Обложка Окуловы прихомоти

Окуловы прихомоти

Кирилл Нестерович

0% прочитано
Стандартный
Кирилл Нестерович

Окуловы прихомоти

Окуловы прихомоти

Несколько мистических историй, рассказанных мне жителями села Акуличи Клетнянского района. В рассказах часто употребляется местный диалект, сам по себе являющийся интересным явлением народной жизни.

Первое упоминание села Акуличи относится к 1523 году , когда Московское княжество отвоевывало русские земли у Великого княжества Литовского. Название села в документе пишется через О – Окуличи. Здесь хочется упомянуть о версиях, касающихся происхождения названия села. Есть предположение, что там в ранний период могла находиться церковь св. Акулины или Акелины, которая широко почиталась на Руси. Да и вообще имя Окул имело широкое распространение в Московском царстве в 16 веке. В Литовских документах XV века встречаются люди по имени Окула и братья Окуличи.

Среди жителей села существовало представление об основании села атаманом разбойником Акулой.

Прихомоть — это и какая-то история, к примеру у нас говорят «прихомоти всякие рассказывает», или же действие, сделанное с умыслом, «с прихомотью». Это действие, зачастую связанное с ворожбой и колдовством.

Святки

Сельские жители уже не колядуют, прошло время древних обычаев. Большие заборы закрывают нас не только от любопытных взглядов…

Святки вообще удивительное время, ритуалы связанные с ними очень живучи. Если спросить в селе какие обычаи сопровождают Троицу или Пятидесятницу, то люди только пожмут плечами:

— На Духа у нас мамка в лес ходила, и явором хату застилала. Это самый исчерпывающий ответ.

Советские годы оторвали население от вековых ритуалов, но пожалуй победить святочную обрядность ни у кого не получится. Святочные гадания настолько проникли в сознание нашего народа, что нет, да и захочется вечерком вспомнить что-нибудь страшное про это время, или даже самому попробовать заглянуть через завесу тайны…

1

Анжела не отступала от бабушки:

— Ну расскажи, ну баб.

Антонина Павловна поправила платок, завязала, сложила руки на подоле и проговорила с наигранной строгостью:

— В клуб шли бы гулять, а не над душой у мяне стояли. Прикопались к старухе. Ну ладно, расскажу. Хоть на ночь и не нужно поминать такое. Помилуй Боже грешную! — глянула на боговню, перекрестилась- Про что вам рассказать?

Анжела радостно заёрзала на стуле перебирая тоненькими, нежными пальцами волосы длинной косы:

— Расскажи как ты на зеркале гадала, и нашего деда видела.

Антонина Павловна мрачно посмотрела в темноту окна, перекрестилась ещё раз:

— Не чуйся деду на том свете, пухом яму земля. Что рассказывать? Была молодая, чуть старше вас. Перед войной это было вроде, да точно, ещё помню тогда мужиков у нас посадили, в конюшне сядели и говорили про власть. А там один возьми да и передай куму своему. Во и забрали мужиков, посадили в тюрьму. Матка моя была набожная, запрещала гадать. А девки всё как святки так рассказывають, как гадали, как чёрт за ними бежал, как видели женихов. Ну думаю, надо и мне попробовать. Дождалась значит, как мамка на ферме будет дежурить. Батька лёг спать рано, за день наработается, придёт двору еле живой, поест и спать, а рано утром опять в лес. Взяла два зеркала, свечки зажгла по бокам. Самое рядом с двором колядовщики проходили, но к нам заходить боялись. Батька не привечал гуляк, тяжёлый у него характер был. Я села возле стола, взяла второе зеркало и направила его так чтобы был виден коридор, и начала вглядываться. Ноги от страха трясутся, чую под печкой зашипело что-то, вроде кошки. Глаз от зеркала не отвожу, страшно, а шипение сменилось бормотанием, будто старик какой с просонья недовольно костит кого-то. Держу зеркало дрожащими руками, а по спине мурашки пробежали и холодок у затылка, словно дышит кто-то, или дует, чувствую как коса начала приподниматься, думаю сейчас как дёрнет дьявол меня за волосы и утащит в пекло. В ту же минуту вдруг страх отступил, всё прекратилось, в ушах аж звинело от тишины. Отражение в зеркале зарябило инеем и впереди вытянулось в глубокой коридор, по которому будто снег пырхал. Приглядываюсь в глубину, мерещится мне фигура, а не разобрать лица, смазано всё как-то. Идёт из глубины зеркала на меня человек с вытянутыми руками, держит красивые бусы, жёлтые такие, янтарные как бы, красота неописуемая. Угледилась на них, что и не заметила, как мужик этот на половину вышел из зеркала. Гляжу а передо мной сосед наш Мишка, лицо его, только глаза крепко широкое и чёрные. Бросил мне на шею бусы, а я спохватилась и мигом покрывало накинула на зеркало. Всю колотить, руками шею щупаю, а там вместо бус верёвка. Минута какая, верёвка как растаяла, словно и не было её. Затушила свечки, зеркала на место прибрала, да только мамка все равно узнала про моё ночное гадание, шторки то я на боговне (красный угол) не открыла обратно. Страму было грудом, и бяспутной называла, и чего только не говорила. Тогда дед ваш Мишка с другой жёнкой жил, я не думала тогда над этим, это нечистая сила так пошутила решила для себя. А в итоге жизнь вон как сложилась, через пару лет сошлись.

Анжела засуетилась, схватила со стола конфету, в миг спохватилась, схватила ещё одну и протянула Оле, та скромно отводя глаза прошептала:

— Спасибо, я не хочу.

— Бери, ато обижусь, — убедила сестру Анжела- Баб, а первая жена нашего деда умерла?

— Маленькие вы ещё, как сама замуж выйдешь, тогда и расскажу про деда вашего.

Анжела уже шаловливо глазами бегала по комнате будто подыскивая удобный вопрос, и вдруг её осенило, глаза округлились:

— Баб, а расскажи про хлопца которому мамка запрещала на девке жениться!

— Анжела, вам в клуб наверное надо идти, а ты ерунду спрашиваешь. Бяги двору одеваться! — лукавила Антонина, любила она внучек, и уже мигом принялась рассказывать требуемую историю — Ну слухайте, раз не торопитесь, ваши женихи наверное уже лытки (ноги) отморозили вас ждавши…

2

Эту историю мне рассказывала моя бабка Галя, по уличному Михальчиха, в честь мужика её так кличали. Не знаю когда это произошло, вроде как и после революции. Известно вам, что на святки гадають по разному, кто на зеркало, кто на книгу, кто с валенком, да всех гаданий и не перечесть. Например, помню по детству гадала так, брала кружку воды, сверху на неё клала две лучины, и перед сном ставила под лавку. Естественно не молясь Богу, произносила: «Суженый, ряженый, приди и переведи мяне через мост.» Помню снилась какая-то ерунда, а жениха так и не увидела.

Ну вобщем гадания бывают разные. Собрались как-то на святки подруги гадать, имён их бабка не называла, но ту про которую сейчас расскажу, звали Химой. Бабка рассказывала где эта девка жила, хата говорит была бедная, её сестра ещё калечка была. Батька её от болезни помер, а мать кое-как с людской помощью справлялась с хозяйством. "Две дочки и ина». Ну это Бог с ней. Собрались значит гадать на перекрёстке. Химка около полуночи вымела хату (строго в сторону икон мусор заметается) и пошла с сором на улицу. В назначенном месте она и несколько подруг встретились, ну и начали выбирать перекрёсток к которому пойдут. А тогда, на выгоне, за Кладей, тоже был перекрёсток, только хаты стояли чуть ближе. Луна освещала всё как днём, звёзды по небу сыпаком, снег под ногами громко скрипел. Идут и боятся, только бы хлопцы не напугали. Ну пошла Хима первая на выгон. Дорога наторенная санями скользкая, упала раз, другой, думает это наверное чёрт шутит, кое-как донесла сор и высыпала его в середину перекрёстка. Пол ведь у них земляной был, земли наверное намела грудом. Стала на колени, наклонилась к земле и слухаеть. Можа минута такая была, слышит где-то в воздухе колокольчики звенят, нежно, еле слышно. Подняла голову, вокруг снег переливается искрами, толпятся рядом тени от кустов у Галиного болота, на небе звёзды подмигивают месечке (луне), и не одной живой души нет. "Не, думает, надо ещё раз наклониться и послухать. Даром что ли у холод попёрлась сюда?» — упала на колени ещё раз, прижалась лицом к холодному снегу. Уже щека начала от снега мёрзнуть, как услышала опять звон колокольчиков в воздухе, лёгкий такой, словно ледяной. Душа задрожала, бежать собралась уже Хима, как где-то на селе в стороне кладбища послышался тяжёлый удар, потом ещё один, будто кто-то ночью решил подладить свои сенцы или ворок, и вбивал острые гвозди в доску. Испугалась Хима, побегла двору, а в скорости и подруги её вернулись. Начали рассказывать про свои гадания, каждой что-то своё услышалось: одна в стороне Смородинца собачий лай услышала, другой ветер в кустах зашумел, кому-то даже человеческий голос почудился. Химка тоже рассказала про своё гадание, мать её помолчала, на душе что-то оставила, но дочку успокоила:

— Наверное мужик твой плотником будеть!

