Охотник за Страхом

Не ложися на краю

Охотник вошел в квартиру, и его зрачки сразу же пустились в пляс, разыскивая все возможные признаки ложного вызова. Каблуки потертых армейских сапог застучали по линолеуму, ловко обогнув протягивающую тапочки мать. Он никогда не разувался во время охоты, как и не снимал пальто, сколько бы плечиков ему не протягивали: необходимо держать несуразное скрюченное артритом тело в тени, чтобы все внимание детей приковывала исключительно белая перчатка на правой руке.

Квартира чистая, застоялые запахи дешевых сигарет и мочи отсутствовали, комната ребенка действительно комната, а не переделанная на скорую руку кладовка.

Отец синюшный и пузатый, но живот явно майонезно-борщевой, а не пивной. Мать не тощая, не побитая, мужа не боится.

Стало быть, думал Охотник, либо вызов настоящий, либо кто-то из родителей душевнобольной. Второе происходило куда чаще, чем можно было подумать.

― Итак, ― Охотник сел прямо на кухонный стол, окунув краешек пальто в одну из расставленных к его приходу кружек с чаем, ― сколько лет ребенку?

― Четыре года, ― ответила мать. Она представилась уже раз шесть, параллельно пытаясь убедить его снять сапоги и надеть тапочки, но Охотник никогда не запоминал имена клиентов. Мать, отец, ребенок, бабушка, дедушка и так далее ― на этом все. ― А зачем вы спрашиваете? Ой, вам, наверное, документы нужно принести, я сей…

― Ведите его сюда и уходите с кухни, оставьте меня с ним наедине. Вас я уже выслушал.

― Извините, конечно, но я не…

― За дверью встаньте и подслушивайте, Господи, мне вас учить что ли? Главное так, чтобы он не заметил.

Ребенка привел отец. Дальше были слезы, объятия, поцелуи, наставления, перекрещивания. Каждый раз матери вели себя, будто отдают чадо на съедение куда более страшному созданию, чем тому, с которым хотели разобраться. Сами же дети никогда не боялись Охотника, хотя, казалось бы, седой незнакомец в черном подобно балахону Смерти пальто, с сухим прорезанным морщинами лицом ― на таких родители обычно тыкали пальцем, говоря, что вон тот страшный дядька сейчас заберет тебя, если будешь дальше капризничать. Дети, однако, видели то, чего никак не могли увидеть взрослые. Они видели, что Охотник ― противоположность монстрам, терзающим их по ночам.

Наконец, дверь закрылась. Мальчик тут же выудил уцелевшую под задом гостя вафлю и принялся уплетать, а вторую руку протянул Охотнику, пытаясь скорчить максимально взрослую мину, какую только мог с набитыми щеками.

― Здьясьте.

― Привет. ― Охотник пожал ему руку. ― Тебе, значит, мама пела песню перед сном?

― Да. Пьо Волка.

― А зачем? Ты же уже взрослый, это обычно маленьким поют… Прожуй сначала, потом говори.

― Я сам попьосил, ― он взметнул обсыпанный крошками подбородок, ― хотел на Волка посмотьеть.

― Получается, попросил маму, вспомнил, что нужно лечь на краю, чтобы Волк появился, и лег, так?

Мальчик кивнул.

― И Волк правда появился?

Он кивнул, уже менее уверенно. Впалые тусклые глаза Охотника загорелись, будто фары заведенной впервые за много лет машины.

― И как он выглядел, этот Волк?

― Ну, большой, вот такой, ― мальчик раскинул руки. ― Волосатый, но не сеьий, он йычал и такой «Йаа!», я под одеяло залез, и он идет, а темно было, я его хотел поймать, и я маму позвал, и он стучит чем-то, и темно, зубы у него такие «Ав!», а я лежу, а темно везде, и у него глаза светятся, и там «Бах!», и я…

― Понял. Но он все-таки не схватил тебя за бок и не утащил с собой, хотя ты на самом краю лежал. Как у тебя получилось его прогнать?..

***

Ночью Охотник лежал в детской. К его великому счастью кровать была нормальных размеров, и он не чувствовал себя голой черепахой, лезущей в панцирь своего новорожденного черепашонка, как это обычно бывало на охоте в кроватях других детей. Он лежал на самом краю и прислушивался к трескам старых обоев, всматривался в тени каждой расставленной на шкафу игрушки, следил за то тускнеющим из-за облаков, то вновь обретающим силу светом луны. А луна была полная. Поэтому он ждал Волка. Он всегда ждал Волка.

Повешенная на детский стульчик водолазка зашуршала. Тень, отбрасываемая одной из машинок, задрожала. Снаружи послышался далекий вой собаки. Или волка.

Или Волка.

Зрачки Охотника расширились, уши по-кошачьи задергались, волоски на щетинистом лице вздымались, вибрировали. Комната изменилась, стала неописуемо темной. И темнота эта обретала формы. Она будто втягивала в себя каждый сантиметр комнаты, уродовала до неузнаваемости, ломала, затем гордо демонстрировала, какой ужас сотворила. Охотник по-прежнему прикидывался спящим.

Темнота обретала конечности. Темнота обретала клыки. Темнота обретала сотню глаз. Темнота обретала запах крови. Запах мокрой шерсти. Запах кипящей во рту гнойной слюны. Темнота обретала голос.

Нечто, бывшее темнотой, двинулось к нему. Двинулось со скоростью, какую могло развить только Нечто. Охотник успел поднять голову и увидеть его всего на долю секунды. Этого ему хватило, чтобы разглядеть бесчисленное множество глаз на продолговатом мохнатом теле, бьющемся то ли в конвульсиях, то ли в экстазе. Как и сочащуюся густой жижей присоску, служащую монстру вместо пасти.

Охотник печально, но в какой-то степени и облегченно вздохнул. Это был не Волк. У Волка была пасть, огромная зубастая пасть, способная вырвать ребра вместе с легкими одним укусом. Об этом он знал не понаслышке.

Монстр, совершив молниеносный рывок, занес над ним когтистую лапу, ударил. Обычный человек бы даже не заметил этого. Охотник все прекрасно видел, но, лежа на самом краю кровати, увернуться никак не сумел. Поэтому он сделал то, что проворачивал уже десятки раз. То, чему в свое время научился первым делом. Он с головой залез под мягкое синтепоновое одеяло. Коготь, пронесшийся возле его века, воткнулся в цветастый пододеяльник. И сломался.

Монстр ревел, колотил одеяло изо всех сил. Лежащий под ним человек не чувствовал даже отдачи от ударов, будто был накрыт десятиметровым слоем стали. Именно такой слой понадобился бы, дабы остановить монстра. Охотник же защитился, прикрывшись пятисантиметровым слоем синтепона. Чудовище было сильно, но не настолько, чтобы пробить веру сотен миллионов детей в неуязвимость под их одеялом. Оно было обычным порождением тьмы, ожившей кучей одежды, пугающей по ночам в свете луны. Оно не было Волком.

Охотник вытащил свое оружие и выстрелил. Пуля пробила ткань, вонзилась в один из множества глаз монстра. Ведь для всего остального мира кроме него и Охотника это было самое обычное одеяло.

Чудовище взвыло, заметало лапами в жалкой попытке ухватить развеивающуюся плоть, а затем перестало существовать. Через проделанную выстрелом дыру Охотник увидел, как в самый последний миг его бытия в дымке сверкнул звериный оскал тысячи зубов и два красных как адское пекло огонька. То был Волк. Волк видел его.

Охотник подобрал звякнувший об пол молочный зуб, способный заменить пистолетный патрон по одной лишь ему известной причине, вернул в магазин к остальным девятнадцати. После этого он, воспользовавшись тем, что родители обычно бояться заходить в детскую до самого утра, прикрыл опухшие веки. Ведь спать он мог только после успешной охоты.

И больше никогда.

***

― Больше никогда не пойте сыну эту отвратительную песню, ― поучал Охотник родителей, стоя на пороге. ― Сегодня же прочитайте сыну Красную Шапочку или Трех Поросят, или что-нибудь подобное, где Волка побеждают. Ваш сын не должен бояться Волка, никто не должен… И не забудьте передать соседям, что их дочь может покоиться с миром. Больше та тварь не замучает ни одного ребенка.

Охотник, отрезав поток благодарностей и вопросов взметнувшимся подолом черного пальто, покинул квартиру.

Под кроватью

Охотник ютился на крохотной детской кроватке, размышляя, каким же образом страшное и могущественное чудовище, убившее уже нескольких детей, умудрялось помещаться под этой кроватью, когда даже ему ― обычному человеку ― приходилось изворачиваться кренделем, чтобы ноги не свисали до самого пола.

Он размышлял о том, сколько же понадобится выстрелов для уничтожения монстра. О том, как ребенок буквально через несколько лет возненавидит нелепые цветастые шкафы в комнате и потребует их выкинуть. Думал о криво вбитом гвозде, на котором висела картина, явно купленная бабушкой. О громадных советских многотомниках, расставленных, будто бы на вырост (в отличие от чертовой кровати), прямо под детскими книжками. Об обгрызенных мелках на столе. О «незаметно» вытертых об обои соплях. О поте под своей белой перчаткой. О чем угодно, лишь бы не сосредотачиваться на звуках за стеной.

Два дня тому назад был убит живший по соседству мальчик, но родители не обнаружили растерзанный труп сына поутру, как все прочие, ― нет. Им пришлось пережить нечто куда ужаснее.

Монстр оторвал мальчику ногу по колено, тот успел крикнуть, и отец, вставший посреди ночи попить воды, ворвался в комнату. Монстр забрал только ногу и исчез, не доделав дело до конца, поэтому мальчик, вереща в агонии, разбудившей весь дом, умер на руках родителей через несколько минут.

Сейчас Охотник слышал, как надрывала горло мать, то клянущая забравшего ее малыша Бога, то вымаливая у него ответ, зачем он так поступил. А отец молча стучал стаканом по столу, снова и снова наполняя и осушая его. Молчал он громко. Очень громко. Охотнику было гораздо тяжелее слышать все это, чем чувствовать спиной ледяное дыхание обретающего форму создания, от которого его отделял матрас да несколько дощечек.

Зашуршали комки свалявшихся волос, заскрипела кровать. Охотник вынул ногу из-под одеяла, приняв позу покалеченной лягушки. Затаился. Монстр еще не полностью проник в реальность, еще не полностью разорвал тьму комнаты, но Охотник уже сжал мертвой хваткой рукоять пистолета, чтобы унять мандраж, настолько сильно было создание. Ногу-приманку обдал сквозняк, проникающий сквозь плотный сапог, будто через кружевные занавески.

Подобно комару над ухом что-то замельтешило у его подошвы. Охотник воспротивился всей своей волей безумному желанию с головой залезть под одеяло и пролежать так до самого утра.

Оно тянулось к нему из темного измерения под кроватью.

Оно щелкало неровными порожденными детскими страхами зубами.

Оно тянулось.

Оно хотело забрать его туда, под кровать.

Прямиком к Волку.

Оно схватило его за сапог.

В тот же самый миг Охотник свесился с другой стороны кровати. Сколько бы он не проклинал ее размеры, здесь они сыграли ему на руку. Он свесился, держа пистолет наготове, заглянул туда, куда не должен был заглядывать ни один человек. Под кроватью он увидел комки пыли и закатившийся в самый уголок попрыгунчик. Охотник лег обратно, вновь свернулся кренделем. Зевнул. Бессонные ночи решили о себе напомнить.

***

Чудовище вновь материализовалось через полчаса. Оно по-прежнему чувствовало страх своей жертвы. Хотело забрать ее. Изуродовать. Сожрать. Поглотить. И на сей раз довести дело до конца, а не довольствоваться объедками, как в прошлый раз. Тот кусок мяса и предсмертные крики лишь разыграли его аппетит.

Чудовищу было плевать, взрослый или ребенок, главное ― страх. Страх и свесившаяся нога. Теперь оно было намерено завершить все одним единственным рывком.

Забрать. Изуродовать. Сожрать. Поглотить. Забрать. Изуродовать. Сожрать. Поглотить. Забрать. Разо

рвать

во славу Владыки.

Сожрать. Поглотить. Забрать. Изуродовать. Сожрать. Поглотить.

Чудовище не видело разницы между Охотником и ребенком.

Забрать. Изуродовать. Сожрать. Поглотить. Забрать. Изуродовать. Сожрать. Поглотить. Забрать. Изуродовать. Уничто

жить

во

славу

Владыки.

Сожрать. Поглотить. Забрать. Изуродовать. Сожрать.

Чудовище схватило его за ногу.

Забрать. Изуродовать. Сожрать. Поглотить. Забрать. Изуродовать. Сожрать. Поглотить. Забрать.

Изуродовать

Я

приказываю

тебе

Сожрать. Поглотить. Забрать. Изуродовать. Сожрать. Поглотить.

В его бледной лапе оказался расшнурованный сапог.

Забрать. Изуродовать. Сожрать. Поглотить. Забрать. Изуродовать. Сожрать. Поглотить. Забрать. Изуродовать. Сожрать

Я

ПОВЕЛЕВАЮ

ОТРОДЬЕ

Сожрать. Поглотить. Забрать. Изуродовать. Сожрать. Поглотить.

Под сапогом оказалась рука, облаченная в белую перчатку. И пистолет.

Уходить. Скрыться. Бежать. Боль. Страх.

ВО

СЛАВУ

ВЛАДЫКИ

Уходить. Скрыться. Бежать. Боль. Страх. Уходить. Скрыться. Бежать

.

С҉Р҉А҉Ж҉А҉Й҉С҉Я҉,҉ Т҉В҉А҉Р҉Ь҉

Охотник выстрелил дважды. Рассеивающееся отвратительным дымом чудовище впервые за свое вековое существование выползло из-под кровати. Оно представляло собой бледную лапу с длинными желтыми когтями, прикрепленную к овальной, похожей на корыто пасти. Почти никто из детей не рисовал у себя в голове полноценный облик этого создания, для них оно было лапой, хватающей за ногу и пастью, сжиравшей их в темноте, где никто не увидит и не услышит.

Оно ползло к разрастающейся щели, из которой несло мокрой землей. Это была дверь в противоестественно черное место. Место столь черное, что оно не должно было существовать. Охотник наступил на скребущую пол лапу и всадил в раскрытую пасть третью пулю. Монстр исчез. Стал исчезать портал. Охотник выстрелил туда.

Раздался рев, взметнувший задернутые шторы, уронивший книги с полок. Открылось окно, лопнула лампочка, оросив его осколками. Из закрывающегося портала пуля прилетела обратно, Охотник поймал ее словно кинутый ребенком мячик.

Он вернул зуб в магазин ― теперь их осталось всего семнадцать. Убитая горем мать же так и продолжала беспомощно выть, а отец ― пить стакан за стаканом. Завтра Охотник обязательно скажет клиентам, чтобы те передали соседям: «Монстр убит. Ваш сын может покоиться с миром». Однако им самим мира уже не видать.

Он пролежал несколько часов без сна. Слишком знакомой была разворачивающаяся за стеной сцена. Слишком много пробудила воспоминаний.

***

Утром Охотник взял стандартную оплату ― одну тысячу рублей. Он всегда брал ровно столько, сколько хватало на еду и оплату своей старой квартиры, ни копейкой больше. Иногда мог сбросить цену, если семья была совсем бедной. Иногда брал еду, если был в относительно хорошем настроении. После бессонной ночи, проведенной на малюсенькой кровати, он сначала отмахнулся от горы бабушкиных пирожков. Потом уже на лестничной площадке все же развернулся и принял подарок.

Охотник убивал чудовищ, носил белую перчатку и никогда не расстраивал бабушек. Никогда.

