меня.

— Готовы? — спросил я.

— Готовы, — ответили враз.

Мы пошли по тропке, ведущей за деревню. Дом Зоси стоял на краю оврага, крыша перекошена, на ставнях — высохшие травы. Во дворе сидел черный петух, который следил за нами глазами.

Мы постучали.

— Да заходите уж, чего мяться, — раздался голос изнутри. Хриплый, но не злой.

Мы вошли.

Баба Зося была стара, как сам лес. Морщинистая, с волосами, заплетёнными в пучок, и глазами — как у совы. Стол был завален сушёными корнями, странными перьями, банками с мутными жидкостями.

— Ну что, лес вас позвал? Или Леший сам по себе нынче шастает по деревне?

— Мы были у Тихона, — начал я. — Он сказал, вы знаете имя. Тот, кто в болоте… Анцыбал… он держит лешачиху, а Леший просил нас помочь.

Зося фыркнула.

— Анцыбал… Давно его имя не слыхала. Мерзкий был тип. И живым, и мёртвым. А уж теперь…..

Она замолчала, потом протянула руку к полке и сняла старый мешочек. Оттуда достала глиняный оберег, выцарапанный странными знаками.

— Имя его забыто не просто так. Он сам себя вычеркнул. Но осталась половинка. Чтобы найти вторую — надо идти туда, где он был человеком. Где его прокляли.

— И где это? — спросила Настя.

— Старая мельница, — ответила Зося. — На том берегу, в чащобе. Заброшена давно. Там душа его отделилась от тела, когда он выбрал силу вместо памяти.

Она посмотрела на нас пристально:

— Возьмите это, — она протянула оберег. — Он oслабит его, но ненадолго. Без полного имени — он непобедим. Даже Леший не может пройти туда, где забвение живёт.

Мы поблагодарили и вышли.

— Значит, сегодня — к мельнице? — спросил Ваня.

Я посмотрел на остальных.

— Да. Леший ждёт. А у нас есть только половина ключа.

Мы собрались уже к вечеру. Солнце клонилось к закату, небо налилось свинцово-оранжевым, как перед грозой. Леший появился без предупреждения — просто вышел из тени, когда мы уже были у леса.

— Путь покажу, но внутрь не пойду, — глухо сказал он. — Место старое. Мне туда нельзя.

Он махнул рукой, и лес раздвинулся, будто тропа была спрятана между ветвей. Мы шли быстро, в полной тишине. Птицы не пели. Даже комары исчезли.

Через полчаса перед нами открылась мельница.

Когда-то она была большой — два этажа, мощные стены из бревна. Теперь остался только скелет: крыша обвалилась, колёс нет, окна зияют чёрными глазницами. В воздухе стояла залежалая сырость и запах гнилых трав.

— Осторожно, — сказал Саня. — Здесь… будто всё смотрит.

Мы вошли внутрь. Полы скрипели, балки кое-где прогнулись, паутина покрывала стены, как занавес. Настя включила фонарик.

— Ищем любые знаки, символы, остатки — что угодно, — сказал я.

Мы разошлись. Я прошёл к дальнему углу, где был когда-то шкаф или сундук. Ваня копался у старого жернова. Настя осматривала балки. Саня заметил трещину в полу.

— Ребят, тут под полом… как будто потайной люк, — сказал он, приглушённо.

Мы подошли. Ваня подсветил — действительно, доски под ногами чуть расходились, и там была ручка, почти истлевшая.

— Ну что, открываем? — прошептала Настя.

— Давайте. Но аккуратно.

Мы потянули за ручку — и доски с трудом поддались. Из-под пола повеяло студёной плесенью. Мы спустились один за другим — под мельницей был маленький подвал, весь обложенный камнем, как гробница.

В центре стоял каменный стол, весь покрытый царапинами, знаками, похожими на письмена.