Забылась Химка, и про гадание больше не вспоминала. Уж не знаю сколько после того прошло лет, когда Химка полюбилась сыну местного кулака Маруса, красавцу Михею. Извивался он возле неё как вуж (уж), бегал, доглядал чем она занимается, да с кем гулять ходит. Химка через некоторое время разглядела Михея, полюбила его на горе местным хлопцам, ведь красавица была каких мало, многие хотели её провожать. Бабка Галя говорила, что и ваш прадед тоже за ней бегал, но не хотела больше Химка на других смотреть. Наверное может и сосватали бы их, и сейчас может бы ещё кто из их потомства жив был, если бы не мать Михея. Не хотела она брать бедную девку, гордая слишком была, гонор. Михей как только не уговаривал её, нет и всё, родительского благословения не выпросил. Не знаю как уж там Марус, но и он видимо был на стороне Прасковьи Лукиничны.

Как-то в сердцах Михей сказал матери:

— Хочешь ты или нет, дорогая матушка, а кроме Химы, жить больше не с кем не буду. Иначе пойду в лес и повешусь. Так и знай.

Прасковья, приговорила ему:

— Катитесь вы к чёрту, ты и твоя Химка. Прямиком на тот свет, раз блуд с ней застилает глаза.

У нас до сих пор говорят, что материнское слово может убить. Я и матке вашей говорила:

— Валь, на дятей что зря не говори. Подумай дважды.

Давно это было, поэтому и нельзя по правде сказать почему Прасковья Лукинична так не хотела Химу невесткой. Это сейчас нас не спрашивают, а раньше только попробуй против родительского слова выступи. Было ли это на совести Прасковьи, да только начала Хима болеть и сохнуть. Коса длинная, красивая начала редеть, кровь носом шла. Водили её к бабке кровь заговаривать, а та ей и говорит:

— Откуда у тябе кольцо это?

Хима поправила на пальчике медное с узорами колечко.

— Это я как убирала к Паске, в уголке у печки нашла.

Приказала бабка выкинуть это кольцо в огонь. И как только сгорело кольцо в печке так Химе и полегчало, день проспала а на утро хвороба отступила и белизна с лица исчезла.

Начали тогда люди всякие слухи пускать про неё, от зависти конечно, девки за то что Михей её полюбил, хлопцы за то что взгляд воротила от них. Хима это всё взяла в голову и очень сильно мучалась. А тут ещё Михей долго не ходил к ней, наверное думал что-то, кулаки одним словом. Заявился как-то, весь чахлый, глаза впавшие, безумные, говорит:

— Мы с Химушкой пойдём погуляем возле Лушечкиной горки. — Хима к тому времени уже поздоровела, обрадовалась своему жениху. Михей приехал на колёсах, или может тачанке какой, у богачей разные были. Посадил Химку рядом с собой, укутал в шубу волчью, да и погнал по улице. Стегал коня вожками как угорелый одной рукой, а другой Химу обнимал, кричал смеясь:

— Моя Химка, жанюсь на ей, свадьбу сыграем!

Мчался Михей по улице, лупцуя вожками коня, кнутом разгоняя назойливых деревенских собак, люди в сторону бросались с дороги, никого не видел, летел как угорелый. Свернул в сторону Лушечкиной горки, конь уже еле живой, а этот бьёт и бьёт безжалостной рукой. Не боялась Химушкой своего жениха, обняла его на последок, люди только и услышали её крик:

— Михееей!

Эхом разнёсся её крик над равком (овраг). Прибежали люди, спустились под бугор, а там спаси и помилуй. Конь дёргался ещё, половина его висела между двумя молоденькими вербами, круп свисал на землю, колёса перевёрнуты. Химка без платка, в распахнутой шубе, лежала возле кучи хвороста, губами шевелила, глядела куда-то в бок. Лицо белое белое, только в крови местами, рука вывернута. Видимо шукала взглядом Михея. А он лежал под колёсами с разбитой головой. Хима до вечера протянула, принесли её двору, там уже она и померла тихо. Марус с Прасковьей Лукиничной, горевали крепко, единственный сын всё-таки, и наказали вырыть погибшим влюблённым общую могилу. Хоть и наложил вроде руки на себя Михей, но видимо всё-таки его отпели в церкви. Тут уж мать Химы заявила:

— Не дали на этом свете им быть вместе, не будут и на том. Убил мою дочу, курва, колом яму земля.

Как не упрашивал Марус женщину, она своего слова не изменила:

— Нет и всё, иди у своей ведьмы спроси чаго снихаелись наши дети.

Вырыли им отдельные могилы, да и похоронили каждого со своей роднёй. Наверное людская молва и утихла бы вокруг Химы и Михея, да только из отрытой большой могилы, в которую хотели похоронить их двоих, стал доноситься девичий плач. Ночами там зачастую гуляки ходили из Булашова, рядом с кладбищем дорога была, и слышали ночью проливаемые покойной невестой горькие слёзы. И Михея видели возле ограды, стоял тихонечко с вожками, ни слова не произносил. У нас же и сейчас есть поверье что покойники кладбище сторожат до тех пор пока их не сменит следующий мёртвый, но обязательно мужик, бабы кладбище не сторожат.

Услышали о могильном плаче местные мужики, собрались на кладбище, да с молитвами за неупокоенные души, закопали эту могилу, с тех пор плач и прекратился.

Мать Химы рассказывала людям о её гадании, знала она изначально, не к добру это. Удары слышанные её дочкой в стороне кладбища, оказались вестью её ранней смерти, то видимо был звук ударов забивающих гвозди в гробовую крышку. Во какие знамения бывали девкам. А если вот к примеру ветер дуеть, то это к одиночеству, а если петух закукарекает, это значит с той стороны ждать жениха.

3

Анжела посмотрела на часы, висевшие возле бесчисленных фотографий всей родни Якушевых, потом на бабку с азартом:

— Баб, ещё что-нибудь пожалуйста расскажи, и мы пойдём гулять.

Оля притихла. В силу своей впечатлительности она прониклась рассказом о Химе. И конечно страх настигнет её ночью, но она боялась показать свою трусость.

— Расскажу про женихов и довольно, нечего на ночь глядя такое вспоминать.

— Хорошо баб.- радостным голосом провизжала Анжела.

— Было это уже после войны на Жерновце. Хлопцев мало было, кого убили, кто служить остался, кто на работах. Женихов не было, шли за хромых и косых, кто подвернётся тот и мил. Собрались несколько девок в бане, может пряли или так поговорить собрались, вобщем на Святки тоже сидели как и мы с вами, а может и гадали. Время уже к полуночи, только собрались расходиться, и тут в дверь кто-то постучал. Девки напужались, притаились, вроде никого не ждали в такую пору. Одна, что посмелее, окликнула:

— Кто там?

Из-за двери заиграла гармошка, мужской голос пропел:

— Открывайте девки, женихи пришли к вам из Акулич.

Не успели девки что-нибудь ответить, как дверь отворилась и в баню вошли пятеро высоченных, красивенных хлопцев. Одежда на них была новенькая, сапоги аж блистели. В ту пору людей много было, что бывало и в своей деревне не всех знаешь, не то что в соседней. Парни рассказали, что у себя им скучно стало вот и решили прогуляться до соседей:

— Может живут красавицы на Жерновце, а мы у себя сидя на печках и не ведаем.

На гармошке играл чернявый паренёк, похожий на нерусского, вроде как цыган. Парни начали девок приглашать на танцы, те бедолажки и рады. Все пустились в пляс, кроме Натальи, ждала она мужа с фронта и не допускала и намёков на шашни с мужиками. Девки мели юбками пол, кружились, а парни так отбивали сапогами пол, что грохот стоял. И тут хлопцы давай их хватать за руки, за волосы, один вышел с подругой на воздух, жара хоть топор вешай. И тут Наталья глядь на ноги хлопцев, а там, не чуйся Ему, копыта у всех козлиные. Испугалась Наталья, крестик на шее стиснула, да сама крестясь закричала:

— Господи спаси!

Как завизжали женихи, поросячьим визгом, заблеяли, засвистели, девки шарахнулись по углам. Цыган подскочил на середину бани зыркнул в сторону Натальи жёлтыми козлиными глазами, и говорит:

— Я тябе ещё достану, мы с тобой ещё свидимся цурубалка!

Вихрь со снегом налетел в баню, женихов не стало. Напугались девки, и не заметили что одна из них куда-то делась. Спохватились, а искать как? Страшно на улицу выходить. Сидели до утра в бане, голосили, и только с рассветом бросились на поиски. Где только не ходили, и возле речки, и возле колодца. Нет девки и всё тут, как быть? Нашли её только вечером возле речки их, Чёрная которая. Бродила в камышах, не могла выйти, казалось ей что кругом лес, блуд нашёл. Спрашивали как же ты тут оказалась? А она и рассказывает:

— Вышла из бани с тем хлопцем. Говорит, пойдём по улице погуляем. Идём а дорога под ногами всё тяжелее, и тяжелее, путаются ноги.

Спрашивает его:

— Пошли обратно, замарилась я.

А хлопец как начал её хватать, под овчину рукой залез. Она его за волосы схватила, а там рога, закричала. А он ей:

— Только попробуй.

Но девка начала читать молитву, и нечистый исчез. Под ногами у неё вдруг оказались сугробы по колени, и кругом лес, по её словам ходила она тут только пару часов.

У девок тех жизнь сложилась плохо у всех, а Наталья вообще мучалась. Мужик её после войны пил безбожно, дети умирали. Видимо действительно тот Чёрный её не оставил.

***

Анжела одела шапку, милое личико шестнадцати лет горело от мыслей, сегодня ей разрешили идти в клуб.

— Баб, не скучай, мы завтра с Олей опять придём к тебе. Ну чего ты плачешь?