В углу

Охотник стоял на красивой резной табуретке, ― на нее и садиться-то было жалко, ― в одном углу комнатушки, а дед, поддерживаемый своей бабкой, внуком и внучкой, в противоположном, откуда громко ворчал из-за такой опеки.

Дед был суров. Это Охотник понял с первого взгляда, как только перед ним распахнулась калитка, поэтому сразу притворился левшой при рукопожатии, чтобы не завязалась перепалка, мол, почему это он не может снять белую перчатку и поздороваться по-человечески. Уже были у него такие случаи, переходящие обычно в получасовой бестолковый спор, после чего информацию про чудовищ приходилось чуть ли не выпытывать из обиженных мужчин, будто для них насолить хоть чем-нибудь в ответ было куда важнее жизней собственных детей.

― Может, все-таки приклеим изолентой? ― развернулся Охотник. ― Они всего на одну ночь нужны, продержаться.

― Та, ― старик специально взял сверло зубами, чтобы махнуть рукой, ― тут дыркой больше, дыркой меньше. Один хрен ремонт делать надо, а то дети хуже курей живут.

За все пять лет с появления Волка и его порождений в деревнях, селах и поселках не погиб ни один ребенок. Люди, до которых городские слухи о происходящем едва доползали, боролись против «чертей поханых» религиозно, радикально и, что называется, всем селом. Толпы священников, ночные бдения, ежечасные молитвы. Бывало, дома, где «сотонинские отродия» слишком уж расходились, вовсе сжигали, причем с полного одобрения хозяев. Дети просто-напросто не успевали как следует испугаться, поэтому чудовища быстро отправлялись искать себе жертву в близлежащих городах.

Зная об этом, Охотник сначала заподозрил, что его с кем-то спутали, когда ему позвонили с просьбой уничтожить нечто, поселившееся в деревенском домике. Оказалось, дети приехали к бабушке с дедушкой на лето, пока родители отдыхали в Турции. Последние, услышав от стариков тревожные вести, и вызвали Охотника.

― Галя, етить твою мать! ― перекричал дед свою дрель. ― Не лезь ты мне под ноги телесами своими, сколько раз тебе говорить?! Подержат внуки табуретку эту сраную, не разваляться!

― Ты зато развалишься, если навернешься опять! Че ты орешь-то на меня, а? Разорался он. Мало тебе с крыши свалиться было? Разорался он. Придурок старый. Ой!.. ― она прикрыла рот рукой, повернулась к Охотнику. ― Извините, батюшка.

― Я не батюшка.

Старухи (что деревенские, что городские) всегда нарекали его либо шаманом, либо колдуном, либо священником. На сей раз он не мог отделаться от подобного титула уже никакими словами, поскольку дед внезапно заметил у него на поясе пистолет, прикрытый пальто, да еще сходу определил марку. Он спросил, может ли сам застрелить чудовище из ружья. Охотник ответил, что его патроны особенные. Дед попросил показать их и рассказать, где достать такие же, на случай чего. Тогда Охотник выдал первый же пришедший в голову бред, заявив, что пули освящены, дабы не объяснять, как магазин обычного ТТ, случайно выловленного на рыбалке десять лет тому назад, вмещал двадцать (после убийства Подкроватного семнадцать) патронов, почему те представляют собой детские зубы, и как он их достал. Особенно последнее.

― Ой, скажете тоже, ― махнула рукой бабка, снова взявшись за табуретку ворчащего деда.

Работу сделали быстро, задолго до темноты. Теперь в каждый угол под потолком детской был ввинчен ржавый канделябр, судя по рассказам бабки, царских времен.

За ужином Охотник еще раз отговорил разбушевавшегося деда помогать ему. Хотя говорить о делах ему совсем не хотелось: угощали таким борщом, в котором не то, что ложка ― мог бы без проблем стоять целый фонарный столб.

А какая была сметана!..

***

Охотник сдвинул вместе две детские кровати и улегся на них посреди комнаты, просматривая углы. Потолок коптили жутко вонючие церковные свечи: обычные бабка ставить отказалась. Впрочем, Охотник радовался уже тому, что она не попросила освятить их и еще пару бутылок воды в придачу, как часто случалось с другими старухами.

В комнате кроме кроватей был только широченный комод, где хранили детские вещи и игрушки, да одинокая икона на стене, укоризненно сверлящая отблесками свечей в глазах священника-самозванца. Рассматривать Охотнику было нечего, посему он тренировал слух, пытаясь услышать храп коров сквозь скрип разболтавшейся оконной рамы и завывания ночного ветра.

Ему нравилось здесь. Чертовски нравилось. Он расслабился.

И не увидел того, что должен был увидеть. Не почувствовал того, что должен был почувствовать.

Из угла позади к его шее тянулись окутанные дымкой когти. Подобно лапам гигантского крадущегося к жертве паука они терлись друг о друга, сантиметр за сантиметром подступая к яремной вене. Бесшумно. Терпеливо. Предвкушая.

Чудовище полностью материализовалось, когда до желанной трапезы оставалось всего ничего. Задрожало пламя свечей. Зашипел дремавший под окном на улице кот.

Этого засыпающий Охотник уже не упустил. Он, развернувшись, вслепую выстрелил туда, куда целился битый час, ожидая прибытия добычи. Взглядом он пригвоздил тварь к углу. Зуб прилетел в выключатель, и зажегся свет.

Большинство монстров были почти аморфными кучами шерсти, когтей, клыков ― всего самого страшного, что мог вообразить коллективный разум детей. Этот же оказался из той редкой масти вырожденцев, напоминающих уродливых людей. Горбатый карлик с серой кожей, длинными черными волосами, закрывающими лицо и опадающими до самого пола; и еще более длинными, почти метровыми когтями, прорастающими из кривых разбросанных по кисти где попало пальцев. Нечто, которое в реальном мире сожрал бы любой хищник за пару минут. Нечто, по законам природы обязанное быть беззащитным. Нечто, что мог выдумать только ребенок.

Оно шипело, извивалось, дымилось под испепеляющим светом лампы. Широко распахнутые глаза человека застолбили его существование в этом углу и не позволяли исчезнуть. Но оно продолжало жить.

Охотник выстрелил. Чудовище завизжало, заскрежетало когтями по стенам, из-под кипы волос вместе с влетевшим туда зубом выпорхнул клуб густого дыма. Но оно продолжало жить. Охотник выстрелил еще дважды. И еще дважды. Чудовище дымилось все сильнее. И не исчезало.

Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел.

Оно страдало. Оно тянулось к нему обломавшимися когтями, которыми пыталось прикрыться от летящих зубов. Оно продолжало жить.

Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел.

Следующим патроном Охотник промазал ― дрожали руки. Вернее, дрожало все тело. Пот насквозь пропитал пальто. В магазине теперь оставался всего один зуб, а чудовище по-прежнему стояло на месте. И на глазах восстанавливалось, разрасталось, отращивало новые когти, подпитываясь лакомым человеческим страхом. Против него был бесполезен пистолет ― оружие, которым Охотник собирался уничтожить самого Волка. Бессмертная тварь даже не поглощала зубы, как Подкроватный, те просто отскакивали от нее, и, казалось, больше бесили, чем причиняли боль.

Тварь росла. Под волосами засветились два красных глаза. Волк решил посмотреть на уничтожение букашки, считавшей себя ровней ему. Трясущийся от ужаса и беспомощности Охотник собрал остатки воли, прицелился, попал прямо в светящуюся мишень. Снова отскок. На какое-то жалкое мгновение его взгляд зацепился за летящий в потолок зуб. Сразу же чудовище метнулось в другой угол так быстро, что этого не мог заметить даже Охотник.

Оно хлестнуло его по голове когтями, и без того седые волосы на пострадавшем виске стали белоснежными. Он пошатнулся, споткнулся о ножку кровати. Следующий удар чудовища, насытившегося страхом вдоволь, был уже материальным. Охотник закутался в одеяло, которое, впрочем, полностью не поглотило урон, как это обычно бывает. Он слетел с постели на пол, начал отползать, сжимая ставший бесполезным пистолет. Монстр разбил лампочку, метался, выл, махал лапами, оставаясь на периферии зрения соперника.

Охотник наконец прижался спиной к углу, уставившись в ближний сквозь прорезь в одеяле, защищая его от вторжения. А монстр безумно носился у дальней стены меж двух оставшихся мест.

Приезжая на вызов, Охотник не знал, в каком углу будет обитать его цель, поэтому вместе с дедом прикрутил канделябры со свечами у потолка, дабы убедиться, что ему придется стрелять не по верхам, ведь такое провернуть куда сложнее. Придумал это специально, дабы в случае чего был предлог остаться здесь еще на денек. Он и представить не мог, что ему предстоит сражаться с монстром всех углов. С воплощением самой идеи прячущегося в темном углу монстра. Пару месяцев назад он уничтожил Подкроватного, бывшего воплощением другого страха, всего тремя выстрелами. Теперь оказалось мало пятнадцати.

Охотник слышал, чувствовал нарастающее могущество Углового. И решил не давать ему еще больше сил. Он протер лицо рукой, облаченной в белую перчатку, вспомнил о беззлобно ворчащем деде, об улыбчивой пухлой бабке, накормившей его самым вкусным на свете борщом, об их внуках. Обо всех детях, кого эта тварь могла убить. Он перестал бояться и тут же кое-что заметил: Угловой не мелькал в верхних углах, занятых канделябрами, хотя вполне мог сопротивляться обжигающему чудовищ свету. Появилась идея.

От двух могучих пинков комод сдвинулся в ближний угол. Охотник укрылся потрепанным одеялом, зажмурился. Удара не последовало ― чудовище продолжило бесноваться вдали.

Он вытащил шнурок из сапога, кое-как завязал петлю, с третьей попытки заарканил ножку перевернувшейся кровати, подтянул к себе. Встал и одновременно с этим поднял ее, вертикально приставив к углу. Отошел, отвернувшись от нее. Удара в спину не последовало ― чудовище продолжило бесноваться вдали.

Со второй кроватью Охотник возился очень долго. Окончательно обезумевший от жажды крови монстр драл когтями стены, он хотел, чтобы человек подошел, перестал копошиться. Вдруг раздалось четыре выстрела, все в один угол. Монстр задержался во втором, не желая испытать вновь адскую боль. Взгляд человека пригвоздил его к месту.

Охотник позволил глазам привыкнуть к темноте, пока собирал зубы с пола и колдовал над кроватью. Теперь он посменно держал то левый, то правый открытым, не позволяя монстру переместиться. Приставив к стене койку, скрипящую, словно еще какое дитя Волка, он замер, находясь на распутье. Если он задвинет третий угол, то Угловой, стоит лишь на мгновение упустить того из виду, тут же сбежит обратно к своему владыке. Охотник поворошил рукой по полу в поисках зубов. Нашел шесть штук, зарядил магазин. Укутался двумя одеялами. И кинулся вперед.

Угловой, разрываемый яростью и голодом, выпустил вперед когти, намереваясь проткнуть дурного человека, решившего потягаться с ним в рукопашную. Одеяла, хоть и разорвавшись, почти сломали его главное оружие и защитили соперника от удара, а второй раз замахнуться он не успел. Охотник сжал когти рукой в белой перчатке: к огромному удивлению обоих те задымились, позволив ему пересилить чудовище. Второй рукой он в упор расстреливал серую извивающуюся плоть. Угловой зубами прорывался через ошметки одеял, топал ногами, крутил тлеющими под белой тканью когтями, ревел. Охотник держал его, бил пистолетом, стрелял, ревел еще громче. Любой случайный свидетель этой схватки решил бы, что бьются два монстра, не поделившие плоть убитого ребенка.

Одеяла окончательно порвались. Угловой выбил головой пистолет из руки противника, когда затвор щелкнул, обозначив вылет последнего патрона. Когти, разрывая ладонь его скорой добычи, выкрутились. Охотник, спасаясь от смерти, выкинул последний припасенный трюк ― закрылся схваченной со стены иконой. Как бы он не возмущался тому, что его нарекали священником, он порой использовал религиозную утварь для уничтожения монстров. Многие дети из-за своих родителей, бабушек и дедушек наделяли эти предметы силой своей веры, а это было главным оружие Охотника в войне с Волком. Многие дети свято верили. Но, судя по всему, не дети, живущие здесь. Икона сломалась после третьего удара, Охотник инстинктивно прикрыл глаза от разлетевшихся осколков. Угловой воспользовался шансом и метнулся в другой угол, чтобы нанести удар сзади. Ослабленный, замученный, он двигался ощутимо медленнее, но ни один человек, даже самый быстрый, не успел бы развернуться.

Там оказалась кровать. Кровать, ножка которой была привязана шнурками к щиколотке Охотника, упершегося спиной в последний свободный угол комнаты. Угловой завыл, яростно бурля кровью всех съеденных им детей. Он вспоминал их вкус, наслаждался. Теперь ему оставалось только преподнести Волку подарок, надеясь, что однажды владыка снова его воскресит. Угловой пронзил грудь Охотника насквозь, ощутив когтями рвущуюся плоть, трескающиеся кости, отчаянно толкающее сладчайшую кровь сердце. И перестал существовать.

А вместе с ним перестали существовать и нанесенные им раны. Только усталость никуда не делась. Охотник сполз по стене, размышляя над убитым чудовищем. Тому были ни по чем ни свет, ни зубы. Вся его жизнь зиждилась исключительно на углах. Прямо как жизнь Охотника зиждется на войне с Волком.

Он оглядывал образовавшийся в комнате хаос и высматривал разбросанные по полу зубы, не веря, что пару минут назад бился со столь могучим монстром в рукопашную. «Лучше старенький ТТ, чем дзюдо и карате» ― внезапно пронеслась в голове фраза, когда он нащупал пистолет.

Впервые за несколько лет на изнеможенном лице мелькнула тень улыбки.

***

Проснулся он с петухами, однако не по своему желанию. В комнату ворвался дед, сходу начав рассказывать, что он всю ночь сидел под дверью со своим ружьем, все слышал и «зассал заходить». Охотник удивился: каким образом обычный деревенский старик умудрился подкрасться к нему незамеченным? Все встало на свои места, когда дед протянул медаль «За отвагу», попросив забрать ее, так как он «трус сраный» и больше ее недостоин. На сей раз его пришлось успокаивать куда дольше обычного.

За завтраком (бабка даже из яичницы сотворила произведение искусства) к Охотнику ластился зашипевший ночью на Углового кот, дед зашивал ему пальто по собственной инициативе, а дети калякали в подарок совместный рисунок, уже тридцатый в его коллекции. Чуть позже бабка все-таки попросила освятить пару бутылочек воды. Он глубоко вздохнул. И освятил.

После этого Охотник долго думал, как ему утащить с собой выданные в придачу к тысяче рублей два мешка картошки, мешок огурцов, восемь гигантских кабачков, три лотка яиц, пять банок солений и две банки варенья. Оказалось, старики уже запрягли отвезти его до города некоего Вовчика.

Через полчаса к домику подъехала доживающая последние годы «Нива». Вовчик с дедом шустро все распихали по багажнику и салону, а затем старик, сделав вид, что смахивает у Охотника грязь с воротника, незаметно сунул ему под пальто бутылку самогона, от которой тот ранее отказался. Охотник хотел было вновь возразить, но тут старик медленно кивнул. Этим простым жестом он сказал куда больше, чем за проведенные ими бок о бок сутки.

Охотник заставил свои сухие губы вспомнить былые времена, как следует улыбнувшись, и пожал деду руку. Правую.