— А, пустые слёзы, идитя с Богом. Я щас защаплюсь (закрыть на чеп). — проговорила какими-то печальным голосом Антонина Павловна.

Жарая

В деревне Булашово уже несколько дней бабка Антонина К…о, по уличному Жарая, умирая корчилась в мучениях. Её старое, восьмидесяти лет тело сводили конвульсии, разум уже отсутствовал. Люди в тихую поговаривали, что бабка не даром мучается, недоброе о ней говорили. Все знали чем бабка занималась, и многие обращались к ней за помощью. Лечила от сглаза, испуга и (по слухам) занималась приворотами. Старые времена ушли, уже вроде и не верилось во многие истории связанные с Жарой, да тяжёлая смерть всё же питала толки. Иван Макеев, подкуривая со вкусом от спички самокрутку, сидел на лавке с соседом Петром, в полголоса говорил:

— Хочешь верь, а хочешь не верь, Петь. А батя мне рассказывал про неё. Ён же партийный человек был, и честный. Уже два года покоится, Царство ему небесное.- затянувшись табаком, он секунду помолчал, — Такие дела творила.

Пётр щетинистым рыжеватым лицом поморщился:

— Говорють у неё книжка была.

Иван подхватил:

— Лично мне тётка Томка рассказывала, — цигарка приближалась к жёлтым от курева ногтям, — Как-то лет пять тому назад, та пошла на речку тряпки полоскать. День был солнечный, тёплый. Дома никого не было, печка топилась и в трубе загорелась сажа. Тётка подумала что хата горит, так испугалась, что аж на землю села как убитая. Испуг сам знаешь, такое дело. После этого у неё начались бессонницы, на руке рожа вскочила. Пошла лечиться к Жарой, взяла с собой мёду, за леку же надо что-то принести. Та принесла кружку какую-то с водой, принесла чёрную книжку. Глянула в воду, и говорит: — Ты огня испугалась! Тётка удивилась, воторопно стало ей. Почитала бабка что-то, и всё. Тётка пришла домой, от слабости уснула. На следующий день рожи как и не бывало. Так что книжка у неё точно была.

Пётр поднялся с лавки, взглянул на свою хату, из трубы идёт дым, женка наверное печку затопила.

— Иван, так завтра правда надо идти туда? Или шутишь?

Макеев насыпал уже ещё одну цигарку. Табак щепотками перемещался в подготовленный кусочек газеты.

— Да Петь, надо. Меня Галька попросила, жалеет мать, хоть говорит и не верила байкам, а теперь уж.. Так что завтра пойдем.

— Неужели она никогда не видела дел мамаши? Не знала что та ведьма?

— Хрен их знает- мотнул головой Иван. Спички засветили в сумерках ещё один огонёк. Табак вскружил голову, сплюнув он продолжил, — Батя после войны в ночное ходил, коней пас. Говорит как-то напротив её хаты, через речку, согнал коней. Развёл костёр, июль был, самое начинались покосы. В полночь его должен был крёстный сменить, батьке нужно было на утро косить идти на Астахову облогу. Сменился значит, пошёл домой через речку по мосту, напротив её хаты. Идёт а на бугре возле неё кошка как замяукает, так что Батя чуть и не упал в речку от страха. Кошка затихла, на деревне как завыла собака, батя быстрым шагом домой, а тут на дороге выскакивает свинья. Да давай на него кидаться. Бежал батя до дома, только увидел калитку, свинья его за ногу схватила. На его счастье петух пропел, свинья как растворилась. Опомнился батя, а ведь уже утро пришло. Всю ночь бегал от свиньи. Вот что Жарая делала.

Пётр усмехнулся, сказал с недоверием:

— А кто ему сказал что это Жарая? Может просто свинья чья бегала по улице.

— Батя партийный был, сказок не любил. Я тебе ещё больше скажу, после того мамке приказал иконы повесить. Не просто там всё было. А как у неё Ритка ночевала, не помнишь, что рассказывала?

— Нашей Ритке верить. — Пётр махнул рукой.

— А чего она туда поперлась?

— Я не помню.

— Говорила же она, что как только ночь наступила свет выключили, так у Жарой по хате шаги, скрипели половицы, посуда гремела. Так?

— Ритка сказала что подняла голову, а над ней нечистый стоит, ухмыляется. Всё тело парализовано, слова сказать не может. Как только Отче начала читать, тогда её отпустило. — видно было, что Петру не хотелось рассказывать это.

Иван поднялся с лавки:

— Ладно Петь, завтра часов в шесть подходи туда. Захвати топор, может у них не найдётся.

Пожав друг другу руки, мужики разошлись. Иван пошёл в дом, а Макеев в темноте побрёл к себе на выгон.

Ночью по деревне лаяли собаки, выли, рвались с цепей. Не один хозяин в ту ночь выходил ругаться на своих питомцев, боялись воя собак, к покойнику это.

Иван спал плохо, ворочался постоянно. Вставал осторожно, чтобы не разбудить спящую рядом жену, курил возле печки. Померещилось ему, что в окно смотрит кто-то, будто лицо какое-то шарахнулось в сторону. Заснул с тяжёлым сердцем, страшно было. Перед пробуждением снилось ему, что разговаривает с женой, а та всё от него отворачивается. Вдруг дверь в хату отворилась, вошла настоящая жена, а он оказывается разговаривал с существом с щучьми зубами. Глаза твари были белыми, слизкими…

Проснулся, выпил воды, одевшись вышел на улицу. Ночью был лёгкий морозец, на небе блестели звёзды, висел серп угасающей луны. Зябко после тепла идти по улице, трясёт, и фуфайка не спасает.

Пётр уже стоял возле своего дома, держал в руке топор. Иван хлопнул его по плечу:

— Ну пошли.

— Пойдём побыстрее. Машке не придумал что сказать путного, на стане говорю надо быть пораньше.

Подошли к крыльцу Жарой. Пётр постучал в окно, там горел свет, Галя не спала.

Через несколько минут вышла дочь умирающей бабки. Она была женщиной около сорока лет, на голове у нее завязан пуховый платок.

— Проходите хлопцы. Всю ночь ждала вас. Грешно говорить, но уже сил нет. Перед заходом солнца матушка орёт, шипит, чуть не лает. Сделайте дело, только людям не говорите. Взломайте пару досок, мать сама просила, как в чувствах была, — Галя заплакала.

Пётр прошёл в сенцы, Иван осторожно за ним. В хате бабка рычала, потом закатилась смехом. Лестница стояла у дверцы ведущей на потолок. Иван поднялся на верх первым, у него был фонарик. На потолке он увидел разный хлам: ящики, мешки с волной (овечья шерсть), сапоги дырявые и т.д.. В углу что-то чернело. Иван сделал пару шагов к этому месту, чёрное пятно зашевелилось. Холод и дрожь схватили тело, он направил луч фонарика на пятно. Оно выросло до размеров человека, повернулось к Ивану и бросилось его душить.

Петру хватило одного взгляда в проем дверцы, от шока он бросился бежать. Галя вышла в сенцы с иконой. Иван кричал несколько минут, Жарая в хате посмеивалась, сыпала гортанные слова:

— Нехристь, курва. Антибел..

Ивана удалось снять с потолка только днём.

****

Доски на следующий день взломал приехавший сын Галины. Как и обещало поверье, Жарая умерла.

Иван после этого случая несколько дней пил, не мог успокоиться. Говорят его вылечили от испуга.

Мертвец у крыльца

1

Вьюга вооружившись холодом и снегом пыталась избавиться от человеческих следов. Хозяйской рукой, словно рассыпая зерно, она заметала дороги, подпирая снегом заборы, укутывала стоги сена превращая их в огромные ледяные горы.

Вьюга хотела избавиться от хутора побыстрее, чтобы эти жалкие двенадцать дворов Синца, не мешали ей привольно гулять среди полей. Натыкалась она на стены хат, завывала в трубах, гудела. Но жарко натопленные печи, берегли жизни спящих поселян. Катились тучи снега от Синца к гаям (лесочку), словно разбитое воинство, потерпевшее поражение от людской крепости.

Санька Буяков нежился под одеялом на печи, в темноте было уютно, он чувствовал себя отрешенным от этой чёртовой бури, завывавшей в трубе.

Гришка, брат Сашки, лежал ближе к стене, тихонько рассказывал:

— Дед Павлик учёра рассказывал как Лешего видев. У грибы пошёв к Белогорам. Собираю говорит, тут абабок (подберёзовик), дальше грузди, сыпаком повсюду. Так увлёкся, что и не заметил как оказался где-то в болоте. Блуд нашёл, деревья вокруг старые, высокие, а под ногами мох сырой, в болото забрёл. Выйти не знает как. Сел на пень, как старые люди учили, закрыл глаза и сидит. Думаю, говорит, пропал, из сил выбился, идти не может. Потом открывает глаза, а он возле Чёрной, словно в лес и не заходил вовсе.

— Ну а Лешего где он видел? — предвкушая страшное продолжение, спросил нетерпеливо Сашка.

— А кто по твоему людей морочит? Леший, кто же ещё.- недоумевая поставил точку Гришка.

Сашка уткнулся лицом в подушку от страха. Нравилось конечно слушать подобные истории, но потом очень уж страшно становится, волосы на голове шевелятся от разных мыслей, быть может это и не мышь вовсе скребётся где-то в углу, а чёрт острыми когтями пытается добраться до мальчишек.

— Чуешь, Алексаха? Ветер как гремит в трубе? Завтра из хаты не вылезем. — Григорий оставил свои рассказы, дыхание стало спокойным, тихонько засопел.

Сашка долго думал о чем-то неопределенном, пейзажи неслись бессмысленно перед глазами, возникали образы, вот соседка Марфа хлобозиной турит (хворостиной гонит) свиней к их дому. Сашка идёт по улице, солнце повисло высоко, в воздухе серебрятся иголки инея, вдруг подходя к дому он видит, что прям под окном, закрывая вход в сенцы стоит новый сруб, и какой-то мужик с топором пытается выбраться из бревенчатой ловушки, стучит из нутра, кричит ему, но Сашке стало страшно и он побежал. На встречу ехали сани..

— На санях вон ляжить… Ты Никита хоть под печкой стели, нам только чтобы в хате, в тёплом. Дорогу замело, не доедем в ночь.- говорил где-то рядом с печью простуженный мужицкий голос.

Никита Иванович, отец Сашки, тусклым светом лампы перемещался по хате, не разборчиво, туманно спрашивал:

— Вы его хоть накрыли? Может в сеновал занести? Всё-таки человек..

— Не, пускай так ляжить. Ничего с ним не станется, мы его прикрыли…

— Ну тогда располагайтесь на полку.

Сашка с просонья выглянул с печки, и сразу обжёгся об взгляд своего отца, который дрогнул лампой в его сторону:

— Что глядишь? Спи, ато получишь.

Сашка знал, что его отец бывает грубым только тогда, когда действительно осознаёт, что иначе нельзя. Значит происходит что-то важное.

Мужики заползли на полок, грохнувшись на старые перины. Один из них худощавый, с длинными, неаккуратными волосами, но с довольно ухоженными усищами, подмигнул ему:

— На улице страх какой. Ты наверное уже учёный малый, грамотей?

— Да, учусь толково.- боязливо произнёс Сашка.

— Большой уже, скоро нявесту табе надо будеть шукать. Я табе свою дочку отдам. Твой батька человек хороший, будем сватами, — засмеялся мужик, и привалившись к стенке в валенках, сам себе без всякой радости в голосе пробормотал:

— Лихо какое-то.

Другой гость, полноватый мужичок с коротенькими руками, с мокрыми от пота волосами, смыргая носом грохнулся на полок, что даже доски заскрипели под тяжестью его овечьего тулупа.

— Лушке тяперь придётся не сладко. Как ина (она) тяперь будеть?

— Тише, не надо, потом. Спи.- остановил усатый своего товарища, видимо не для всех ушей был тот разговор.

Санька почувствовал в речи полного мужичка, что-то неудобное, что-то не совсем приятное. Ему это напомнило смущение, похожее на ту боязливую тоску испытанную им самим, как он однажды ослушался мать и пошёл кататься на льдинах, или как потерял подаренный отцом, привезенный с города, ножик.

Вьюга старалась на улице, озлобленность её не приносила плода. Кажется ей порядком надоело бороться с людьми, и она спотыкаясь слабым ветром о хаты, гуляла уже где-то в отдалении, словно обиженный ребёнок, не добившийся осуществления своих выдумок.

Утром мужики насытившись из чугунка остатками вчерашних щей, сдержанно благодаря хозяев, скрипя полозьями отправились к себе на Юсково, бережно кутая шубой кучу еловых веток на санях.

Никита Иванович, после отбытия ночных гостей ничего не говорил, ходил весь день удрученный..

Григорий, старший сын Никиты Ивановича и Агриппины Васильевны, был рослым пареньком. Очень шустрый, и уже взрослый (ему тогда было лет 12), он проведал у матери о тех мужиках. Эта история как жар (уголь горячий) жгла ему душу, очень хотелось побыстрее рассказать младшему брату, но возможность предоставилась только вечером. Дёргая на сеновале цыганской косой (крюк) сено, он позвал к себе Саньку:

— Иди сюда, быстрее, расскажу что, — в предвкушении сдержанным голосом проговорил Гришка, — Только гляди при батьке не ляпни.

— Что такое Гриня. Опять Ляшок в прорубь упал? — подошёл Санька с вилами, чтобы забрать сено для коров.

— Да не, сейчас он не пьеть, пост же. На счёт этого у яго строго. Знаешь про мужиков этих? Которые у нас ночевали?

— Батька сказал не моё дело.

— Дело то конечно не наше, да только эти мужики покойника повезли домой.

— Как покойника? Куды повезли? — залепетал Санька.

— Не квохчи, тише. -Гришка придвинулся к Сашке.- В лесу мужика деревом убило, во они и повезли его среди ночи у двор. Покойник у нас возле крыльца ночевал, потому батька и мрачный весь день, переживает.

Санька с Гриней накормили коров и принялись отчищать снег с тропинки к погребу. В душе их не было того, что происходило в мыслях Никиты Ивановича, человека совестливого и сострадательного, хапнувшего горечи, прежде чем стать зажиточным человеком, очень уважаемым на Синце.

2

Александр Никитьевич Буяков (уже давно его не звали Алексаха, разве только брат когда приезжает) сидел в сторожке тракторного стана. В боку то и дело резало, болело. Быть может это последствия ранения, а может просто старческая немощь. Всё-таки уже пятьдесят четыре, не шуточное дело, прогуляться от Сталинграда до Праги. Конечно много в голове воспоминаний, кружат как мошки вокруг лампочки, как паутина окружают все уголки ума. Время подвести итог, душа ноет, елозит тошнотворный червь. Сторож отложил в сторону чёрную книжку Василия Яна «Чингисхан», сегодня не до этого. Вот перед глазами отец, его слезящиеся глаза полные обиды.

— Тыж в священники собирался? Тыж Богу молился? Кали (когда) это было? А теперь жить не хочешь по иному, по человечески.

Теперь Александр Никитьевич, самый старый коммунист в округе. Был председателем, три раза женился, наплодил шестерых детей. Отец так и не простил, но не прогнал, Сашка сам ушёл. Мать умерла ещё до Революции, говорили от укуса «щелевой змеи». Но даже не это владело его вниманием, не это было объектом переживаний. Вспомнилась та вьюга, тот мертвец. Он являлся ему иногда, говорил что-то, винил его и всех из-за кого был похоронен заживо. Быть может это всё от испуга?

Тогда, где-то через несколько недель после ночлега, усатый мужик снова заехал на Синец, к Никите Ивановичу, и рассказал жуткую историю.

Мужика, убитого в лесу деревом, похоронили. Но покойник повадился приходить ночами во снах к своей жене каждый день после похорон, жаловался что задыхается, требовал чтобы скорее его откопали, иначе задушит её с детьми. Женщина через неделю рассказала всё местному батюшке, и тот, видимо сведущий в подобных делах, приказал отрыть неупокоенного мертвеца. На ужас толпе любопытных, оказавшихся у могилы в ту минуту, предстало зрелище страшнейшее, руки покойника были без ногтей, обезумевший видимо царапал крышку гроба, тело было перевёрнуто.

Гришка и в этот раз допытался у матери о чём говорил Никите Ивановичу усатый мужик, и быстренько рассказал брату, не предполагая чем это будет чревато в будущем. С тех пор страх не отпускал Александра Никитьевича. Как-то в разговоре с женой Машкой он ей наказал:

— Как умру, скажи чтобы поверх гроба сделали дубовый настил. Страшно мне что землёй будут засыпать.

Лампочка тускло освещала помещение, мигала от ветра. Белёные стены были бы чистыми и опрятными, если бы не эти полки с всякими запчастями. Маленькая печка-голландка трещала еловыми озлобками (обрезками), наполняя помещение живым теплом. Сторож потянулся в своём чёрном пальто, стул заскрипел злобно, словно ругаясь на весь белый свет за такое небрежное к нему отношение.

В душе Александра Никитьевича, детский страх проснулся от недавнего происшествия на его улице. Как-то по утру он собирался в Клетню отвезти на продажу сало. Утро было тёплым, на улице под ногами талый снег скользил под галошами. Тогда его смутило, что у соседки в такую рань по всей хате горел свет. Но в ранних заботах, не думая плохого, Александр Никитьевич, отправился по своему делу с соседом, на его тракторе, в район.

Уже вечером он узнал, что умерла та самая соседка, Манька Хрущева. В день перед смертью ей было не по себе, будто чувствовала приближение кончины. Вечером её сын Петька собирался на гулянку, она умоляла его побыть дома:

— Петь, побудь сянни (сегодня) у дворе, мне крепко плохо!

Увлеченный одной приезжей девушкой, предвкушая встречу, сын обещал матери долго не гулять. Ночью при возвращении, Пётр нашёл её возле стола бездыханную. Женщина страдала сердцем, и ничто бы не удивило людей в её смерти, если бы она, уже лёжа на куте, не обмочилась. Бабы сразу забегали с иконой, проверяя на её стекле, не дышит ли покойница случаем? И всё наверное закончилось бы на этом, не будоражило ум Александра Никитьевича, если бы через несколько дней покойница не начала ночью являться своей сестре, говорить что слишком обижена на неё, так как ей в земле трудно дышать и гроб слишком тесен. Соседка врятли была похоронена заживо, а если и так то ей не возможно уже было помочь, но рождённые её смертью мысли напомнили ему родной хутор. Именно тогда в детстве он понял свою незначительность, столь мизерную роль в этом мире, что некий случай может живым отправить его в могилу. Очень часто ему снилось как он в темноте упирается руками в крышку гроба, как пытается выбраться, земля щедрыми комьями падает на гроб, кто-то там разговаривает о своём нелепом. Рот Сашки словно зажат чьей-то рукой, кто-то обрекает злой волей и его на страшную смерть.