Просто ветер

Охотник, макая в чай с молоком баранку, сидел за кухонным столом, накрытым цветастой скатертью, будто к новому году. Его взгляд не гулял от одной детали интерьера к другой, как это бывало обычно. Он не шмыгал носом, стараясь уловить запах спиртного. Он даже не обращал внимания на крутящегося рядом ребенка. Охотник был увлечен сидящей рядом женщиной. Ее подвязанными дурацкой розовой резинкой волосами, ее глазами, кажущимися с одного ракурса серыми, с другого зелеными, а с третьего ореховыми. Тем, как она, точно первоклашка за партой, аккуратно складывала руки на столе.

Слишком она напоминала женщину из прошлой, такой далекой жизни.

― Ой, ― баранка растворилась в чае. ― Вот я даю.

― Ничего, ― улыбнулась ему клиентка, ― сейчас новый сделаю.

За последние три недели Охотник размяк подобно этой баранке. Битва с Угловым напомнила ему, что эдакий сражающий чудовищ бесстрашный герой сказок он только в глазах детей, а в реальности же он обычный, вполне себе смертный человек, страдающий от сильнейшего ревматизма и прочих стариковских болячек, которые надеялся ощутить на себе хотя бы лет через пять. Волк отнял многое, в том числе последние крупицы молодости.

Пребывание в деревне тоже сыграло свою роль. Всплыли счастливые воспоминания: будучи ребенком, Охотник проводил почти каждое лето у своих бабушки с дедушкой, похожих как две капли воды на его недавних клиентов. Вслед за этими воспоминаниями потянулись остальные ― как еще более приятные, так и отвратительные, раздирающие душу.

И вот теперь перед желавшей спасти своего ребенка женщиной сидел не единственный в своем роде убийца чудовищ, отчаянный безумец, бросивший вызов древнему потустороннему злу. Вместо него заявился какой-то болтливый седой чудак и, заигрывая с ней, испортил уже вторую кружку чая.

― Ваш муж точно не сможет прийти пораньше? ― спросил он, когда женщина снова заваривала пакетик.

― Нет, извините. Сегодня он точно на работе останется, отпроситься никак.

Этот вопрос Охотник за час их разговора задал раз десять. Про себя он обматерил мужчину с головы до пят: из-за его наплевательского отношения к судьбе собственной семьи, и из-за того, как чувствовал себя наедине с его супругой. «Нет, не наедине. Тут вообще-то ее сын, которого мне нужно спасти» ― подумал, встряхнув головой, Охотник. Маячившегося повсюду мальчишку затуманенный разум отказывался воспринимать. Тот тоже слишком сильно напоминал кого-то.

Охотнику стоило больших усилий заставить себя переключиться с обсуждения удачно расставленных пакетиков с приправами на разговор о деле. Еще тяжелее было просить женщину выйти из кухни для беседы с ребенком один на один. А уж закрываться одному в детской, когда стала опускаться ночь, оказалось совершенно невыносимо.

***

Шуршали шторы и тюль. Вздымались вверх, словно саван злобного призрака. Чудовище было слабым, практически никчемным. Любой, даже самый чуткий человек, оказавшись здесь, сказал бы, что это просто ветер просачивается сквозь затыканные старой ватой щели в деревянном подоконнике. Ощутить присутствие такого монстра мог только Охотник. Но не мог прикончить: мелкая тварь резвилась под тканью как трупный червь под кожей.

Ныли колени, от бесконечного потока мыслей и ухудшившейся бессонницы гудели виски, дрожали посиневшие опухшие веки, сдерживая поток слез, который, думал он, пересох годы назад. Борющемуся против самого себя Охотнику стало не по силам отличить свою цель от обычной складки на шторах. Он набрал в грудь воздуха.

― МА-А-АМА-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Люстра содрогнулась от хриплого крика. Послышались торопливые шаги. Шторы перестали колыхаться, теперь еле заметно извивалась одна единственная складка. Выстрел.

Простейший прием ― позвать маму, отвлекая и ослабляя монстра. Охотник прибегал к нему крайне редко, слишком уж смешно звучало это от взрослого мужчины.

Дверь распахнулась. После мимолетного писка чудовища на пол упал поразивший его зуб.

― Поднимите, пожалуйста, ― прошептал он женщине, влетевшей в комнату по его зову. Плевать, что взрослым не положено знать секрет его оружия. Плевать на все.

Он забрал зуб из подрагивающей руки, обхватил запястье, усадил ее на диван. Лег головой на мягкие теплые колени. Женщина подпрыгнула, однако ничего не сказала и не оттолкнула его. Глаза Охотника слипались. На миг ему показалось, будто за окном болтается повешенный труп, проклиная его молчаливым взором пожелтевших глаз. Но нет.

Просто ветер трепал листву.

***

Чудовище успело проникнуть в родное измерение. Маленький ничтожный сгусток теней умирал куда медленнее, чем это случилось бы в мире людей.

Царил ужасный противоестественный мрак. Мрак, являющийся полной противоположностью какого бы то ни было света. Если бы сюда попал человек и умудрился не умереть от страха в ту же секунду, то оказался бы абсолютно слеп.

Здесь всегда завывал ветер, смешанный со всевозможными скрипами, жужжанием бормашин, дикими пьяными воплями и звуками хлещущего по фантомной плоти ремня.

Здесь всегда стоял смрад: моча, зубная пыль, спирт, перегар и еще куча других запахов. Чудовище наслаждалось последними вдохами, наблюдая за гигантским троном: гамак, сплетенный из вырванных Волком ребер, был натянут между тремя кольями ― вбитыми друг в друга бесчестными детскими хребтами, уходящими так высоко в темноту, что их вершины не могли увидеть даже монстры. На один был нанизан скелет, на второй гниющий труп, третий же ― стоящий посередине ― пустовал.

К умирающей твари сползались собратья. Все отложили свои привычные развлечения: сильные перестали раздирать друг друга и собираться воедино заново, сражаясь за понравившиеся части тел, а носящаяся рядом свора малышей, желающая урвать лакомый кусочек случайно отлетевшей плоти, тут же рассосалась. Монстры собрались вокруг дымящегося сгустка теней. Рычали. Отмахивались. Дрожали. Уменьшались.

Последним, соизволив спуститься с трона, подошел Волк. Все расступились перед ним. Он наклонился к новой жертве Охотника. Бешено выпучил глаза, в которых переливались бессчетные литры человечьей крови. И тоже уменьшился. На какую-то сотую долю, на каких-то пару клочков шерсти, но уменьшился. Из разинутой пасти, мгновенно сгнив, выпал очередной клык.

Волк завыл. И эхо его воя достигло мира людей, заставив всех бодрствующих съежиться и глянуть через плечо.

***

Охотник проспал три часа. В два раза дольше, чем за всю прошедшую неделю. За все это время клиентка, на чьих коленках он потерял сознание, не сдвинулась с места, а когда он проснулся, спросила:

― Воды?

Пока он пытался напиться, разогнать рябь в глазах и снова налюбоваться женщиной, с работы вернулся ее муж. Выглядел тот, по сравнению с ней, будто расколдованный только наполовину принц-лягушка.

Принимая оплату, Охотник чувствовал вину перед толстым коротышкой, поэтому согласился пойти поговорить на лестничной площадке вместо того, чтобы молча уйти, как он это всегда делал в ответ на подобные предложения.

― Мне жена сказала, ― промямлил мужчина, закуривая, ― что вы выстрелили зубом. Как…

― Не могу рассказать, извините. Нет, я не стоматолог. И не серийный убийца, ― про себя Охотник подумал: «Хорошо, что не рассказала об остальном».

― Ну, на нет и суда нет. ― Он с минуту сыпал благодарностями, затем снова перешел к вопросам. ― Вы, ну, екз… Этот… Йекзарсис, да?

― Нет.

― Ну, я имею в виду, вы же…

― Нет, я работаю один, вообще никак с церковниками не связан. Меня они, насколько знаю, кличут черным магом.

― Понял-принял. Просто, это ж, ну, духи какие-то, вот я и подумал. А если он вдруг вернется в комнату, то…

― Не вернется. К вашему сыну больше не вернется.

― Вы спец, конечно, но я-т в этом всем не тю-тю, сами понимаете. Мне б знать, как с этим самому разбираться, чтоб…

― Вы не сможете разобраться с ними. Вы, скорее всего, их даже увидеть не сможете.

― Про это как раз тоже спросить хотел: как вы их видите-то вообще? Я просто два дня в комнате сына ночевал, потом еще раз пять втихую заглядывал, когда он реветь начинал, и так нихрена и не заметил чертей никаких. Объясните хоть, почему их только дети да вы сами видите, а то… ― коротышка от неожиданного разворота собеседника выронил сигарету. Охотник бегом спустился по лестнице.

Люди не должны знать, что он видит монстров, потому что ― в отличие от остальных взрослых ― всей душой их боится, боится даже больше, чем многие дети.

Люди не должны знать, что он мучается от ужасных болей в суставах и с трудом маскирует хромоту.

Люди не должны знать, что ему все сильнее хочется утопить горе в бутылке, как он это делал несколько лет назад.

Люди не должны знать, что ему редко какую неделю удается поспать дольше десяти часов. Не должны знать, что в каждом сне он видит болтающийся на люстре труп своей жены.

Охотник ― герой сказки. Он носит белую перчатку и убивает чудовищ.

За окном

Охотник, прижатый к стене волосатыми ручищами, беспомощно болтался над полом. Из пережатого воротником собственного пальто горла вырывался тихий свист, лицо надулось, покраснело. Он уже едва мог расслышать детские всхлипы и женский крик.

Умереть не в схватке с Волком, даже не в пасти какого-нибудь чудовища на пути к ней, а от рук собственного клиента ― звучит столь же трагично, сколь смешно.

― Бить меня собрался? ― просипел Охотник, будто удушения ему было недостаточно. Впервые он обращался к кому-то из родителей на «ты».

― А че еще с тобой делать, псина?

― Тогда еще наркотики мне подкинь и наряд вызови. Из больницы-то я быстро свалю, ― Охотник впился в мясистые плечи. ― Не знаю, как ты, а я хочу спасти твою дочь.

― Косарь ты хочешь на пиво себе содрать, су… ― он запнулся, бросив взгляд на хнычущую позади девочку. ― Только вот я тебе не бабка и не шизоид, которых ты обычно наё… Кхм. Нагреваешь. Навидался уже вас: экстрасенсов, ведунов, ведьмаков, шаманов и хрен знает кого еще. Вали из моей квартиры, цыганьё сраное, пока я не позвонил куда надо, ― пальцы он, однако, разжал только когда жена, устав кричать, отвесила ему подзатыльник разделочной доской.

Охотник смог устоять на своих двоих, как бы невзначай опершись о стену. Нельзя падать, нельзя выглядеть старой развалиной в глазах девочки. Нужно было сделать вид, мол, это он позволил ее отцу схватить себя, поскольку знал, что тот на самом деле добрый и не собирался сворачивать ему шею.

Здоровяк успокоил жену, посадил хныкающую дочь себе на колени и, сняв наконец фуражку, стал потирать лысеющую макушку.

― Доской-то зачем?

― Еще б я об тебя, кабана, руки отшибала! ― рявкнула женщина, затем подбежала к Охотнику. ― Простите, пожалуйста! У вас все нормально? Лед дать?

― Обойдусь.

Эта заботливая предусмотрительная дама, связавшись с Охотником, во всех подробностях рассказала о пережитых дочерью кошмарах, о том, при каких обстоятельствах у них на районе погибло уже двое детей, а другой отправился в психиатрическую клинику, видимо, насовсем ― из четырехлетнего мальчика будто высосали душу, родители одним утром обнаружили его сидящим на подоконнике и не подающим никаких признаков жизни кроме слабого дыхания. Рассказала она и про собак, внезапно пропавших со всех ближайших улиц и про голубей, переставших садиться на подоконники, и про дворового бомжа по кличке Карась, который клялся, что, будучи трезвым, как стеклышко, ночью видел ползающее по стене дома привидение.

Только одно она забыла упомянуть: муж ее ― местный участковый.

Практически все милиционеры считали Охотника главным распространителем сказок о вторгнувшихся в мир демонах и, собственно, главным мошенником, наживающимся на страхах доверчивых родителей, суеверных бабушек с дедушками и душевнобольных. На страхах, которые сам же распространил, лишившись, вероятно, работы на каком-нибудь паршивом телеканале, где заряжал воду для изгнания злых духов. Никакого Волка и никаких монстров, конечно же, не существовало.

Детей приносили в жертву сатанисты. Детей убивал загадочный странствующий маньяк. Детей убивали собственные родители, маскируя преступление под серийное. Детей под покровом ночи похищали работорговцы. Дети умирали от внезапных эпилептических припадков. Дети в необъяснимом порыве безумия совершали суициды. Детей бесшумно раздирали на части бродячие волки и медведи-шатуны. Дети становились жертвой вышедших из-под контроля экспериментов запада по разработке биологического оружия… Разные следователи, прокуроры, областные губернаторы выдумали за пять лет с появления Волка столько версий, что хватило бы на огромный фантастический роман. Это для них было проще, чем поверить в простецкую сказку о монстрах.

Здоровенный участковый отреагировал как любой милиционер, чья непутевая жена бы додумалась привести в дом известного на всю страну афериста, да еще и позволить ему разговаривать с их дочерью без присмотра. Охота, казалось, накрылась медным тазом. Охотник понимал: второй приступ ярости этого медведя он может не пережить.

Но он что-то разглядел в участковом. Что-то тщательно сокрытое под пеленой гнева. Мужчина выглядел так, будто слишком быстро старел. Держал руки так, будто всеми силами сдерживал дрожь. Целовал дочь так, будто видел ее последний раз. Охотник сделал то, чего никогда не делал раньше. Он попросил оставить его наедине с отцом семейства и, когда женщины вышли, посмотрел ему прямо в глаза:

― Я убью чудовище и спасу твою дочь.

― Я тебе щас…

― Однажды я убью Волка. И спасу всех детей.

― Это от тебя детей спасать надо, мудак. Сколько уже конфеткой приманил за угол, пока родители отходили?

― А сколько детей спасешь ты?

Участковый промолчал.

― Чудовище сильное. Очень сильное.

― Голоса в голове подсказывают?

― Просто чувствую.

― Чувствует он!..

― Хочешь сказать ― ты не чувствуешь?

Охотник подошел вплотную. Участковый, потупив взор, теперь вовсе не казался таким огромным.

― У тебя есть фонарик?

***

Оно было за окном.

Оно никак не обозначало свое присутствие.

Оно просто было.

Оно отравляло воздух в комнате самим своим существованием.

Оно слегка постукивало когтем по стеклу. А может, так просто казалось.

Стало ясно только одно ― оно было. Это стало ясно даже с задернутыми шторами. Но оно хотело, чтобы на него взглянули. Чтобы в последние мгновения жизни убедились: оно еще более ужасающе, чем людской разум способен вообразить.

Охотник провел в комнате наедине с существом пять минут, и рассудок уже помутился. Он хотел отдернуть шторы, взглянуть, покончить со всем этим.

Оно было здесь. Оно заманивало.

Остаться лежать ― все равно, что медленно задыхаться угарным газом. Отдернуть штору ― все равно, что выбежать прямиком в бушующее пламя. С каждой секундой второй вариант становился соблазнительнее. С каждой секундой безмолвный зов чудовища становился ощутимее, проникал куда-то вглубь сознания, выкручивал его, разгрызал, подчинял.

Оно было. Оно отбрасывало на штору отвратительные тени.

Охотник выстрелил ― тени переместились, скрючились, расплылись, превращаясь во что-то еще более гротескное. Второй, третий, четвертый, пятый, шестой выстрел ― тени гуляли по ткани, как кисть обезумевшего художника по измазанному почерневшей старой кровью полотну. Явившаяся глазу Охотника жуть заставила его подняться с кровати, затем выйти из комнаты. Он не мог позволить себе прыгнуть в огонь. Не сегодня.