Мать возила его к знахарю лечить испуг, сны ушли, но не ужас перед глиняной глубиной могилы и внезапностью смерти, которую не знаешь где встретишь. На войне опасность окружала его, но она была явной, она ходила каждый день не прячась, не забирая людей тайком, под покровом ночи. Там она брала людей толпами, как серпом пожинала колоски человеческих судеб.

— Алексах, — кто-то окликнул с улицы знакомым голосом. Слишком знакомым.

— Да, я в каморке! Кто там?

Только на пути к закрытой на замок двери, он понял, что голос этот принадлежит его покойному отцу. Улица укрытая ночным саваном была во власти ветра, но не сильного, иногда он гремел жестяным листом на крыше, но не долго, слишком слабая у него хватка сегодня. Душу сковал холод, не природный, это был холод иного порядка, это был ужас. Всякое привидится и услышится человеку бодрствующему в одиночестве ночью на окраине деревни.

Укутавшись в пальто на топчане, довольно просторном, во всю стену, из крепких досок, рядом с печкой, сторож принялся вспоминать свою жену. Не любила она его наверное, вышла за него от безысходности, поэтому и ругается постоянно. Иногда приходя домой по утру спрашивал её перед едой:

— Маш, налей рюмку, замёрз я сильно.

Она злилась на него, хотя выпивал он очень редко, и то не больше рюмки.

Много нервов потрепали им недоброжелатели когда он был председателем колхоза, за спиной называли Швицем, говорили будто он печки дояркам заливает, чтобы те шли на ферму быстрее.

Чего только не было. Ломали молодые яблони возле дома в саду, портили ящики с пчёлами на лесной пасеке.

Совсем обозлившись однажды запустили кирпичиной в окно, чуть не убив Верку, приезжавшую в гости жену Гришки. После того Машка вечерами видела возле окна, прижимаясь спиной к стене, это был её собственный навязчивый страх.

Всякого хватило. Только дети оставались отрадой Александра Никитьевича, особенно малолетние Таня и Петя. Дочка пошла вся в его породу, работящая. По утру перед школой поможет по хозяйству, и на пасеку одна сбегает, проверит пчёл, и порядок наведёт…

Из сонного тумана возникали тени мёртвых людей, всех тех которые ушли в землю во время его долгого путешествия от Синца в эту унылую сторожку…

Вящують

Давным-давно в одной незамысловатой книге описывающей мистические явления, я прочитал о «плачущей женщине», призраке, который являлся жителям старинного английского поместья. Потусторонняя гостья своим появлением всегда предвещала смерть или эпидемии. Фольклор людей зачастую имеет схожих персонажей, как то лемурии в Древнем Риме или славянские вурдалаки. Предвестники встречаются в разных культурах. Не исключение и наша сельская глубинка. Среди жителей села А… чи К… го района, мне довелось слышать о подобных «вещунах». Приведённые здесь истории касаются только предвоенных знамений, хотя подобное можно встретить вплоть до наших дней.

Итак, вот несколько рассказов. Они довольно просты, и я их записал без всяких прикрас, дабы не смущать читателя собственными выдумками. Не нужно удивляться, что эти истории происходили исключительно ночью, так как существует непреложная истина, — в это время нечисть вольно гуляет по земле. Люди так говорят: «в полночь и речкао станавливается.» В этот час советуют остерегаться что-то делать, в особенности выходить из дома. А если полночь настигла вас на улице, то лучше обождать" такую минуту». Сатана знает, пришествие Христа состоится в полуночную стражу, поэтому особенно лютует в этот час.

Начнём рассказ. Первая история записана со слов Надежды Гридиной (выделенные кавычками отрезки текста это фразы рассказчиков, или местные названия чего-либо).

«Перед войной, ещё снег был на улицах, её брат Василь, возвращался домой с гулянки, время было полуночное, «темно хоть воко коли». «Тогда ещё девку у нас на конюшне вилами закололи, Гапку.«Говорили, что ходит она мёртвая возле кладбища. Там как раз и шёл Василь. Тишина звенела на улице, будто и собаки вымерли. Возле кладбища домов тогда не было, пустырь был. Всякие мысли лезли в голову парню, отворачивался от кладбища, чтобы ненароком не увидеть чего. Путь лежал по мосту через речку, потом на бугор, за которым располагался дом Василя. Ногами ступал погромче, для шуму. "Вижу, говорит, по бугру от выгона пятно белое идеть», спускается к мосту. Остановился Василь напротив кладбища, от страха не понятно что делать. Потом увидел рядом широченную вербу и за неё спрятавшись, присел в сугроб и ждёт. Вот белый, светящийся, огромных размеров «стог» медленно плывя над дорогой, начал приближаться к повороту на кладбище. Василь не мог оторвать от него глаз, хотя и коленки дрожали от ужаса. Видение проплыло по воздуху на кладбище, и там растворилось в воздухе. Старые люди потом говорили, что этот «стог» войну предвещает. Много в стогу травинок, много и покойников будет. Так, в тот 1941 год и случилось. Василь тоже оказался травинкой в том мировом покосе, погибнув в Прибалтике в 1944 году.

А вот случай из детства Варвары Даниловны, сельской учительницы.

«Где-то месяца за три до войны, наш отец отправился в город. Дома осталась мать, я и трёхлетний брат Мишка. Вечером поели, матушка немного позанималась пряжей, потом стала молиться. У нас были старые деревянные иконы, страшные, особенно икона Иоанна Крестителя, там изображена голова отрубленная. Но мы все равно стояли с матушкой, хоть и не понимали слов молитвы, крестились как-то по своему иногда, за что получали нагоняй. Я спала на лавке возле окна, мать с братом, за занавеской возле печки, на полке (дощатый помост в углу рядом с печкой). Как укуталась в одеяло, так и провалилась детским сном. Ночью я проснулась от того, что наш пёс Индук жалобно визжал на цепи. Я попыталась приподняться, чтобы глянуть в окно, но подбежавшая мать прижала меня к лавке, шепчет на ухо:

— Варка, ляжи. Ён вон по двору ходить.

Я заплакала, думала воры на двор залезли. Мать сидела возле меня очень долго, даже когда Индук утихомирился, всё не двигалась. Потом закрыв мне глаза ладонью, отнесла на полок, где я и уснула.

Потом, уже на старости матушка рассказала, что тогда было. Ночью она проснулась от стука в стену хаты, звук был как от удара палки. Соседка обычно так стучалась своим костылём, когда приходила со стороны огородов, звать отца утихомирить её пьяного сына. Но бабка ночью не пойдёт, да и стук раздавался чуть ли не на уровне крыши. Потом постучали в другую стену. Мать приподнялась на полку, рукой отодвинула занавеску, смотрит в окно, а там морда лохматая, с яркими как уголь глазами. Она быстрее отвернулась, бросилась ко мне, так чтобы и я не глянула. Говорила, долго морда смотрела, переходила к другому окну. У многих тогда такое приключилось. В 1942 году во время перестрелки партизан с немцами, все хаты в которые «Ён» стучался сгорели, вся наша улица до бабки Лушечки.

Вот история Анны Егоровны, одна из многих, и самая простая.

Где-то перед войной, она с девками на Святки, решила погадать на зеркале. Сведущим людям известно, что подобная форма гадания очень опасная. Анна Егоровна помнила рассказы бабки Дивовки, о том что нельзя, ни в коем случае гадать на зеркале. Но будущее так сладко манит, безудержно просит открыть его. Взяв всё необходимое, при свете свечи, Анна Егоровна пришла в полночь к зеркалу и начала вглядываться. Через некоторое время её лицо в отражении начало расплываться, по зеркалу побежали блёстки похожие на иней, в серебре зазеркалья появился коридор. Медленно из глубин этого коридора, к гадальщице начала приближаться фигура, статный хлопец, но лица было не разобрать. Любуясь гостем из коридора, которого уже можно было рассмотреть, Анна с ужасом заметила на лбу у него венчик покойника. Растерялась, а тот уже руки к ней протянул, но Анна Егоровна успела набросить ткань на зеркало. Через некоторое время она вышла замуж, но счастье оборвалось началом войны и оккупацией. Её муж с войны так и не вернулся. В наши годы её внуки разыскали фамилию деда в списке захороненных солдат, в каком-то городе Белоруссии.

— «Вящуеть». — говорили среди народа про подобные предсказания, смысл которых не легко было разгадать несведущему человеку.

Пантелеев сад

Опороть сейчас тихая река. Как и многое в наше время, она обмелела, бурные ее виры и глубокое дно затянули ил и ряска, камыш неминуемо наступает от берегов поглощая чистины. Но не такой она была шестьдесят лет назад. Тогда чистые и сильные воды реки кишели рыбой, берега свободные от бурьяна были местом для больших сельских стад. Неслись неудержимые воды от деревни С… ды до села А… чи, огибая древний балтский Городец. Стоит он немым свидетелем, подставляя свой западный бок течению, наблюдает за тысячелетним потоком уносимых людских судеб и имён в темную пучину вечности.