***

Оно цеплялось тонкими паучьими конечностями, прислонившись к стеклу лицом, чтобы человек, приоткрыв штору, погиб моментально, бросив на него один единственный взгляд.

Оно создавало себе множество теней, благо в спину бил как никогда прежде яркий свет луны, будто та стремительно приближалась к людскому миру, вознамерившись отнять у него добычу. И через свои же тени оно видело чужие: у самого чудовища вместо глаз висели два пульсирующих покрытых язвами языка.

Тень человека вышла из комнаты, после чего украдкой заглянула обратно, видимо, пытаясь подловить чудовище на чем-то. Оно слегка уменьшило количество теней на шторах, заманивая обратно, и глупый человек вернулся. Снова улегся на кровать. Снова стал стрелять по изменяющимся силуэтам.

Оно чувствовало, что человек стал заметно слабее. Еще пара минут, и он отдернет штору. Оно выпустило все тени, которые только могло создать, восторгаясь тому, сколько же позволял вытворить яркий почти как днем свет. Оно упивалось своим присутствием, пока у него не исчезли передние лапы. Задние растянулись в широком шпагате, цепляясь за подоконник, однако почти сразу оторвались и они. Чудовище было немым. Единственный звук, который оно издало за все свое долгое существование ― звук приземления на асфальт с высоты пятого этажа. Барахтаясь, ползая, бросая жалкие ошметки теней, безуспешно стараясь отрастить плоть заново, оно заметило, что его по-прежнему окружал яркий свет, но шел он не с небес, а откуда-то со двора.

Оно заметило приближающийся силуэт, от которого тоже исходил свет. Другой свет: пугающий, испепеляющий, несущий смерть. Оно разинуло мерзкую пасть в немом вопле.

Даже Охотник не мог выдержать вид этой твари. Делая контрольный выстрел, он отвернулся. Поглотив третий зуб, оно перестало существовать.

Охотник махнул рукой. Фонарь во дворе дважды моргнул и погас.

***

Участковый, распластавшись на просевшей под его весом кровати дочери, выпустил из рук детский пистолет, который сегодня отобрал у соседского пацаненка, стрелявшего по окнам. Вышло иронично: отобрал, чтобы заняться тем же самым.

После светового сигнала он не выдержал и расплакался.

Он видел тени, он чувствовал присутствие чего-то. Потому что боялся.

Потому что видел растерзанные трупы детей. Он знал, что ни один человек не способен нанести такие увечья, а ни один дикий зверь не способен расправиться с добычей, не оставив никаких следов. Он знал, что детей убивало само зло, просто не хотел это признавать, как и все остальные. Сложно заставить себя принять собственную беспомощность.

Но теперь участковый лично заглянул в бездну. Увидел, с чем сражается Охотник. И больше он не собирался строить из себя борца за добро. Сейчас он просто хотел обнять своих девочек и больше никогда не отпускать.

***

Дворовой бомж по кличке Карась пятнадцать минут светил в окно квартиры участкового мощным поисковым фонарем, потягивая водку, выданную ему за эту странную работу. Вопросов Карась не задавал ― халява есть халява. Все это время он видел на стене какие-то размытые жуткие силуэты и упорно убеждал себя, мол, слишком быстро пил, не закусывал, вот и мерещиться всякое.

А затем что-то ударилось об асфальт. Он увидел это «что-то» в свете фонаря.

Карась обмочился. Демон, черт, бес или сам Сатана во плоти пришел по его грешную душу. Тут внезапно появился кто-то другой, прикончил тварь одним выстрелом, махнул ему. Карась, выронив чекушку, дал обговоренный сигнал, после чего с благоговением наблюдал за приближающейся к нему шаткой походкой человеком, чья рука сияла божественным белым светом.

Охотник устало плюхнулся на лавочку рядом с ним.

― Ты… ― Карась второпях закинул оставшуюся водку в урну. ― Ты мой ангел-хранитель, да?

Охотник промолчал.

― Я брошу пить. Вот те крест, бросаю прям седня. Даже по праздникам не буду и… и… и зашьюсь пойду, участкового нашего попрошу помочь, вот те крест, зашьюсь.

― И правильно.

― И!.. И в храм схожу, я там с детства не был. Схожу завтра же, вот те крест. Каждую неделю ходить буду.

Охотник промолчал.

Утка

― Утка.

― Да.

― У вашего сына в комнате корзинка…

― Да, в форме утки, там мы игрушки складываем. Точнее…

― С головой утки, да, я понял. И у этой головы…

― От глаз по ночам отражается свет и…

― И вашего сына это пугает.

― Да.

― Понял.

Охотник после долгой неловкой паузы продолжил:

― А вы не пробовали ее выкинуть?

― Ну…

― Или хотя бы в шкаф убрать, например.

― Я думал над этим, но мне сын как рассказал сегодня утром про глаза ее эти, так я сразу вспомнил про чертей, которые детей по ночам жрут. Думал-думал, решил перестраховаться, а то еще выкину, расслаблюсь, а оно как вернется посреди ночи и… ну, сами понимаете.

― Понимаю.

― Я ваш номер у знакомого с работы взял. У него на детей страхолюдина из-под обоев охотилась. Может, помните такого.

― Помню.

― У него еще родинка прям…

― Да, помню.

― Хороший мужик.

На сей раз затянувшуюся тишину прервал клиент:

― Извините, что вызвал. Перепугался просто, как дитё малое. Сейчас вам деньги отдам.

― Не надо. Я все проверю, раз уж пришел. Всем так спокойнее будет.

Раньше Охотник бы только обрадовался столь сильному беспокойству клиента за ребенка, да и встретить отца-одиночку само по себе подобно выигрышу в лотерею. Теперь же он едва сдерживал рвущийся наружу поток сарказма.

Он думал, что разобрался со своими тараканами, однако после убийства Заоконного ― чудища не менее могущественного, чем Угловой ― спал он все меньше, а воспоминаний, которых не должно было быть у борца против тьмы, у героя сказки, пишущейся вот уже три года руками благодарных родителей, спасенных детей и сеуверных стариков, всплывало все больше. В участковом, отце того семейства, Охотник увидел самого себя, увидел, как жалко со стороны выглядят потуги казаться бесстрашным и неуязвимым.

Затем началась черная, словно прочерченная на его судьбе слюной смеющегося Волка, полоса. Девять ложных вызовов подряд. Все, как назло, от многодетных запойных алкоголиков. Каждому из них Охотнику до боли хотелось врезать промеж глаз, когда он видел носящихся по желтым от сигаретного дыма комнатам малышей в обгаженных подгузниках, горбатых зашуганных младшеклашек и исписанных синяками подростков с прокуренными голосами. К сожалению, одних чудовищ закон не признавал, а других защищал.

Помимо подрыва авторитета официальных лиц россказнями о сверхъестественном зле Охотник в самом начале своей войны вызвал недовольство стражей порядка еще кое-чем. Шесть раз его штрафовали за пьянство на улице и дважды садили под замок на пятнадцать суток за избиение клиентов. После крайней отсидки Охотник узнал, что за время его заключения погибло четверо детей. Тогда он зарекся бить клиентов, какими бы сволочами те ни оказались. В конце концов, герои не спрыгивают со страниц сказок, дабы прикрыть ребенка от пощечины перепившего папаши, они могут только научить принимать ее и надеяться на лучшее.

Охотник за пару месяцев четырежды нарушил собственные правила: завел с клиентом личную беседу, частично раскрыл тайну своих патронов взрослым, обратился к клиенту на «ты» и впутал в охоту совершенно постороннего человека. Нынешние обстоятельства подталкивали его сделать это снова. Сейчас он уже практически был уверен, что происходящее дело лап Волка, который каким-то образом раскидывал прихвостней по самым мерзким квартирам всего на одну ночь, издеваясь, сбивая Охотника со следа, а теперь, вот, решил буквально «подсунуть утку» и надеялся, что утопающий в своих воспоминаниях соперник не заметит шутки.

Он либо ее заметил, либо выдумал. Нельзя было с уверенностью сказать, насколько же разумен Волк, и возможно ли вообще применить какие-то людские понятия к владыке питающихся страхом монстров.

Впрочем, Охотник все равно решил остаться. По крайней мере, ему наконец удастся провести ночь в приличной квартире. Если повезет, даже получится поспать.

***

Когда луна вернула власть над небом, Охотник сразу понял, о чем говорили отец и сын. Черные глазенки утки, отражая тусклый свет, придавали пластмассовой мультяшной голове совершенно жуткий вид, будто корзинка одержима мстящим духом, беспрерывно наблюдающим и думающим, как бы использовать новое тело для убийства.

Но Охотник ничего не чувствовал. Комнату не обволакивало присутствие зла, его сердце не колотилось как бешеное, перчатка не покалывала руку. Ничего. Утка просто смотрела на него сквозь тьму. Он решил дать ей шанс сделать хоть что-то и прикрыл глаза, погрузившись в воспоминания.

***

Двое пьяных вусмерть клиентов ― сложно было даже сказать, кто из них муж, а кто жена ― яро убеждали Охотника, мол, дома завелся барабашка, поскольку их прокляла соседка, а все из-за какого-то малюсенького затопления да парочки облеванных стен в подъезде. Их сын, еле разговаривая в свои восемь (или семь, родители так и не сошлись во мнениях) лет, пытался объяснить, что это сбежавшая из туалета черепаха-мутант.

То был лишь десятый по счету вызов Охотника. Тогда он по своей глупости даже не задумался о ложной тревоге. Тогда он еще не мог собственной шкурой чувствовать монстров.

Три часа он гонялся за чем-то мелькающим по углам, между полных мусора пакетов, под рваным линолеумом…

Итак, барабашкой оказалась толстая крыса. Когда он показал тушку родителям, разбудив их посреди ночи, те не поверили, поэтому он засунул ее в пакет и утром продемонстрировал его.

― Открывать нельзя. Придется в реке утопить, живучая зараза, ― объяснил он. Клиенты купились.

***

Спустя три года случай казался даже забавным на фоне остального мрака в таких семьях.

Охотник открыл глаза ― ничего. Утка не сдвинулась с места.

Сейчас был явно другой случай. Отец, судя по его внешности, состоянию квартиры и упитанности сына, вряд ли пил больше банки пива по выходным. Впрочем, ложные вызовы случались не только из-за пьянства.

Он бросил еще взгляд на утку, закрыл глаза и внезапно уснул.

***

Однажды пришлось провести в квартире клиента трое суток. Молодой парень (возрасту Охотник не удивился, на тот момент ему уже довелось убить монстра в комнате сорокалетнего умственно отсталого мужчины) засек чудовище столь ужасное, что полностью лишился сна. Огромное, склизкое и ― самое страшное ― говорящее. Тогда Охотник готовился к битве с самим Волком, но возникла проблема: лично он тварь почему-то засечь не смог. Видел ее исключительно паренек, причем, где бы он ни спал: хоть на кухне, хоть в зале, хоть в ванной. В его полных паники сбивчивых пересказах не чувствовалось ни капли лжи или даже преувеличения.

На третий день Охотник остался в спальне вместе с ним.

― АГА! ― воодушевленно закричал парень, когда время перевалило за полночь. ― Стреляй! Вот она, вот она, вот она! ― ткнул в стену.

― Э… г… где?

― Ты издеваешься что ли? Вот она, прямо там, повисла!

― Я не вижу.

― Да как ты можешь не видеть?! Мне облизать ее подойти?! Давай быстрее, давай!

― А… а как она выглядит? У меня просто зрение…

― Как улитка, а вместо панциря диски! Это она у меня их украла! Она говорит мне про жирафов, а я не знаю ничего про жирафов, у нее глаза как у моей…

Охотник выстрелил в стену.

― Попал?

― ДА!!! ДА-А-А-А-А-А-А!!! ― празднования с дикими плясками продолжались до самого рассвета.

Утром он опросил соседей. Парень не был умственно отсталым ― он был шизофреником.

***

Снова почти приятное воспоминание. Тот клиент до сих пор звонил ему примерно раз в неделю и спрашивал, как справиться с очередной галлюцинацией, а Охотник всегда выдумывал ему новый ритуал, хоть чуть-чуть облегчая жизнь парню.

Охотник, потянувшись после короткого сна, задумался: этот случай тоже не подходил, ведь сам отец не видел никаких монстров, просто передал слова сына.

― Видимо, на сегодня назначен прием у зубного, ― усмехнулся Охотник и опять провалился в сон, совершенно забыв об утке.

***

Дети частенько придумывали монстров, чтобы прогулять садик, школу, визит к врачу и тому подобное.

Самый забавный из таких случаев: пока Охотник притворялся спящим, мальчик, на цыпочках прокрался в комнату, вывалил на пол холодец и, размазывая его, громко шлепнулся лицом прямо в собственную пакость. Так он пытался подделать следы выдуманного монстра-слизняка. После того, как план провалился, он, однако, не сдался, и стал рассказывать, как с пяти лет ходит во сне и творит всякое, а потом ничего не помнит. Пришлось два часа запугивать его рассказами о настоящих монстрах.

***

Охотник внезапно подскочил.

Что-то изменилось.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы вообще вспомнить про утку, из-за которой он и прибыл. Та по-прежнему светила безжизненными глазами, с какой стороны на нее ни посмотри. Жуткая все-таки корзинка, но не живая. Она ведь наверняка бы кинулась на спящего человека, будь внутри хоть капля сознания. Утка же не сдвинулась с места. Вот только…

Складка.

Появилась складка на ковре под корзинкой. Или просто показалось?

Охотник накрыл утку одеялом и лег, держа пистолет наготове. Снова отключился.

***

На первый свой вызов он приехал вдрызг пьяный. Бедные родители, купившиеся на объявления, развешанные у подъездов, сразу же пожалели о своем решении. Охотнику хватило сил притворяться трезвым так, что ему поверил только ребенок.

Никаких монстров в квартире не появлялось ― видимо, девочка испугалась скрипящего пола под ногами отца, который вышел попить прошлой ночью.

Закрывшись в детской, Охотник стал палить по стенам. Драл себе горло, матерясь, проклиная все и вся, рыдая, разбивая кулаки о шкаф, разрывая рисунки, ломая игрушки. Проснувшись, он наблевал в цветы, наврал о жесточайшем сражении ― снова так, что поверила только маленькая девочка, ― после чего взял плату и смылся.

Так началась война бесстрашного героя против самого зла.

***

Охотник сел.

Глаза.

Чертовы глаза чертовой утки опять светились. Одеяло лежало рядом. На ковре появилась еще складка. Охотник пытался вспомнить, не было ли ее там раньше…

Воспоминания, воспоминания, воспоминания, воспоминания и никаких действий. Уже который раз. Даже спустя столько лет.

Он поднялся.

***

В предрассветное небо летел едкий дым оттуда, где стояли мусорные контейнеры. Вонючий костерок окружило трое.

― Вы уверены, что оно не вернется?

― Уверен. Не уверен только, был ли это действительно монстр, или нам с вашим сыном просто показалось. Но, даже если так, силы в нем очень мало, страхом его подпитывал только ваш сын. Узнаете, что у кого-то еще есть эта корзина ― скажите выкинуть. Иногда лучше просто забыть.

― Хорошо, ― отец приобнял поежившегося от ветра мальчик. ― Спасибо вам от всей души. Сынок?..

― Спасибо, дядя Охотник.

― Пожалуйста.

Охотник улыбнулся. День обещал быть солнечным.

Федя

Охотник хромал. Не подшаркивал, не прихрамывал, а еле ковылял, сгорбившись как древний монах, проведший полжизни в молитвенном поклоне. Такое не получилось скрыть даже от перепуганной трехлетней девочки, поэтому пришлось сочинять очередную историю о великой битве с самым сильным прихвостнем Волка ― подобного Охотник за три года напридумывал едва ли не больше, чем убил чудовищ на самом деле, оправдывая перед детьми свое отвратительное состояние. Впрочем, байка эта не объясняла, почему он с трудом мог удержать кружку чая распухшими красными пальцами.

Начались холодные осенние дожди. С резкой сменой погоды разыгрался артрит, а следом как по команде вылезли остальные болячки, которые Охотник еще год назад ― хоть и скрипя зубами ― вполне успешно прятал от глаз клиентов. Нынче он гордился уже тем, что хватало силы воли не умолять каждого встречного его прибить и положить конец этой пытке.

Охотник разваливался.

Как и Волк.

После Заоконного не появился ни один сильный монстр. Новости о загадочных детских смертях практически полностью затихли, стали расползаться подогреваемые милицией слухи, мол, поймали наконец маньяка и совсем скоро обнародуют имя «Ночника», как прозвали некоторые желтые издания выдуманного изверга.

Больше двух месяцев Волк рассылал повсюду одних жалких тварей, способных только напугать. Для убийства таких созданий частенько не требовалось стрелять даже единожды ― было достаточно передвинуть отбрасывающий странную тень шкаф, закрутить плотнее шурупы скрипящей кровати, подклеить старые обои, а иногда просто сказать: «Тут никого нет».

Но сегодня дело обстояло иначе.

Трехлетняя девочка остолбенела и онемела от страха. Впервые ребенок отказывался говорить с Охотником. Ее стеклянные глаза лишь изредка поднимались на него, большую часть времени взгляд упирался в макушку плюшевого медведя, которого девочка сжимала мертвой хваткой, будто всплывшую посреди бушующего океана деревяшку. Похоже, боялась смотреть куда-либо еще. Думала, что вокруг кишат чудовища и только Охотник с любимой игрушкой не собирались ее сожрать.

Она увидела нечто намного страшнее, чем жалкий огрызок теней. Возможно, даже страшнее, чем волдыристая морда Заоконного.

Охотник собирался снова плюнуть на правила и рассказать о зубах в своем пистолете прямо перед родителями, ведь просить их оставить дочь одну ― неважно, с кем ― было бы глупо. Затем задумался: почему та не доверяла даже собственным родителям, однако нашла защитника в плюшевом медведе? Охотник, шипя от ломяшей боли, поставил кружку чая на стол негнущимися пальцами. Наклонился к девочке.

― Как его зовут?

Она на секунду подняла взгляд, стала прикусывать пухлые щеки. Губы задрожали.

― Ф… ― послышался тихий писк. Родители вскочили с табуреток, обрадованные хоть какому-то звуку, произнесенному дочерью, но Охотник жестом приказал им сесть обратно. ― Федя, ― выдохнула она.

― Федя, значит. Федя большой, да?

Она кивнула.

― Сильный?

Кивок.

― Сильнее папы?

Кивок.

― Сильнее мамы?

Кивок.

― Сильнее меня?

Девочка задумчиво наморщила нос. По-взрослому пожала плечами.

― Можно с ним поговорить?

После минутных раздумываний и перешептываний с игрушкой, она все-таки протянула свое главное сокровище.

― Ну, Федор Потапыч, поможете мне защитить вашу даму?

***

Охотник не понимал, что перед ним оказалось. Создание походило на других и одновременно являлось чем-то совершенно иным. Исходящее от него зло не обволакивало комнату, вместо этого стрелой прожигая Охотника насквозь. Оно не испытывало голода. Оно ненавидело.

Но самое странное заключалось в другом: чудовище с наступлением темноты материализовалось буквально из ничего. Просто моментально выросло посреди комнаты. У него не было источника, не было маскировки под что-то безобидное, способное испугать только детей.

Вонючая бесформенная груда серой шерсти, пульсирующая жаждой убийства. Под ней прорастали всевозможные орудия монстров: клыки, когти, щупальца, языки. Они вырывались из одного колтуна и тут же утопали в другом. Чудовище без конца пожирало, переваривало, изрыгивало само себя.

Оно бросилось в атаку. Охотник наставил пистолет.

Осечка.

Нет, ТТ всегда работал идеально. Осечку дал задубевший указательный палец, боль расползлась по всей кисти. Он попытался перехватить пистолет левой рукой. Слишком поздно. Чудовище выбило оружие, отрастило длинный рог, обрушилось им на живот противника.

Кость сломалась обо что-то тверже стали. Оно отступило.

Охотник вскочил с кровати, выставив перед собой Федю.

― Ррррр! ― нелепо вдруг зарычал он. Чудовище снова двинулось вперед, запульсировало сильнее, выпустило больше уродливых отростков. Охотник громко топнул, глубоко вдохнул и…

― РРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРАААААААААААААА!!!

Из груди вырвался медвежий рев. Задрожало окно, закачалась люстра, захлопали дверцы шкафов. Тварь отбросило к стене.

Охотник продолжил извергать яростный вопль гигантского медведя, схватил Федю за лапы и начал что есть сил колотить им чудовище. Когти из тонких черных полосок ткани рвали смердящий злом комок шерсти, будто наточенные до блеска тесаки, сомкнутый в улыбке рот откусывал отчаянно отбивающиеся куски.

Охотник сражался плечом к плечу с Федей ― храбрым воином, преданным рыцарем трехлетней девочки, с кем по силе сравняться не могли даже родители со всей своей любовью, с кем не мог сравняться даже он сам. Они вдвоем ревели, били, кусали, пока Охотник не рухнул на пол, совершенно обессиленный, готовый отключиться от ужасной боли, пронзившей суставы. Чудовище же погибло. Именно погибло ― оно не перестало существовать. Остатки шерсти не развеялись, они мешком свалилсь на пол. Затем всосались в распростершуюся под ними дыру чернее черного. Портал.

Оттуда потянулась лапа. Лапа самого страха, с незапамятных времен пережимавшая горло людям перед лицом опасности, ответственности, смерти.

Волк был слишком труслив, чтобы появиться целиком. И слишком могущественен, чтобы после сражения с никчемным клочком его шерсти у Охотника оставались силы.

На лапе болтался труп его жены, по-прежнему в петле, как он ее навсегда и запомнил. Между когтей торчал детский гробик. Волк хвастался добычей.

Охотник, теряя сознание, положил руку на Федю.

Вдвоем умирать не так страшно.

***

― …победил?

Расцарапанный потолок

― Победил ведь?

Перевернутые шкафы. Разбитая люстра.

― А кто победил-то?

Он думал, что Волк доведет его до сердечного приступа кошмарами, как он, вероятно, пытался уже несколько лет. Но ему ничего не снилось. Он ущипнул себя, согнул воспалившиеся пальцы ― действительно живой. Попробовал подняться. Правая рука, облаченная в заметно потрепанную белую перчатку, будто бы жила отдельной жизнью, крепко сжимая что-то мягкое.

Федя сидел рядом. Без одного глаза, без левой лапы, с выпотрошенным животом. Он бесстрашно смотрел в сторону, где появился портал, готовый отразить атаку ценой покалеченного плюшевого тела. Охотнику понадобилось приложить нехилые усилия, чтобы отцепиться от него. В руке моментально разыгралась острая боль, она снова стала принадлежать старому поломанному человеку.

Этот человек усмехнулся: первую свою битву с Волком он умудрился проспать, и за него все сделали Охотник на пару с Федей.

Он тихонько похромал к двери, намереваясь раздобыть иголку с ниткой и подшить медведя, пока девочка не проснулась.

Свет и Тьма

Охотник ездил на любые вызовы, за исключением очевидных розыгрышей, когда звонивший аж задыхался, сдерживая прорывающиеся смешки, пока на фоне ему громким шепотом подсказывали, сколько у монстра пенисов, и какой они длины. Неважно, в каком состоянии обращался человек: будь он хоть пьяный, хоть под наркотиками, хоть просто сумасшедший. Каждый, даже самый бредовый вызов давал Охотнику шанс покрасоваться белой перчаткой и рассказать о своем волшебном пистолете детям. Это имело куда большее значение, чем убийства чудовищ.

Поэтому, зайдя в тесный коридор однушки, он сохранил стоическое выражение лица. Он уже видел бессчетное количество таких берлог. Вздувшиеся пожелтевшие обои, выставленные в подъезд пакеты, откуда по ступенькам растекались отдающие кислятиной и тухлой рыбой лужи; раскиданные по углам квартиры мешки со строительным мусором, приставленная к стене старая оконная рама, загаженный кошачий лоток. Ничего нового.

Встретили его всей семьей. Мать в засаленном халате в цветочек и с еще более сальным пучком на голове ― ее выпученные в вечном недовольстве глаза заставляли сжаться даже Охотника. Заплывший жиром отец в трусах и майке был весь покрыт складками, как шарпей, кроме идеально гладкого совершенно безучастного лица, словно к его трем подбородкам привязали гири. И ребенок. Этот загорелый от постоянных блужданий на улице ― где угодно, лишь бы не дома ― подрастающий преступник. Такие дети походили друг на друга, будто отмеченные одной роковой печатью. Все они кидались камнями в кошек, пинали голубиные трупы, били окна, воровали из магазинов, через слово матерились, тайком курили: кашляли, давились, но всё равно курили. И все они при виде Охотника сбрасывали слепленную из хорохорства броню, становились обычными любопытными мальчишками, вперившись ошарашенным взглядом в белую перчатку. Ведь к ним приходил кусочек отобранного детства ― самый настоящий волшебник, сошедший со страниц сказок, которые им никогда не читали. Ничего нового.

Но суставы, только-только привыкшие к холодам, внезапно заныли.

Отец, молча пожав ему руку, быстро смылся на кухню, где достал из холодильника пиво и уселся за стол смотреть маленький черно-белый телевизор. Мать же дала обрадовавшемуся было ребенку сказать всего пару слов, а затем обрушила на Охотника пулеметную очередь из слов. Сначала она жаловалась, что тот не снял обувь (большую часть грязи, впрочем, сапоги его насобирали с коврика в коридоре), потом стала требовать сертификат из какого-то института народной магии. Через минуту позабыв об этом, принялась выклянчивать бесплатное снятие сглаза, из-за которого у нее не получается забеременеть несколько лет, после чего решила, что, наверное, все-таки сглазили ее мужа, да и плюс его, похоже, приворожила соседка, поэтому вскоре стала умолять поколдовать уже над ним. Пока она трещала, то и дело переходя на режущий уши писк, привороженный увалень сделал телевизор громче и взял себе еще пива, а их притихший сын, бросив попытки получить внимание гостя, с концами осунулся.

Угомонилась она, когда из кухни донеслась просьба погреть супа. Мать метнулась туда, готовая вернуться к привычной трепке мужа, и отмахнулась от брошенных ей в спину слов о том, что сейчас способный на всевозможные заклятия колдун запрется с ее сыном наедине.

Протиснувшись через мешки в коридор, он распахнул дверь в ванную и щелкнул выключателем, заталкивая туда мальчика, однако тот встал как вкопанный. Свет не включился.

― Лампочка перегорела, ― пояснил ребенок. ― Батя говорит, на следующей неделе починит.

― Ладно, в темноте посидим.

― Н… нет.

― Боишься?

― Нет! ― тот выпучил глаза, подражая матери, затем опустил взгляд в пол и замямлил. ― Ну, у меня есть этот… можем его принести и включить, только провод нужен.

― Ночник, что ли?

Тот робко кивнул.

Мать, собиравшаяся перегрызть им глотки за вынутый из розетки свистящий на последнем издыхании вентилятор, снова в одно мгновение переключила весь гнев на мужа, когда с кухни послышался вопрос, почему она не сделала ему бутербродов к супу. Воспользовавшись этим, они тихонько оттащили удлинитель и закрылись на шпингалет.

Охотник присел на унитаз, мальчик свесил ноги с края ванны. Они сидели в темноте у тусклого света исцарапанного ночника в виде улыбающейся желтой рожицы, как подростки, рассказывающие друг другу страшилки у костра. А пара страшилок у мальчика была ― только совсем не выдуманных. Пока тот, сгорбившись, объяснял произошедшее позапрошлой ночью, Охотник включил воду, чтобы замотанный тряпками кран хоть немного заглушил визжание матери и унылый бубнеж отца.

Вдруг во тьме сверкнули глаза. Охотник схватился за пистолет и жестом заставил ребенка умолкнуть. Что-то бесшумными плавными шагами приближалось к нему. Затем ткнулось в ногу. Запрыгнуло на колени. Кошка. Охотник, пустив смешок, почесал подставленное пузо. Животина растягивалась на нем так активно, будто впервые в жизни смогло подвигать лапами. Заметив отпавшую челюсть мальчика, он спросил:

― Что такое?

― Она из-под ванной только ночью вылезает, поесть. А когда чужие дома, так вообще никогда. Батя говорит, она одичалая.

― Воду пьет?

― Нет. Ну, пьет, но чуть-чуть. У ней миска по месяцу стоит.

― Воду надо менять каждый день, и поставь ей второе блюдце где-нибудь тут, раз под ванной живет, кошки любят в разных местах пить. А еще лоток надо менять чаще, ты же не ходил бы в туалет, с которого какашки через край валятся, правильно? Вот поэтому она у вас ходит под ванную, и мочой по всей квартире несет. Если родители наполнитель редко покупают, то притащи хотя бы песка со двора и насыпь ей туда. Всё понял?

― Да, хорошо.

Брошенный по привычке, заученный для ответа на бесконечные претензии матери ответ. Охотника это не устроило, он медленно повторил каждое слово и задал в конце другой вопрос:

― Обещаешь мне?

Мальчик выпятил грудь, напетушился, засопел. Наконец, через силу кивнул. Похоже, искренние обещания ему приходилось давать крайне редко, если вообще хоть раз такое случалось.

― Хорошо. Если будешь за ней ухаживать, она к тебе станет выходить, как ко мне. Ты же ее не обижал?

― Нет.

Охотник стрельнул в него взглядом, который ранее отправлял в его и прочих безалаберных родителей вместо удара.

― Да нет! Честно!

― А уличных?

Мальчик почесал нос, отвернулся.

― Нельзя животных обижать. Будешь так делать ― Волк подумает, что ты такой же злой, как он, и заберет тебя в лес.

― П-правда?

― Честно.

― Я больше не буду… Обещаю.

― Только не обманывай меня. Я к тебе во сне приду, чтобы проверить, держишь ты обещания или нет… опять.

От падения в ванную прямо под откашливающий воду кран шокированного мальчика спасла рука в белой перчатке. Та самая, которая и снилась ему.

Такое уже случалось со многими детьми. Белая перчатка разгоняла кошмарных монстров, проводила их через темные леса, не позволяла упасть с высоты, находила потерявшуюся маму. Волк больше не мог мучить детей не наяву, не во снах. Охотник спасал их везде.

После того, как мальчик окончательно убедился, что перед ним настоящий волшебник, от уличной дерзости не осталось ни следа. Последнюю часть своего столкновения с монстром он пересказывал, захлебываясь слезами.

― Не переживай, ― потрепал его по голове Охотник, дослушав до конца, ― я сильнее него. Вот что у меня есть, ― он дал ему в руки пистолет.

― Нифига! ― тот вмиг перестал плакать. ― Настоящий?

― Волшебный. Смотри.

Охотник вынул магазин, показал содержимое.

― А… а как… где…

― Мне их дарят дети. Ими я и побеждаю бабаек.