Если пройти затянутый камышом Попов равок, и подняться на чистое поле возле Громобойцев, то по левую руку от вас, бельмом ютится клочок мелколесья представленный невысокими берёзами с лозняком. По правую руку от вас река Опороть, на том берегу высится Городец, а если взглянуть перед собой, то на большом холме мы увидим в синем мареве высокую линию верб, закрывающих собой горизонт. Двигаясь от Громобойцев прямо по полю, мы подойдем к маленькой «Лагуновой речке», нарезавшей своим тоненьким ручейком среди местного ландшафта крутые берега. Слева от нас возвышается засыхающий тополь, живой памятник погибшему здесь трактористу, не взявшего юной хваткой на технике крутого подъёма. Обернулся трактор, придавил своим металлом парня. Чуть дальше от тополя, выше по течению речушки, там где бьют из земли холодные ключи, покоится заплывшая илом, старая деревянная бочка, угощавшая свежей водой уставших на сенокосе поселян.

Преодолев насыпной мостик, следуя проторенной тракторами и конскими телегами дороге, мы всё ближе приближаемся к громадным, обстриженным осенью вербам. Чем выше мы поднимаемся по холму, тем громаднее становятся деревья-богатыри. Вот слева от нас старенькая, одряхлевшая, с высыхающими ветками, яблоня. Стоит она себе одиноко возле дороги как пограничник, охраняя громадины верб. Под ней можно найти еще не испорченное морозами яблоко. Укусив его зеленоватую плоть, мы морщимся от кислоты. Справа от нас, под крутым холмом, Опороть принимает в свой стремительный поток хрустальные воды Лагуновой речки, это слияние породило небольшой полуостров, на котором в советское время располагался свиной лагерь.

Любуясь красотами осенней природы, мы и не заметили, как оказались возле широченной стены верб, перерезавшей своими шершавыми стволами хиленькую полевую дорогу. Мысль у путника может возникнуть разная, но мне эти ровные, идущие под углом вербы, единственные на огромном холме, напоминают колонны Парфенона. Здесь также приютилась хиленькая яблоня, столь крошечная перед гигантами, как и эта, в толпе их, прячущаяся крепкая берёза. В середине строя лежит, вздернув корнями знатный кусок почвы, остаток ствола одной из верб. Не пережила бури, рухнула твердым телом на землю. В высоте ветвей мы вдруг замечаем темный силуэт -это ворон, уже очень давно облюбовавший это место под свое гнездо. Сколько бы не пытались проходящие здесь охотники, подстрелить старинного жителя, после каждого выстрела он только насмехается:

-Кааарр!

Вот собственно это и есть наш знаменитый «Пантелеев сад.» Конечно, многие уже позабыли насадившего эти вербы человека, но это весьма досадно, так как это человек был истинным сельским «Мюнхаузеном» и редким авантюристом, которых уж не встретить в наше время. Мне кажется, что такие характеры возникали в особенно трудные для страны годы, чтобы напоминать людям о смешном и забавном, становясь воплощением народной души.

Пантелеймон Иванович родился в конце XIX века, где-то на рубеже столетий. Нам не известно доподлинно о его детстве. Перед войной он женился на Варваре Тихоновне, от брака с которой появилось трое детей. Говорили, что он зарабатывал заваривая медью прохудившиеся тазы. Весьма непроверенные слухи ходили о военном прошлом Пантелея, якобы он топил для немцев каждую неделю баню, за что получал продукты и разнообразные вещи. Еще много чего говорили люди, но мы этому не будем уделять внимание, так как далее вы поймете за что так упорно пытались очернить Пантелеймона Ивановича.

О внешности нашего героя можно сказать только следующее: большой горбатый нос, седая как снег голова, и вечная длинная шинель затертая от времени. А теперь начнем повествование о делах творимых этим необычным человеком.

Как-то после войны, неким неведанным образом, Пантелей Иванович раскрыл в себе способности к лекарству и различным колдовским знаниям. Кто был первым человеком испробовашим на себе чудодейсвенные свойства его дара, в точности неизвестно. Только вот потянулись к нему бабы с просьбами. Пантелея Ивановича не пришлось долго уговаривать, с невиданной энергией он взялся за дело.

Проснувшись утром, собравшись с силами он приказал жене Варваре отправиться к матери на другой конец села, дабы не мешала заниматься ворожбой. Сегодня к нему пришла Евдокия Михайловна с небольшим в сущности делом:

— Учёра свинья слегла. Ты уж Пантелей Иванович помоги, может сделаешь что. А я вот сало принесла.

Пантелей Иванович глянул с прищуру своими карими глазами на женщину, укакал пальцем на стол, чтобы положила туда сало, а сам пошел по хате задергивать шторки. Потом говорит Евдокии качая головой в сторону печки:

— Не знаю Михайловна, спрошу у черта. Может он чем поможеть. Ты только на месте сяди, да не смей говорить. Ато спустится и удавит нас с тобой. Я то легонько его спрошу, без навязчивости.

Пантелей Иванович с серьезным видом подошёл к печи, поправил рукой заслонку, спросил шёпотом:

— Чёрт, Чёрт, дай огню!

Евдокия сидела возле стола не двигаясь, только пальцами сжала юбку от страха. В дымоходе что-то засвистело, и на загнетку упал ком огня. Пантелей Иванович из подлобъя пробурчал на старуху:

— Сглаз это. Нечего на ворок (сарай) кого зря пускать. Возьми ночью у соседей во дворе штакетину, и ей в полночь погоняй по пуньке (отдел в сарае) свою свинью. Должно помочь. Всё иди, не мозоль глаза!

Ошеломленная Евдокия выбежала из хаты без слов, удивленная увиденным колдовством.

На следующий день, после рассказов Евдокии, к Пантелею пришла её сваха Ульяна, или как чаще называли люди, Вулька. Новоиспеченный лекарь сидел на полку, укутавшись в свою длинную шинель, отворачиваясь, молча, даже не глянул на гостью.

— Пантелей Иванович, помоги, Сергей мой пьёт безбожно. Можа сделано?

Пантелей Иванович что-то прошептав, сказал громко:

— А я табе что? Надо было на Святой неделе забор не городить.

Вулька засуетилась оправдывая хозяина:

— Я ему говорила. Ты же знаешь моего дурака. Как рюмку понюхает, так и начинается. На прошлой неделе на Сдвиженье дрова колол. Страмила его, а он на меня с кулаками. Помоги пожалуйста!

Пантелей Иванович спрыгнул с полка, показал желтым ногтем на стол:

— Принесла черта задобрить? Он тебе ответ просто так не даст.

— А как же, вот петуха зарезала, — засуетилась Вулька укладывая на стол большой сверток.

Подумал немного Пантелей, почесал седую щетину, мелькнул улыбкой в уголках губ:

— Ладно, спрошу. Ты только на месте сиди, без звука. Иначе будет нам помощь, наспрашиваем.

Пантелей Иванович подошел к печке, плюнул на загнетку, закричал в дымоход:

— Чёрт, Чёрт, дай огню!

Вулька вытаращив глаза смотрела на происходящее. Пантелей Иванович еще громке крикнул:

— Чёрт, Чёрт, дай огню!

— Пакля кончилась, кол вам в глотку! — раздался грубый голос из дымохода. Вульку затрясло от страха, руки стали ходуном ходить.

— Видать сам Чёрт боится тебе помогать. Наверное приказ ему дали, видишь как злится. — с неподдельным удивлением сказал лекарь.

— Пантелей Иванович, родненький, помоги. Наа такое дело я еще принесу петуха, только помоги моему горю. — слезно умоляла старуха.

— Родимец вас разбей. Так я должен вам помогать! — разозлился Пантелей, замахал руками, но отошло его сердце, спокойно, с лаской добавил, — Как придет в следующий раз Сергей с бутылкой, дождись пока уснет. Возьми его самогонку, и в полночь вылей с моста по течению со словами «Куда речка тякеть, туда пускай и пьянство раба Божия Сергея уплыветь».

Вулька рассыпалась в словах благодарности, дёргая за рукав затёртой шинели Пантелея. А он только отнекивался:

— Видимо судьба у меня такая, быть вам помощником. Ты только петуха еще одного зарежь, или масла принеси. Черти они прожорливые, мстить будут если не задобрила!

— Спасибо, спасибо, Пантелей Иванович, — неустанно твердила благодарным голосом Вулька.

Кое-как спровадив радостную бабу, рассыпающуюся в хвалебных речах, с силой вытолкав ее за дверь, грюкнув чепом Пантелей подошел к чулану, над которым были двери на потолок.

— Слезай, Степанец. Пошла ина.

Из темноты потолка высунолось средних лет лицо в рыжеватой ушанке:

— Спички отсырели, не мог паклю запалить-, отозвался Степанец.

— Чуть в просак не попали, но она с перепугу не разобрала что к чему. Во смеху будеть когда она у Серка водку заберет! — засмеялся выпячивая свой длинный нос Пантелей.

Через некоторое время о лекарских способностях Пантелея Ивановича прознала вся округа. На Вязовке в то время у одной семьи сдох теленок, потом захворала корова. Случай весьма убыточный для семьи. Жена толкая мужа в бока, приказала ехать к Пантелею:

— Возьми мех зерна, так не примет.- сказала убитая тоской по скотине женщина. Мужик уже не зная что делать отправился за пять километров в А….чи.

Приехал он к Пантелеевой хате, помялся возле забора, выкурив цигарку, не без робости вошел к лекарю. Хозяин в это время чинил какую-то кадку. «Видимо под капусту», подумал мужик. Рассказал он свою проблему, всё как на духу. Пантелей Иванович спросил прищурив глаз:

— А ты где живешь? Двор твой не у болота случаем?

— На Вязовке, с краю, что к С..де. Там еще две липы возле дороги.