Мальчик мигом потянулся шатать передний зуб, Охотник вмешался:

― Не сейчас. Когда выпадет, положи под подушку перед сном. Ночью придет Мышка, заберет его и оставит тебе за это монетку.

― Мышь?! Поэтому они у нас бегают?

― …Нет. У вас обычные мыши, а моя волшебная. Она умная, не все зубы берет. За те, которые испорчены сигаретами, она денег не дает и просто выкидывает их ― такими бабайку не победить. Понял?

― Не буду больше курить. Обещаю.

Охотник удовлетворенно кивнул, потянулся к шнурку на шее, скрытому под старым пальто, ― последней части сказки, но его прервал сорвавшийся со смущенно дрожащих губ тихим вздохом вопрос:

― А вы… Деда Мороза знаете?

― Эм… Ну, да-да, конечно знаю, он мне помогает иногда.

― Можете ему передать, что я хочу на новый год?

― Напиши письмо, он прочитает обязательно.

― Я в прошлом году писал, батя сказал, его на почте потеряли.

Концовка сказки об Охотнике могла и подождать.

На ходу сложилась байка, как у Деда Мороза испортилось с возрастом зрение, и тот все никак не может найти себе новые очки для чтения, поскольку постоянно занят производством игрушек. В провонявшей мочой, покрытой плесенью ванной комнате правдой становилось все, пока текла вода, горел тусклый свет, мурчала задремавшая кошка. Охотник затягивал пребывание мальчика в магическом убежище: оправдывал родителей, заставлял давать обещания, о которых тот забудет через пару недель, уверял, что во всем плохом виноват исключительно Волк. Ничего нового.

Этим он занимался уже несколько лет.

***

Шепчущий был последним в своем роде.

Последним монстром, способным пожирать детей.

И до сей поры владыка берег его, не позволял проникнуть через портал, урвать пару-тройку душ и пасть очередной жертвой Третьего. Для Шепчущего Волк приготовил куда более важную миссию ― то, с чем не справился даже он сам.

Третий медленно умирал, его плоть разваливалась, а сопутствовали этому десятки посланных на убой никчемных тварей: выматывали, заставляли перемещаться от одной квартиры к другой, мешали спать, насылали кошмары. Но его белая перчатка все равно становилась опаснее с каждым днем. Шепчущий, когда-то давно погибший от топора Второго и видевший булаву Первого, пока та еще болталась на шее Волка как трофей, пока окончательно не сгнила, знал, что раньше ни одно оружие не могло действовать отдельно от хозяина ― не могло создавать свои собственные порталы, проникать к чудовищам и разрушать их измерения, подобно тому, как делали они сами с людским миром. На фоне такой разрушительной мощи, ломающей устоявшиеся в битвах с Первым и Вторым правила, пистолет, которым Третий и убил большую часть монстров, казался не страшнее детского светильника.

Поэтому Волк выпустил последнего годного хоть на что-то воина с единственной целью ― обезоружить угрозу. Он одарил Шепчущего частичкой своего разума, чтобы тот сосредоточился на главном и не кинулся в суицидальную атаку, поддавшись дикому безудержному голоду.

Шепчущий материализовался в квартире, куда заманивал Третьего. Монстр был идеальным кандидатом для отведенной ему миссии, представляя собой облако вихрящегося сливающегося с тьмой тумана, пасть же он по желанию сжимал до точки и раскрывал только перед самым убийством, вгоняя жертву в неимоверный ужас. Шепчущий впитывал тихие звуки ночной жизни родителей, заставлявшие детей трястись под одеялом, притворяясь спящими: обвинения ребенка в бедности, в упущенных возможностях, взаимные проклятия, разговоры о переезде, о сдаче в интернат, об отправлении к злобной бабке, приглушенные стоны матери и ритмичные поскрипывания кровати ― совершенно чуждые, непривычные, и тем пугающие. Шепчущий прогонял их снова и снова, делал громче, изменял, ухудшал. Он начал выпускать то, чем пытал здешнюю приманку. Пускай противник думает, что он не знает, кто сейчас перед ним.

Третий прятался под одеялом, рядом горел кружок ослепляющего света, которым ранее защищался мальчик. Идеальная маскировка, за исключением того, что даже из-под одеяла ярче самого солнца сияла белая перчатка. Цель сегодняшней охоты. Шепчущий продолжил искривлять собранные им звуки, пока не раздался выстрел.

Убийственный зуб пролетел далеко от тела чудовища, как и три следующих. Третий стрелял вслепую, умудрился попасть только с пятой попытки, однако тщетно ― Шепчущий сотворил в себе отверстие, пропустив через него зуб. Он впадал в экстаз от беспомощности человека и уже бы кинулся раздирать сладостную плоть, не одари его Волк разумом. Шепчущий прекратил мерзким писком требовать «нормально, а не на ляжку» и по приказу владыки стал шептать молитвы голосом другой женщины, давно мертвой, раздирающей душу Третьего. Затем расширил пасть, сделав ее различимой во тьме. Пускай человек думает, что он решил сражаться.

Четыре быстрых выстрела очертили прямоугольник, куда он загнал себя, искривляя форму, после чего едва успел сделать очередные дыры, избегая двух по центру. Третий, увидав малейшие ориентиры, почти прикончил его. Шепчущий же, действительно соберись он атаковать, вряд ли бы сумел провернуть подобное, ведь без глаз он своим естеством ощущал только свет ночника и ослепляющий свет перчатки.

Но тут появился еще один.

Когда пошла искра по лампочке, Шепчущий вмиг сжался до размеров клопа и проник внутрь щели в полу, откуда с писком выбежала перепуганная мышь, бросив потомство. Контакт со светом для монстра был смертелен. Он затаился. Ждал. Пускай человек побродит сколько душе угодно, пускай сам догадается, что найти его невозможно.

***

Долго. Мучительно долго. Чудовищу, хоть и разумному, стоило больших усилий победить раздразненный поединком голод и остаться в безопасном укрытии. Он сожрал лысых мышат и только раздразнил себя их примитивным страхом.

Человек выманивал его, искал, издевался. Собрал все выстрелянные зубы, обошел каждый угол, совал ночник по щелям, в том числе и той, где он прятался, из-за чего приходилось сжиматься еще сильнее, чувствовать себя пылью под ногами смертного ублюдка.

Однако, в конце концов, свет погас. Шепчущий победил. Осталось сделать то, ради чего владыка его выпустил.

Выпорхнув наружу, он обнаружил странную картину: на кровати по-прежнему сияла перчатка, а вот оружие мальчика пропало. Что это? Отключилось электричество? Отвлекающий маневр? Засада?

Плевать. На все плевать. Владыка ждет.

Шепчущий, приняв форму стрелы, пронесся вперед, схватил перчатку зубами. Боль. Безумная боль. В памяти всплыло кровожадное лицо Второго, разламывающего его клыки топором.

Плевать. Плевать, плевать, плевать. Нужно терпеть.

И҉Д҉И҉

Портал открылся. Держать форму стрелы. Вперед. Пока она не уничтожила плоть.

Шепчущий метнул перчатку внутрь, двинулся следом. За сантиметр от спасения что-то объяло его. А перед пастью загорелся ночник. Он пытался изменить форму, протиснуться через оковы, но свет испепелял его, лишал сил.

Портал закрылся.

Исчезая, он увидел прекрасную пасть владыки, разинутую в победном оскале. Значит, миссия выполнена ― оружие оказалось в лапах Волка. Шепчущий, не имея собственного голоса, смеялся тихими всхлипами мертвой жены Третьего, ведь скоро все монстры возродятся.

Люди проиграли третий раз, теперь намного унизительнее.

***

Импровизированное лассо из удлинителя с ночником грохнулось на пол, когда тварь перестала существовать. Измотанный, Охотник присел. Достал из внутреннего кармана пальто запасную перчатку, надел ― села как влитая. Впервые во время вызова он снял свой главный атрибут, используя его в качестве приманки. Охотник боялся рисковать быть увиденным кем-то без перчатки, но, к счастью, все обошлось.

***

Семья вернулась к полудню вместе с соседом, у которого ночевали. С ним же отец, снова молча пожав руку Охотнику, отправился на кухню добивать полупустую бутылку коньяка. Мать же закатила истерику по поводу кражи каких-то ложек и уверяла, что по всей квартире стоят камеры, бывший муж у нее прокурор, брат у нее вор в законе, у нынешнего ее мужа в гараже ружье, а еще она и сама может глаза выцарапать, если Охотник немедленно все не вернет и не заплатит сверху. Потом резко переключилась на донесшиеся с кухни смешки.

Слова благодарности Охотник услышал только от мальчика, после чего тот немного потоптался на месте, борясь со смущением, и протянул ему рисунок.

― Я вас по-другому представлял… ― пробормотал он.

― Ты почти угадал. Я так в молодости выглядел.

― Правда?!

― Ага. Запомни меня лучше так, может, я еще вернусь в форму.

Мать вдруг вспомнила об оплате, прибежала, отметя сына в сторону, и стала трясти пятью сотнями рублей вместе с какими-то копейками, клянясь, мол, больше дома ни гроша, ни единого. В этот момент мимо прошли отец с соседом, сообщив, что идут за сигаретами.

Охотник забрал деньги, метнул в женщину презирающий взгляд, и махнул мальчику за ее спиной рукой в белой перчатке, заслонив себе лицо, чтобы тот запомнил именно ее, а не морщины с седыми волосами. Чтобы тот, получая ремнем от матери, куря за гаражами, мучая животных, нюхая клей, хотя бы на короткий миг вспоминал доброго волшебника со страниц единственной прочитанной ему в вонючей ванной сказке, отчаянно пытающегося оградить его от всего плохого. Чтобы у того оставался маленький кусочек детства.

Охотник ушел, стараясь не смотреть в наполняющиеся слезами глаза ребенка. Большего герой сказки не мог сделать ни для него, ни для разваленной квартиры, ни для поглаженной в первый и последний раз кошки.

А хромой старик этим же днем позвонил в опеку. Большего обычный человек сделать не мог.

Старый телевизор

Волк не появится.

Волк дождется твоей смерти.

Вот главная проблема битвы против бессмертного демона. Не его сверхъестественные способности, не то, что его нельзя убить, а то, что ему вообще не надо с тобой сражаться. «Сядь на берегу реки и подожди, пока труп твоего врага не проплывет мимо тебя» ― кажется, говорится как-то так. Так Волк и решил поступить. К чему тратить силы на медленно гниющий мешок костей? Сколько этому идиоту осталось? Год? Два? Для бессмертного такой срок ― все равно, что подзадержаться с газеткой в туалете.

Подобные мысли водоворотом затягивали Охотника в глубины отчаяния, пока он лежал на нижнем этаже двухъярусной кровати, бездумно переключая каналы на старом пузатом телевизоре, по корпусу которого примерно каждые полчаса приходилось трескать кулаком, чтоб не барахлил, и в котором, судя по рассказам братьев-близнецов, завелся монстр. Забавные ребята, рыжие, как два лиса, да и по поведению похожи, точно также бегали туда-сюда, пищали, кусали друг друга. В какой-то момент Охотнику впервые пришлось прятаться от детей ― чересчур болтливыми и неусидчивыми те оказались. После сказки про зубы они не сидели, впечатленные, а тут же отобрали у него пистолет и начали драться за право поиграть с ним.

Охотник бы сейчас улыбался, не виси над ним коса костлявой старухи.

Близился конец зимы. Клочок шерсти Волка он одолел пять месяцев назад. Шепчущего ― четыре. С тех пор ни одного, даже самого никчемного монстра не появилось. Родители выдохнули, вызовы почти прекратились.

Только вот Волк был еще где-то рядом. Прикрыл налитые кровью глаза и затаился во тьме. Из какой бы преисподней он не вылез несколько лет назад, возвращаться голодным не собирался.

И со скорым наступлением весны Волк наестся до отвала. Охотник чувствовал: второй резкой смены погоды его тело не выдержит. Одним утром суставы не позволят подняться с постели, а вылезшие следом за разгулявшимся артритом болячки добьют его за пару недель. Годовой запой, три инфаркта, затем четыре года бессонницы, бесконечных разъездов, битв с чудовищами. Охотник даже в молодости не мог похвастаться богатырским здоровьем, а уж теперь… Вместо огня жизни в нем тлел уродливый растекшийся огарок.

Охотник переключил канал, транслирующий бесконечную рекламу. Следующий, следующий, следующий. Ток-шоу с пометкой 18+. Говорящие головы спрашивали у чукотского шамана о лучших средствах для потенции. Прекрасно.

А ведь совсем недавно подобные передачи были забиты исключительно теориями заговора по поводу загадочных детских смертей. Сейчас об этом, казалось, резко забыли. Телевизионщики, газетчики, радиоведущие нуждались в новых сенсациях, когда серия убийств Ночника, эксперименты американских спецслужб, вестник приближения Нибиру ― и прочее-прочее ― резко прекратились. Через год-другой чудовища станут чем-то далеким, словно какой-нибудь Чикатило. Оставленная ими рана на сердце общества затянется, превратится в шрам, на который будут только смотреть, качая головами, но никто уже не подумает всерьез, что тот вновь закровоточит.

Пока его не раздерет вернувшийся из тени Волк.

Охотник выключил телевизор. Уперся взглядом в доски над головой, вставил провисшую плотнее в паз. Хотел сделать хоть что-то полезное. Закрыл глаза.

Треск.

Стук сердца.

Зря он вспомнил про свои инфаркты.

Звонить в скорую нет смысла. Лучше пусть клиенты думают, что он погиб в схватке с чудовищем. Нужно только подстроить сцену.

Чуть позже, если не полегчает.

Он включил телевизор, переключил канал. Следующий, следующий, следующий. Реклама плавленого сыра. Кажется, во всех рекламах гребаного плавленого сыра снималась одна и та же счастливая семья.

Сколько семей спас Охотник?

А сколько НЕ спас?

Можно ли вообще назвать это спасением, если он собрался помереть, оставив каждую из них на растерзание Волку?

А если он и не воевал ни с кем кроме своего безумия? И сейчас медленно угасает в психушке, на пороге смерти отказываясь от любых таблеток, лишь бы не выходить из хитросплетенных в голове бредней о том, как он побеждает зло волшебным пистолетом с зубами и дешевой перчаткой? Все-таки способ убийства монстров ему изначально нашептал мелькнувший на периферии зрения гниющий труп бородатого мужчины с костяным топором, зажатым в обглоданной, лишенной плоти руке, пока Охотник блевал на могилу жены под проливным дождем.

Нет. Размышления о том, что происходящее галлюцинация, сон, кома, рай, ад или компьютерная симуляция никогда ни к чему не приводили. Жизнь есть жизнь, ничего больше, и с ней надо смириться, появись хоть демоны, хоть магия.

Просто тяжело принять, что он не смог спасти не только собственную семью, но и ничью другую. Что жизнь, с которой ему должно смириться, прожита впустую.

Охотник выключил телевизор.

Треск.

Стук сердца.

«Да давай уже, мразь».

Включил обратно.

«Сверкни пастью».

Переключил канал.

«Злорадствуй».

Телевизор не успевал передать картинку, показывал только цифры в верхнем углу экрана ― столь быстро Охотник жал кнопку.

«Чтобы я знал, что правда сумел потрепать тебя».

Следующий, следующий, следующий…

Палец пронзила жгучая боль. Артрит даже помереть спокойно не давал.

Внезапная остановка произошла на детском канале. Транслировали почему-то обучающие мультики, будто зрители подобного к трем часам ночи до сих пор вовсю бегали по квартирам. Фиолетовый чудак пел песенку про то, как правильно передавать ножницы. Охотник бы сейчас от таких не отказался: проще отрезать пальцы, чем терпеть эту муку.

Всплыли воспоминания. Все же пару раз один мальчишка смотрел мультики посреди ночи, когда дожидался отца с ночной смены и тащил к себе в комнату играть в карты на конфеты, читать анекдоты из газет и смотреть телевизор до самого утра, пока мама не видит. Засыпал, правда, всегда через полчаса.

Похоже, жизнь проносится перед глазами, раз уж выползла столь тщательно закопанная в закромах сознания картина.

Охотник выключил телевизор. Понесся дальше, вглубь, в давно заплывшее туманом времени.

ТРЕСК.

Стук сердца.

«Помню, в детстве боялся этого»

Охотник вскочил, больно ударившись головой о верхний ярус.

Звук.

Звук, доносившийся перед попытками сердца выскочить из груди. Трещал старый телевизор. Вот о чем говорили близнецы. Вот что делал монстр.

Он действительно собирался здесь умереть? Оставить под носом счастливой, словно из рекламы плавленого сыра, семьи? Отобрать у двух озорных мальчишек детство, заставив их смотреть на скрюченный в агонии труп доброго волшебника с крутым пистолетом, распластавшийся на их кровати?

Охотник вдарил себе по голове. На сей раз специально.

Включил и выключил телевизор, подождал, снова треск. Решил кое-что проверить: переключил канал, выбрав бесконечную рекламу. Выключил. Через минуту треск, однако сильно тише. Обратно к мультикам. Выключил. Громко.

Включил, сосредоточил взгляд. Выключил.

Попался.

Внутри белой полоски, в которую сводилось изображение при выключении, что-то было. Мелкое, мерзкое. Он принял смрад зла в комнате за запах своей смерти. Глупец. Охотник не может умереть.

Он долго копался в выжигающем глаза ярко-синем меню телевизора, пытаясь вспомнить, как установить таймер. Нашел. Прицелился. Выровнял дыхание. Осталось выждать минуту. Пустяк для Охотника.

Таймер появился в уголке на последних десяти секундах, прямо над головой очередного цветастого человечка, поющего про вред поедания пластилина.

3… 2… 1… 0.

Выстрел. Четко в цель. По-другому Охотник и не стрелял.

Из дырочки в выпуклом корпусе сначала высыпались осколки, потом искры, потом тонкая струйка дыма, а вперемешку с ней другая, черная. Противоестественно черная. Чудовище убито.

Палец не подвел Охотника, зрение тоже. Ведь у Охотника не было артрита и остальных стариковских болячек. Охотник не отчаивался, не старел, не мучился от бессонницы. Волк не забрал семью Охотника ― его семьей были все дети на свете.

Охотник носил белую перчатку. И убивал чудовищ. Он поклялся себе, что ему пришлось повторять это в последний раз.

Он лег спать, и снились ему спасенные дети, разлетающиеся на куски от выстрелов из волшебного пистолета монстры, Волк, поджав хвост, трусливо сбегающий. Не осталось там места мрачным кошмарам о стучащей об заблеванный стол бутылке водки, о прилипавшей к засохшей моче под стенами дешевых пивнух щеке, о повешенной вывалившей разбухший язык женщине, о дрожащей над запястьем бритве, о разрытой могиле.

В ту ночь одинокий хромой старик, молящий смерть поскорее забрать его, уснул навсегда.

А наутро проснулся Охотник.

***

Окажись здесь человек, он бы увидел пляску мелких верещащих тварей вокруг умирающего собрата. Увидел бы их искореженные морды, разлетающуюся повсюду слизь, ломающиеся друг об друга клыки, движения, неестественные вгоняющие в ступор и несущие смертельную угрозу всему живому, пробуждающие древние примитивные инстинкты своей чуждостью любому сотворенному природой существу. Но пляска эта была истерикой, порожденной их чувством приближающей погибели. Человек бы умер от страха только тогда, когда к ним присоединился Волк ― воплощение ужаса, вообразимого и невообразимого, ― схватив светящийся ангельской белизной зуб и расколов его огромными сточившимися о людскую плоть клыками. Но и в глазах Волка человек бы увидел скорую погибель.

Да, человек бы увидел.

Поскольку измерение чудовищ уже не было столь темным, не чернее самой тьмы. Внутрь прорывался свет. Белая перчатка разрывала материю день за днем: разбивала небо, забирала кости, создавала тлеющие круги белизны, выжигающие глаза чудовищам.

Измерение страха тряслось от страха.

В живых остались одни слабаки, твари, не способные даже проникнуть в мир людей. Сейчас пуля Третьего пролетела сквозь микроскопический портал, через который монстр лез в радиоволны бытовой техники, отчаянно пытаясь насытиться малой толикой страха. Он и не подозревал, что может быть убит за этим занятием.

Волк раскрошил поразивший прихвостня зуб ценой трех десятков собственных и куска пасти. Из чистой злобы. Он взвыл, однако вой его не потряс людей. Становилось все тяжелее до них добраться. Он терял силы, а отбирал их не только Третий ― еще его предшественники.

Второй перестал гнить. Топор, который так и остался в его обглоданной руке, сжатый мертвой хваткой, качался, когда мимо проносилась белая перчатка. И, что самое странное, чудовищам казалось, что шевелится скелет Первого. Его воскрешения опасались намного больше. Хоть оставшиеся ныне твари и не застали его при жизни, они являлись порождениями Волка, несли в себе части сущности владыки, и содрогались от его воспоминаний о безумствах Первого. Тот был больше обезьяной, чем человеком, ― чистая животная ярость, бесконечная, неистовая, ничем не разбавленная.

Поэтому Волк ушел от гамака из ребер ― своего трона ― подальше, теперь только и делал, что расхаживал по увядающим владениям. А посреди двух трупов висела нанизанная на кол, предназначенный для Третьего, бесполезная белая тряпка, которую он отобрал ценой Шепчущего. Трофей превратился в напоминание о горьком поражении.

Поражение. Сил оставалось всего на несколько полноценных порталов.

Выйти, принять бой и повторить цикл, оказавшись вновь запертым?

Отослать остатки заморышей на смерть и точно так же застрять, наблюдая в закрывающийся портал за их жалкими потугами против Третьего, с кем не справились ни другие, в разы сильнее них, ни даже кусок его собственной плоти?

Нет. Есть другой вариант.

Волк отделил от себя две сущности, двух древних тварей, чьи имена не произносились со времен Первого. Чудовища столь ужасающие, столь могущественные, что их требовалось держать внутри даже на пике сил, даже когда он купался в тоннах крови, поскольку при их погибели Волк ослабнет до предела, выпустив на людей оба источника главных страхов, облаченных в форму, способную вырвать душу одним своим видом любого человека, отнюдь не только ребенка.

Спустя тысячи лет двое сильнейших, двое древнейших воскресли. Исхудавший Волк открыл им порталы.

Тварей терзал голод. Они метнулись к трапезе без промедлений.

И тут Волк радостно оскалился. Осознал, что в запасе еще один. Молодой, созданный только после смерти Второго, однако абсолютно неповторимый в своем величии, такого создания, если можно это так назвать, Третий еще не видывал.

Даже Волк умудрился забыть о его существовании.

Тени

Оно появилось сразу.

Ему не нужно было скрываться, маскироваться, подкрадываться.

Оно не собиралось растягивать удовольствие, позволяя жертве медленно осознавать его присутствие.

Оно хотело поскорее закинуть в неумолимое пламя своего голода очередной сучок и двинуться дальше за следующим.

Оно хотело, чтобы его видели.

Абсолютно немое, абсолютно бесшумное, будто накрытое невидимым стеклянным куполом, расширяющимся и поглощающим любой звук, который, по мере его передвижения, могли издать те тошнотворные комья, изображающие конечности.

Создание столь древнее, что в каждом шаге ― если можно это так назвать ― чувствовалось недоумение от окружающей обстановки, современная детская комната для него являла собой нечто наподобие космического корабля для прожившего всю жизнь посреди диких джунглей папуаса. Оно непроизвольно выдавливало из себя морды вымерших тысячелетия назад зверей, выдолбленные в стенах пещер образы давно забытых демонов, а затем тут же наращивало поверх что-то более подходящее: изуродованные лица с пустыми глазницами, кишащие червями потроха, исходящие слюной пасти гигантских собак, очертания высоченных обрывов, когти, клыки, языки, щупальца… Каждая тень, каждый темный закуток, каждое искривленное лунным светом отражение всасывались внутрь, оживали, становились частью тела твари ― квинтэссенции страха, проникающего в человеческую душу через глаза.

Охотник крепко зажмурился спустя две секунды после появления Теневого. Дольше его разум бы просто не выдержал. Морда Заооконного, по сравнению с увиденным сейчас, казалась, скорее, чем-то смешным.

Все встало на свои места: кроме самого Волка убить за ночь восьмерых детей в одном доме могла только подобная тварь.

И ему предстояло убить ее вслепую.

Зажмуриться ― банальный прием, который он обычно использовал против средней опасности монстров, если вдруг не выходило достаточно быстро спрятаться под одеялом. Тогда те сразу начинали рассеиваться, и приходилось стрелять в ту же секунду, ориентируясь по звуку.

Однако сейчас никаких звуков не было, Теневой же, хоть и сильно ослабленный, исчезать не собирался.

Из пяти выстрелов попало два. А потом ― началось.

Пистолет, судя по ощущениям, вырвала из руки пасть, после чего, попытавшись откусить пальцы, защищенные белой перчаткой, резко одернулась. Одеяло, которым Охотник, благодаря случившемуся, впопыхах прикрылся, за какой-то миг разорвали в клочья десятки пульсирующих слизких конечностей, щиколотку обвило щупальце, выпустило крючковатые зазубренные шипы, пробившие насквозь кости и намертво там увязшие, шершавые языки стянули ботинок и принялись слизывать хлынувшую кровь, сдирая лоскуты кожи, словно старые размокшие обои шпателем.

Охотник стиснул зубы, парочка из них треснула. Охотнику нельзя кричать, визжать, молить о пощаде ― ничего, что могли бы услышать дети, спящие в соседней комнате. Поэтому он размахивал руками, ногами, драл простыни, кусался, кидался подушками, царапался. Молча, уподобившись противнику. Для Теневого это выглядело предсмертной агонией, пока рука в белой перчатке, затерявшись среди потока бессмысленных движений, внезапно не сжалась на щупальце. Охотник почувствовал боль монстра, почувствовал выплывающий между пальцев отвратительный дым. Но тут чувства затупились, тьма под веками стала глубже, пропал диван под спиной. Зато, наконец, появился звук ― звук собственного тела, бьющегося обо все подряд.

Никогда Охотник не думал, что однажды разобьет затылком чью-то люстру.

Теневой сносил им полки шкафов, разламывал диван, пробивал дыры в полу, сотрясал стены, заставляя осыпаться штукатурку, вышиб им окно, смел шторы вместе с гардиной, раскрошил телевизор. В спину, лицо, шею втыкались осколки, гвозди, шурупы, какие-то фигурки, кусочки конструкторов, врезались занозы. Ребра одно за одним трескались. Под позвоночник, выгибающийся от ударов подобно брошенному на сковороду червю, будто загнали сотню отравленных кинжалов. Шипы прогрызали себе тоннели в ноге, пробираясь выше, прямо к артериям. Остальное тело онемело. Охотник потянулся к шнурку на шее…

Нет. Еще не время.

Вдох-выдох. Насколько позволяют отбитые легкие, подпираемые острыми обломками ребер.

Главное ― помнить правило Углового. После уничтожения монстра все раны исчезают.

Он не может видеть, не может слышать. Значит, нужно чувствовать.

Он ведь Охотник, волшебник. Он чувствует зло, нависшее над ним в виде ожидающих удобного момента когтистых лап, клыкастых пастей, шипастых щупалец. И чувствует добро в виде пистолета, лежащего под искрящимся корпусом телевизора.

Рука в белой перчатке стала вырисовывать в воздухе бессвязные на первый взгляд узоры. Теневой уклонялся, уводил конечности, отступал, разыскивая более просторное место, чтобы добить жертву. Отошел к подоконнику, принялся колотить его прямо об остатки дымящегося устройства.

Тянуться, запутывать, терпеть выбитые зубы, сломанные кости, вывихнутые суставы. Отключить инстинкты. Не открывать глаза. Чувствовать. Помнить правило Углового. Терпеть.

Терпеть.

Терпеть.

Стрелять.

Третье попадание! Щупальце, терзающее ногу, как ветром смело.

Удар по запястью. Бросок в противоположную часть комнаты. Охотник плашмя влетел в стену. Правое легкое пробило надломившимся ребром, изо рта и носа хлынула кровь. Чудовище наступало. Наступало бесшумными шагами, бесшумно исходило дымом, бесшумно пылало от гнева. Трех пуль ему оказалось мало.

Охотник с удивительной легкостью поднялся. Боль разом исчезла. Плохой признак, но нужно помнить о правиле Углового. Не открывать глаза. Чувствовать. Терпеть мерзкое бульканье в диафрагме. Сейчас он точно знал, где находится пистолет: Теневой загородил от него оружие своим телом. Осталось только пробиться.

Вряд ли есть что-то лучше отчаянной лобовой атаки в подобной ситуации. И вряд ли мозг, из последних сил пытающийся выдать весь возможный адреналин, мог подсказать что-то поумнее.

Охотник рванул вперед, спотыкаясь об обломки, падая, кашляя кровью, размахивая рукой в белой перчатке, надеясь, что за что-нибудь, да зацепится. Добрался до туловища, натолкнулся на непреодолимую преграду. Они с монстром будто затеяли игру в пятнашки, осторожно стараясь обвести друг друга запутанными движениями. Вдруг утопающий во тьме разум осветила мысль: почему бы не использовать перчатку чуть иначе? Еще пара финтов, отскок, резкий удар. Охотник пробил сквозную дыру в чудовище правым прямым и после этого рефлекторно дослал второй, с левой.

Советская школа бокса, будь она проклята.

Теневой схватил незащищенный ничем кулак, вывернул, прокусил, отшвырнул. Прямо к пистолету.

Охотник схватил оружие, Теневой схватил его руку, обвил пальцы, затем объял тело целиком. Драл, кусал, царапал. Охотник делал то же самое.

Нажать на спусковую клавишу. Осталось всего лишь нажать. Главное ― помнить правило Углового.

Теневой оторвал ему ногти.

Главное

Откусил нос вместе с верхней губой, обнажив верхний ряд зубов.

помнить

Сломал челюсть, с корнем вырвал вывалившийся язык, присосавшись к бьющему фонтаном рту чем-то вроде пиявки.

о

Вытянул жилы из предплечья.

правиле

Когтистая лапа вспорола живот, наматывала на себя кишки.

Углового.

Трахею поддел шип, вытаскивал наружу сквозь натянувшуюся словно передутый шарик кожу.

Главное ― помнить о детях, которых ждет та же судьба, если он проиграет.

Охотник открыл оставшийся глаз. Нашел брешь в защите, направил дуло. Чудовище вырыло себе могилу, подведя его к краю бездны, откуда он уже не мог воспринимать его облик. Прогремел выстрел.

И все закончилось.

Охотник, облитый с ног до головы кровью из несуществующих ран, стоял в лунном свете посреди уничтоженной ураганом битвы комнаты. Суровый зимний ветер гнал через поломанную оконную раму комья снега, забрасывал его ими, будто желая охладить дрожащее от горячки тело.

Охотник, вскинув руки, смеялся. Таким диким, рвущимся из глубин животного начала гоготанием, что утром наверняка придется сваливать этот звук на монстра.

Он действительно собирался умереть каких-то пару дней назад?

Война ведь в самом разгаре.