Призадумался лекарь, начал отнекиваться:

— Дел много. Меня вот бригадиром поставили. Не проси, не поеду.

Долго мужик уговаривал, про мешок зерна говорил, про то что корову жалко, денег на новую нет.

Сдался уговорам Пантелей:

— Ладно, завтра приеду. Гляну вашу обстановку.

Обрадованный мужик уехал домой, а Пантелей бросив к печке кадку пошел к Степанцу за советом. Долго ходили они по полю возле фермы, пока не нашли пару белых обветренных костей. Вечером Варка ругалась на Пантелея:

— Дура, помешанный дура! Куда ты собрался? Тебе же там голову отобьют.

Пантелей Иванович махнул в её сторону цовьём от лопаты:

— Я табе сейчас, не лезь куда не просили.

Степанец уже поджидал за огородом. Без слов, под покровом тёмной, моросящей мелким дождём ночи, наши герои исчезли в неведомом направлении.

Наутро невыспавшийся лекарь, убаюкиваемый мерным шагом степанцовой телеги, направлялся вдоль Химиного равка к Вязовке.

Приехали к дому который мучала колдовская напасть, а там уже собрание, кроме хозяев еще человек пять толпились около крыльца. Пантелей Иванович с важным видом, неся в руках почерневший, весь в саже, чугунок, отправился в дом. Степанец остался возле телеги. Зашел лекарь в дом, поосмотрелся, потрогал дверной косяк, перекрестился на углы. Люди с интересом наблюдали за действиями этого человека. А он в свою очередь поставил чугунок в середине хаты, скомандовал:

— Наполните его до краев водой.

Хозяйка мигом побежала выполнять просьбу. Как только чугунок наполнили, Пантелей Иванович, присел шепча что-то, начал вглядываться в его дно. Долго глядел, словно не мог различить чего-то, ворочался выметая пол своей вечной шинелью. Наконец, хлопнув себя по боку рукой, проговорил:

— Не удивительно что скот дохнет. Сделано вам, точно сделано!

Встав от чугунка, лекарь расталкивая народ, направился к дверям, а потом быстрым шагом на улицу к сеновалу. Все люди толпой ломанулись за ним. Возле сеновала из угла, Пантелей Иванович, достал коровий зуб. Показал подняв на вытянутой руке. Люди загудели как рой пчел, закопошились, начали спрашивать, разглядывать необычную находку. Низенький пьяньчужка заикаясь говорил:

— Во, точно как дед Колун. Тот нож воткнеть в стену, а из него молоко потекло. Этот тоже видать такой.

Набожная старушка отвернувшись перекрестилась на угол. В это время Пантелей Иванович стоял около сарая возле груды навоза.

— Вилы няситя, — скомандовал лекарь.

В этот раз сам хозяин подвязался помочь Пантелею, отправился быстрым шагом за инвентарем. Схватив тяжеленные вилы, Пантелей копнул в углу навоз, острием выгреб кусок коровьей челюсти. Приподняв находку на вилах сказал:

— Вот вам и подклад.

— Откуда же это? Подкинули?

— Что тут удивляться, если человек знаеть то и муравьи нанясуть, — молвил грозный лекарь. –Пойдемте хозяева в хату, скажу кто вам вредит.

Любопытство съедало людей, смотрели, переглядывались. Хозяева молча отправились за сгорбленной спиной лекаря. В хате, очень тихо, будто боясь кого-то Пантелей Иванович начал говорить:

— Сильно страшный наговор, сильно страшный. А сделал его тот, кто первый сейчас войдет на двор.

В этот момент соседка Дарка, узнавшая от людей о приключившемся, быстренько направилась на двор, чтобы выведать все подробности этой истории. Но не успела она поздороваться, как хозяйка на нее накинулась трехэтажным матом:

— Вот значит какая тварь нам делаеть. Вядьмовка чёртова.

Начался жуткий страм, крики разносились по всей улице. Соседские мужики подошли глянуть, что же там такое творится. В этот момент Пантелей Иванович, тихонько под шумок просочился в дверь, так как ситуация была довольно опасной. Не известно как они с Мишкой Степанцом унесли оттуда ноги. Быть может быстрые кони помогли, или вовремя найденный окольный путь. Правды нам не узнать, только с лекарством с тех пор Пантелей Иванович завязал. Сильно это неблагодарное дело.

После этой истории у бывшего лекаря началась лёгкая черная полоса. Бригадирство его разом сделалось невиданной обузой, принося большие неприятности. Не от того ли это было, что в объявлении на наряд Костроминой Варваре, он вместо «Варваре косить поле», написал «Вырве хлебать море»? Да нет, это не причём. Просто наш бригадир в силу неизвестных обстоятельств, провернул некие дела, толи с землей, или же финансами, но в воздухе витала развязка этих махинаций.

И вот Пантелей Иванович закусывает кусочком сала, пахучую бурачную (свекольную) самогонку с мужиками, сидя возле поселкового правления. Распрощавшись он отправился домой с виду пьянее чем на самом деле, шатаясь для смеху, и даже два раза упав на землю. Из карманов штанов у него торчали всякие бумаги касающиеся его бригады. Спустился Пантелей Иванович к мосту, пошатнулся на скользких досках, да невиданной силой увлекаемый, упал в холодную воду Опороти. Все бумаги рассыпались и понеслись по течению.

И опять злые языки говорили, что это он специально сделал, чтобы очистить свой длинный хвост от грешков. Но мы не будем судить нашего героя, ведь на пьяную голову всякое бывает.

Как-то весной случилось Пантелею Ивановичу мучаться болью в ноге. Ночами не спал старик, все жег керосинку, да читал газеты. Варваре это надоело, начала она отправлять Пантелея Ивановича в сельскую амбулаторию:

— Сходи Пантюша, можа лекарство выпишуть.

Видимо сама судьба была соучастницей проделок Пантелея, так как пошел он в больницу не иначе как 1 апреля. Накинул свою вечную шинель, потертую ушанку, и взяв в руки цапок (посох) отправился лечиться.

В амбулатории сидели четыре бабы. Врач еще не приехал с района, поэтому они вели разговоры о хозяйстве и сплетничали о ночных похождениях своего председателя. Сбив на входе с валенок талый снег, Пантелей Иванович присел в сторонке на стул. Посидел немного да и выпалил:

— Каго девки, сейчас новость почув, что прям и не знаю.

Бабы навострили уши, повернулись к Пантелею Ивановичу с вниманием, а он и давай рассказывать:

— Только во Михайловну встретил, вся в слезах, говорит Витька Марков от пьянки с ума сошел. Бегаеть по улице с топором, кричит «Посяку!». На дворе веранду порубил. Что творится на деревне? Люди миленькие.

— Иди ты дурак. Опять шутки свои шутишь. Всё с подковырками. — отмахнулись от него бабы.

— Ну, это дело хозяйское. Не верите, ну и ладно. — обиделся Пантелей Иванович — А кали (когда) врач будеть?

— Да во часам к двум, — ответила тридцати лет статная доярка Надя.

— Ну ладно, Бог с ним. Пойду двору. Будьте здоровы! — попрощался Пантелей Иванович, и прямиком, задористой прытью направился к Маркову Витьке, который жил не далеко от больницы, в самом конце улицы. Виктор стоял возле двора, в ушанке и меховой безрукавке, готовясь видимо уже куда-то идти, но Пантелей припадая на цапок окликнул его:

— Вить, постой, постой что скажу.

Виктор был трактористом сорока лет, коренастой низенькой фигуры, с большими голубыми глазами на обветренном лице.

— Что такое Иваныч? Здорова! — пожал он холодную стариковскую руку.

— Здравствуй Вить. Слушай, дело к табе есть. Я только во из больницы, там бабы что-то затеяли, уборку какую-то. Сходи пожалуйста, подсобь. Захвати с собой топор, подладить дверку надо.

— Что они там такое делают? — поинтересовался непонимающий Витька.

— Черт их знаеть. Надо во им и всё тут.

Витька пожал плечами, захватил из дровника топор, да и отправился в больницу на помощь. Выбив с силой керзовые сапоги о больничное крыльцо, он с топором вошел в помещение:

— Здорова бабы! Зачем звали?

Виктора оглушил визг, бабы вскочили, кто-то столкнулся возле окна, кто-то проскочил мимо него на улицу с криком:

— Рятуйтя мяне! Убивають!

Долго потом бабы ругали Пантелея Ивановича. Как только видели его на улице так и начинали:

— Не стыдно? Старый человек, а так брехать.

Но зло ушло. Любили люди смех, только для виду ругались.

Вся жизнь Пантелея Ивановича была пропитана неиссякаемым чудачеством и проделками. Но все это вспоминают не так часто, только к разговору. А вот Пантелеев сад до сих пор носит его имя, напоминая нам еще одну, на это раз немного лиричную историю. Это было где-то в начале пятидесятых. Как-то принес Пантелей по весне на двор вербных колышек, взял лопату, и начал садить вдоль огородного забора. Жена его, Варвара, кричала махая фартуком:

— Дура, помешанный дура. Что ты делаешь? Гляньте на яго, огород решил вербой засадить!

Пантелей Иванович погрозил ей лопатой:

— Иди отсюда, ато сейчас выспётка получишь! Я сказал иди, не доводи до греха!

Варвара обиженно пошла в хату, оставив своему хозяину порцию хорошего, сельского мата.

Насадил Пантелей Иванович верб, обласкал, проведывал каждое утро. Колышки принялись в доброй земле, начали пускать корни, ощетинившись зелёной порослью. Правда от этих верб появился определенный убыток, картофель родился только галками (миниатюрная картошка), но по-видимому смущало это только Варвару, говорила она бабам: «У вас пьють мужики, а такими дураками не становятся. Огород обсадил вербами, теперь без картоши сядим.»

Пантелей Иванович любил свой сад, с какой-то особенной лирикой, с редкой для его склада души серьезностью. Выйдет заложив руки за спину, пройдется как царский генерал на смотре войск, проверит ряды верных ему деревьев. Перед смертью Пантелей Иванович не выходил на улицу, силы его покидали, из легких доносился постоянный хрип. Как-то Степанец и Васька (сын Евдокии), вывели его под руки на улицу. Бледный от болезни и отсутствия света Пантелей Иванович, слабым голом произнес, глядя ожившим взглядом на вербы:

— Помру во, их на дрова и порежуть.

— В тот же день Пантелей, скажу чтобы мужики их свалили. Дура, это надо же такому дураку быть, — голосила в сенцах Варвара.

Умер Пантелей Иванович на октябрьскую в начале 60-х. Дом его через некоторое время разобрали, и на холме остались только вербы. Пантелеев сад облюбовали пастухи, загоняли туда в летнюю жару своих коров съедаемых вадом (мухами, оводами). Нравилось животным под сенью ветвей и ветерком, целый день там стояли, пока пастух хлестанув кнутом, не выгонял их в поле, заботясь чтобы не упал надой.

Хаты

Много писали про это. И писатели, и просто люди, да и говорят много. Что нового скажу я? Да, собственно, только свои личные впечатления. Дух этот носится от села к деревне, от деревни к селу. Имя этому духу — Запустение. Конечно, можно совершенно верно заметить: «Это исторический процесс, урбанизация. Люди стали жить лучше, люди стали жить дольше». Знаю и не спорю, сам себе это говорю. Неумолимый процесс, да. И вообще я вроде сельский житель, размышляю тут о старине, а сам вырос на зарубежной массовой культуре, и словно не замечал этого тихого исхода, все смотрел глобально, все о будущем грезил. Так, о чем я? О селе.

Вот у Валентна Распутина верно подмечено про заброшенные хаты. Весь ужас заброшенного человеческого жилища заметить легко. Страшные черные очи мутных окошек, в которых уже не теплится огонек лампочки. А еще страшнее, когда оно завешено старой занавеской, словно смертным саваном укрыто. Покосившаяся крыша, распахнутые ворота (если еще сохранились) и сухой бурьян по двору. За травой еще можно проследить тропинку к крылечку, но следов нет давно, ушли хозяева. Жизнь здесь закончилась. Пришел на это место когда-то после погрома Смутного времени человек, распахал заброшенную землю, поселился, пустил корень. Сколько тут усадеб было? Только Бог знает. В селе церкви с 17 века уже раз пять сгорали, а что тут усадьбы считать. Теперь тишина.

Сердце дома — печь, остыла уже давно. Отсыревает кирпич, глина мокрее, так и упадет прежде крыши, так всегда бывает. У моей бабки печь русская (варистой у нас называют) построена прадедом моим Василем где-то в 50 –е. С тех пор непрестанно топится. На лежанке кирпичи стерты от прикосновений, гладкие как мрамор. Смотрю на нее и думаю: «Угаснешь, родимая, угаснешь! Ты на которой я прятался от холода, на которой грел свои юные кости после зимних работ. Игрался с котами на тебе, слушал дедовы и бабкины истории о старых временах и страшные истории.

Много дорогого в хате. Вот соседка бабка Вулька уехала к родственникам, а в хате остался красный угол с иконами. Лампадка висела. Люди потом забрали образа. Окна подростки побили. А иногда иконы остаются в домах, смотря, т из под пыли, святые лики, словно говорят: «Все суета».

А ведь ночью хаты еще страшнее. Идешь с гулянки, как искушение, так и хочется взглянуть в окно запустевшего дома. Думаешь: «Лицо какое увижу. Вот будет страху» Как та женщина, которая увидела лицо нечистого в заброшенном доме, так у нее потом жизнь не заладилась. Или идёшь, а в хате что-то как грохнется. Кровь в жилах стынет. Наверное, домовой злится, оставили его тут одного, не позаботились о хозяине..

Была деревня Смородинец, от столыпинских реформ вела свою историю. Последняя жительница уехала оттуда где-то году в 2005. Остались хаты, сараи. Ждали своей суровой участи. Год за годом забирали их пожары, что-то люди разбирали или перевозили. Остались там теперь квадраты кирпичных фундаментов, да ямы от погребов. А красивая деревня была, вдоль дороги. Через поле начинался суровый лес. Это был крайний форпост нашего района, граница колонизации. Боролись тут предки с лесом столетиями, откатывался он сонно все дальше, ведь знал, что вернется.

В Акуличах, однако есть и долгожитель — дом священника. Стоит около сотни лет, и даже не думает сдаваться. Окна битые, забора нет, а сам гордо на дорогу смотрит и на местный ДК. Перед ним на бугре церковь сгорела в 60-е, сейчас восстановили. Может еще и образуется всё..

Когда уезжаю, то смотрю на нашу улицу, в народе называется Котовкой, думаю: «Сколько еще? Изменится ли что-то?» Ровесники мои говорят словно оправдываясь: «Хорошо в городе, аж не хочется на выходные ехать сюда. Что тут делать?» Не лукавь друг, хочется ехать, хочется..

Рождественский очерк

С каждым годом, становясь старше, я всё больше жду и люблю Рождество Христово. Есть наверное, что-то детское, родное, тёплое в этом празднике. Наверное, это говорит глубинный опыт предков. Конечно, это собенная таинственная атмосфера праздника. Помится однажды вечером, в Сочельник, я почувствовал душевное состояние, которое определил как «тишина». Как описать его? Все сомнения, душевные страсти вдруг улеглись, наступила какая-то вселенская пауза. Звуки машин, огни города, гул холодилька — всё словно стало немым, ушло на второй план. Духовная гармония. С тех пор у меня рождественский сочельник ассоциируется с той самой тишиной. Конечно, мне могут сказать:

— Да что ты тут говоришь. Это ты сам себя настроил, твои религиозные и иные чувства взыграли…

Пусть так. Это лишь опыт. Мой опыт.

Вообще сразу в душе в этот праздник появляется другая, не христианская, языческая, хтоническая действительность. Гадания, страшные истории и т. д. Признаться, в своё время тоже несколько раз гадал. Интересно же, что будет. Вот к примеру есть такое гадание «мостик». Берёте стакан воды, две лучинки укладываете на верх стакана, так получается мостик. Приговариваете троекратно, что-то вроде:

— Суженая, ряженая, с кем жизнь проживать, приди и переведи через мостик!

Затем ставите стакан под кровать

и ложитесь спать, как говорили в старину без крестного знамения.

Совершив этот ритуал, я лёг спать и провалился в объятия морфея (однако жутко звучит).

Вижу значит такой сон. Такой обычный сон, знакомые люди, возвращаемся с зимней охоты, пришли в дом бабушки, силим за столом, и вдруг канва сна рвётся. В доме открывается дверь, входит девушка со словами:

— Ну ладно, вот я.

Сон оборвался. Лица девушки я не мог вспомнить, помнил только причёску, да свитер синий с полосками и горлом. Под этот образ подходит любая русская девушка.

А ещё клал бумажки с именами девушек под подушку и потом вытаскивал. Удивительно, мне попалось имя девушки с которой я тогда встречался, и знаете что удивительно? Не сбылось! Про гадания я писал кое-что в рассказе «Святки».

У писателей была интересная традиция раньше, написание святочного рассказа. Вот к примеру у Лескова «Неразменный рубль», маленькая поучительная история для детей.

Ну чтоже, есть у меня для вас небольшой сюжет, однако стоит сразу оговориться, история реальная. Это из моего личного опыта. Вот вроде бы мы постоянно слышим, не желай зла другому или же что-то произойдёт.

Были у нас как-то в селе похороны. Происходило это где-то в середине 2000-х. Не для кого не секрет что подобное мероприятие сопровождается употреблением алкоголя. И часто грань эмомиций у людей переходят в разряд скорее не траурных. Всякое бывает. Люди от нервного напряжения и гнетущей обстановки начинаю говорить о своих личных проблемах, о темах весьма разнообразных. И вот сидят женщины и ведут разговор. Одна от обилия выпитого, что она довольно крепко любила, полная хмеля произнесла:

— Хорошо пообедали. Хоть бы ещё кто помер.

Такая кощунственная фраза сразу всех настроила против неё. Одна женщина в сердах отрезала:

— Тю, дура! А хоть бы ты!

Мы ведь знаем, к слову в старину люди относились очень бережно, всё можно накликать невоздержанным языком. Казалось бы, ну и что? Мало ли чего не скажут в наше время, и что с того?

А вся соль истории в том, что следующим покойником, через две недели стала та самая, которая желала повторить поминки, умерла за столом и следующей обед справляли по ней. Долго потом вспоминали этот случай люди, и ваш автор тоже о нём не забывает. Почему история короткая? Просто хотелось её донести такой какой она была в жизни. Однако вот уже в небе виднеется звездочка, морозная искорка. Вчера прошёл снег, покрыл землю, убелил пашню, как заботливая хозяйка белит печку, и сегодня уже хоть зимняя погода. Вот звездочка и мигает, напоминает нам о другой, Вифлеемской звезде. А вот колядовать в селе не будут, отошла традиция..

Спасибо за чтение

Вернуться к книге