В шкафу

Грузовик, пыхтя забившейся галькой выхлопной трубой и скрежеща расшатавшимися бортами, прогрызал себе путь по узкой сельской дороге сквозь снежную слякоть. Из-за кочек, заполненных вязкой грязью ям, а также не успевших растаять ледяных глыб, в кузове, грозясь вот-вот вылететь, громыхал шкаф, до сих пор перевязанный цепью и обклеенный изолентой. Внутри кабины же ― вместе с повылетавшим мусором, долгие годы надежно прятавшимся по глубоким щелям ― подскакивали, тихонько матерясь, двое мужчин, которые за пятнадцать минут такой поездки отбили себе всё, что только можно отбить.

Охотник по-собачьи высунул голову из окна, ненароком хлебая брызгающую повсюду мерзость. Лучше уж попить желтого снега с камешками, думал он, чем дышать экстрактом пота, газов, сигарет и чистой злости водителя. Да и почувствовать монстра ему так будет проще. Наверное.

― Что случилось?! Нашли его?!! ― перекрикивая хор местных собак, спросил мужчина, когда Охотник резко сунулся обратно в кабину.

― Нет. Мне стеклом по носу прилетело.

― Кровью сидение не заляпайте.

― Оно и так в грязи все.

Последний раз настолько забористые описания себя и своих ближайших родственников Охотник слышал еще в армии.

― И че теперь?! ― рявкнул водитель после трехминутной тирады. ― Я уже, сука, дважды тут каждый коровник по кругу объездил! У тебя магнитные бури чуйку сбивают, или ты меня до инфаркта довести хочешь и машину стырить? Ты скажи, я тебе бесплатно отдам, один хер ей кирдык уже после таких приключений.

Охотник не злился. Напротив, удивлялся, что мужик молча терпел происходящее столько времени.

― Может, остановимся да по домам пройдемся?

― Класс! Давай еще пару бит с собой захватим, чтоб по нам уж точно первый попавшийся дед из ружья шмальнул.

― Вы же говорили, вас тут знают.

― Вот именно: знают, потому что я рядом, мля, работаю. А терь подумай, че про меня начальству нафуфлыжат после того, как я посреди бела дня с каким-то братком в черном пальто ко всем постучусь, типа: «Здрасьте, у вас дети дома есть? Да? А шкаф есть? Правда? Можно мы тогда к вам вечерком зайдем? Прост, у моего уважаемого коллеги ведуна чакры его херовы сбиваются под солнцем. Мы у вас шкаф заберем, всего только, там Сатана прячется».

Охотник замолк. Охота за чудовищем и впрямь напоминала скорее погоню двух пьяных дурачков за сбежавшей из-под топора курицей. С той лишь разницей, что птицу-то можно увидеть, услышать, обхватить руками и убить, а вот монстр являл собой оживший парадокс бытия, нечто, ворвавшееся в реальный мир прямиком с исписанных длиннющими формулами страниц.

Каким-то неясным образом в сказку об Охотнике и Волке затесались пару томов по квантовой физике. И главному герою, защитнику всех детей, воину света не оставалось ничего другого, кроме как прокручивать в голове случившееся за этот странный ― даже по его меркам― день, хлебая брызги вонючих луж и слушая брань еще более вонючего водителя.

***

По хребту врезал ледяной молот осознания. Мурашки расползлись по коже подобно встревоженным муравьям, волосы встали дыбом, кадык спазматически задергался от ежесекундного сглатывания слюны, когда Охотник краем глаза увидал в приоткрытой дверце шкафа изуродованное лицо первоклассниц. Новость о ее пропаже он читал каких-то пару дней назад. Нарезанный стружкой язык протянули через дыру в нижней губе до того, что осталось от подбородка; вскрытые надбровные дуги оттянули, сунули под них переломанные уши, отчего те прикрывали налитые кровью глаза, будто неряшливая челка. Закравшуюся было мысль, что он попал домой к маньяку, Охотник сразу отбросил, ― он ощущал присутствие такого зла, от которого даже самый отъявленный изверг наложил бы в штаны.

Рухнула не только надежда, что все пропавшие за минувшую неделю найдутся. В этот момент рухнуло все понимание Охотника о природе монстров.

Он разделял их на четыре звания:

1. «Утки» (в честь потрепавшей нервы корзинки с игрушками) ― существа, образованные специфическим страхом одного или всего нескольких детей, в основном слишком слабые, чтобы нанести физический вред, и для их убийства часто не требуется ни единого выстрела.

2. «Рядовые» ― в той или иной ипостаси представляют собой конкретный страх, общий для большинства детей. Способны убивать, однако сами умирают от одного выстрела.

3. «Сержанты» ― твари наподобие Подкроватного, Углового, Заоконного и прочих. Ожившие концепции страхов, подвиды коих между собой делят «рядовые». Для уничтожения «сержанта» необходимы либо особые условия, либо безвозвратно поглощенные им три зуба. После кончины такого чудовища все его «рядовые» исчезали вместе с ним.

4. «Офицеры» ― их должно было быть всего двое: один ― воплощение ужасов, прогрызающих себе туннель в людские души сквозь зрение, другой ― сквозь слух. Одолев Теневого, Охотник окончательно убедился в правильности своей теории, ведь на протяжении всех последующих вызовов ― не считая ложных, ― он сталкивался исключительно с «утками», не использующими ничего кроме скрипов половиц. Каждый, абсолютно каждый монстр, способный пугать детей своим видом, должен был исчезнуть вслед за Теневым.

И вот, на пути Охотника к «генералу» этой потусторонней армии встал чертов приоткрытый шкаф, откуда хвасталось телом запытанной и сожранной им девочки создание, казавшееся сейчас страшнее самого Волка именно из-за того, что Волком оно не являлось, однако могло вытворять нечто, выходящее за рамки даже сверхъестественного.

Охотник не сумел вспомнить, когда он последний раз так боялся. Угроза собственной жизни, жизням детей, жизням их родителей отошли куда-то на второй план, пока внутри обливающейся липким потом головы грызлись жуткие образы гигантских космических аномалий, выпускающих необозримо длинные орды голодных тварей и сотни раз отринутые ранее сомнения в здравости своего ума. Свойственной ему прагматичности хватило лишь на то, чтобы смять смердящий подступающей к горлу рвотой змеиный клубок мыслей в один-единственный вопрос: «Почему я вижу эту сволочь?».

Он выстрелил. Скорее для того, чтобы унять дрожь в руках и смириться с тем, что придется палить по мертвому ребенку, чем действительно рассчитывая так просто уничтожить Шкафного. Открывая опосля небольшой передышки дверцу, он ни капли не удивился, обнаружив там одни разложенные на полочке майки да пару детских смокингов, мерно покачивающихся на плечиках. Охотник, сам того не желая, вновь задумался над происходящим, окутывающий комнату мрак сгущался, смердел гнилостным дыханием Волка как никогда прежде сильно. Происходящее перестало быть сказкой, то был бред, предсмертные хрипы какого-то маразматика, пытающегося убаюкать своих сорокалетних детей, стоящих у его больничной койки, сотканным из бессвязных обрывков прочитанных когда-то историй рассказом.

Ведь Охотник, заглядывая в шкаф, не просто чувствовал присутствие монстра. Почему-то он знал о его присутствии.

Охотник лежал, ожидая нападения, а Шкафный в хаотичном порядке продемонстрировал ему лица всех пропавших детей, изувеченные самыми зверскими способами, и сейчас шел уже на восьмой круг. Иногда вместо них в щели мелькали безобразные куски извивающейся плоти, будто бы оторванные от Теневого. Однако те при пристальном взгляде моментально превращались в складки одежды. Как, впрочем, и лица детей резко становились всего-навсего тусклыми бликами лунного света, бьющего по металлическим плечикам. Монстр мелькал на периферии зрения, зазывал, заставлял мозги кипеть, отсылая бесконечные сигналы об опасности, одним своим присутствием.

Охотник принялся вспоминать о битве против Углового. Тот тоже старательно избегал прямого взгляда. Возможно, слабость Шкафного…

Нет. Другая тварь. Какая-то другая…

Заооконный. Вот на кого больше походил Шкафный.

Заооконный тоже не нападал. Тоже оборачивал сердца саваном страха одним своим существованием. Тоже был абсолютно неуязвим за укрытием, вынуждая жертву подойти, взглянуть на него во всей «красе».

Охотник поднялся, отвел взгляд в сторону, приближаясь к шкафу, дабы монстр продолжал отплясывать на периферии. Взялся за ручку. Он был готов. После битвы с Теневым он больше не опасался потерять рассудок от вида чудовище, будь он хоть в сотню раз страшнее морды Заооконного.

Он распахнул дверцу.

Широко раскрыл глаза, бросая вызов созданию.

Выпустил все зубы, какие оставались в магазине.

Зубы, продырявив детские смокинги, мерно покачивающиеся на плечиках, свалились на разложенные на полочке майки.

Охотник лежал, поглаживая сваленную рядом одежду. Прикосновение к вещам детей, которых он собирался спасти, успокаивало. Но не настолько, чтобы его перестала бить дрожь.

Поскольку монстр, лишившись маскировки, продолжил плести инфернальные образы из чистой тьмы.

Охотник опять делал худшее, что, как он считал, можно делать во время битвы ― поддался длинным монотонным размышлениям. Что же он упустил? Страх можно испытать не только через слух и зрение, также остаются: вкус, обоняние, осязание, мысли, в конце концов. Неужели перед ним что-то из этого? И он, отказываясь принимать свою ошибку, сам себе лепит из темноты неведомую страхолюдину, подпитываемую присутствием чего-то другого? Или сам монстр загоняет все это ему в голову, будучи мелким клещом, засевшим у основания черепа?

Тогда он не еще не знал, как близко подобрался к правильному ответу.

Выстрел в выключатель ― сложный трюк, особенно если твое сердце вот-вот разорвется от паники. Однако, когда не знаешь, что делать, всегда начинаешь как безумец выкидывать любые возможные трюки, идя на поводу у выбрасываемого изнывающим мозгом адреналина.

Охотник провернул это, дождавшись появления очередной тошнотворной дряни из бездонной коллекции Шкафного, секунда в секунду, идеальное попадание.

Затем он уставился прямо на загоревшиеся лампы. Хотел обжечь себе сетчатку. Хотел хоть что-то почувствовать.

Ведь он не чувствовал. Он знал.

Охотник прикрыл дверцу ― смехотворная попытка совладать с необъяснимым.

Моргнув, снова обнаружил ее приоткрытой.

Обнаружил внутри щерящуюся морду Заооконного.

Шкаф грохнулся об пол, подняв облако пыли. Охотник стоял над ним ― Геракл над поверженным львом. Если бы Геракл был седой измученной рухлядью, а лев бы вытягивал из глотки вторую усмехающуюся пасть, куда острее и прочнее разорванной его противником.

Оно не могло больше мучить его образами, дверцы шкафа плотно прижались к полу. Но оно по-прежнему находилось здесь. Оно существовало.

И он об этом знал.

Охотник немного отогнул заднюю стенку шкафа, пристроился в темном углу, выглядя там из-за пережитого, пожалуй, хуже Углового. Он ждал, ждал, пока в открывшейся монстру лазейке что-то мелькнет.

Он выстрелил по когтистой лапе Подкроватного.

Он знал, что не попал.

Охотник хищно расхаживал вокруг поваленного шкафа, будучи почти полностью спокойным. На грани отчаяния у него заколола правая рука, задергалась судорогой, словно хотела отвесить хозяину пощечину.

Охотник не отчаивается. Он носит белую перчатку и убивает чудовищ.

Впрочем, как убить это, оставалось загадкой.

Мысли его поначалу ходили по кругу в такт ногам, затем сменились сплошными ругательствами.

«Монстр, мать его, Шредингера» ― прошептал он себе под нос, и вдруг тело его само по себе замерло. Мозг, похоже, решил остановить все прочие процессы, сосредоточившись на странном изречении.

И тогда Охотник понял. Закрыл глаза, поставил шкаф на место, прибил заднюю стенку обратно, плотно захлопнул двери, перевязал их галстуком. Той ночью ему было не суждено поспать.

Без запаха. Без голоса. Без тела.

Создание, пляшущее на грани не жизни и смерти, но бытия и небытия.

Оно существовало внутри шкафа ровно до тех пор, пока кто-то знал, что оно существует. Любой смотревший сквозь приоткрытую дверцу наполнял ее кошмарными образами из собственной головы, пытаясь объяснить необъяснимое, пытаясь придать форму бесформенному. Видения возникали подобно созданию: где-то рядом, где-то на периферии, везде и нигде одновременно. Оно стирало грань между реальностью и абсолютной пустотой, рушило хрупкое человеческое сознание, утаскивая детей в свое карманное измерение, внутрь случайной кляксы на строчке из поэмы Вселенной.

Охотник сжато объяснил это все родителям, получив в ответ бестолковые сонные кивки. Мать вскоре заплакала от полнейшего бессилия и непонимания, как вообще в ее квартире оказался какой-то уродливый близнец черной дыры, а пускавший слюну отец внезапно вполне осознанно и вдумчиво сообщил, что неподалеку от места, где он работает, сегодня будут бетонировать старый высохший колодец, куда как раз можно закинуть шкаф. Мужчину Охотник изначально определил как пререкающийся и ни во что неверующий тип отца, однако свежие утренние новости о смерти нескольких детей и гнетущая атмосфера прошлой ночи, похоже, заставили его отступить от принципов.

Они дополнительно замотали шкаф изолентой и цепью. Выехали в шесть утра, не позавтракав.

До места добрались очень быстро, несмотря на громадные выбоины сельской дороги. Подъехали к обветшалому деревянному бублику, насколько позволяли окружившие его неприступной стеной кучи строительного мусора. Шкаф взяли с двух сторон и бодро потащили к цели, отец теперь удивил своей физической формой: ни разу не закряхтел.

Оставалось пара метров. Охотник, оттолкнув ногой очередную деревяшку, подумал, как хорошо, что та небольшая ночная слабость не вернула чудом пропавшие боли, иначе сейчас бы он навернулся. На миг, на какую-то никчемную долю секунды он позволил брюзжащему старику внутри себя ожить.

Стрельнуло в колене. Охотник со стоном осел, утягивая за собой шкаф. Услышал треск ― отвалилась задняя стенка.

― Закройте глаза! ― крикнул он. ― Отвернитесь!

― Ладно-ладно, ― проворчал мужчина, ― только… там же нет никого.

Охотник опустил голову.

― Да. Теперь там никого нет.

***

С того момента они несколько часов бесцельно разъезжали по деревне, пока Охотник пытался почувствовать того, кого почувствовать нельзя. Чудовище, которого больше не существовало в побитом шкафу, наверняка сменило обиталище на какое-нибудь целенькое, куда сейчас смотрит перепуганный ребенок на другом конце страны, вот-вот готовый провалиться в бездну.

Сколько еще кругов сумеет намотать грузовик? Столь же важно, как и то, сколько еще оскорблений сумеет придумать водитель.

Охотник понимал, что нельзя сдаваться. Охотник никогда не сдается. Он носит белую перчатку и убивает чудовищ. Только вот как убить то, чего вообще не существует? Слишком, слишком сложный и дурацкий сюжет для сказки.

― Точно.

― Че ты там вякнул? ― огрызнулся отец.

― Это чересчур сложно.

― Внатуре? Не, все, я те щас…

― Нет тут никакой науки. Это волшебство.

― Слышь, Гарри Поттер сраный...

― А добрая магия всегда сильнее злой.

― Давай выйдем, я тебе пару авада-кедавр пропишу, тогда посмо…

― Остановите машину.

Мужчина аж побледнел под суровым взором Охотника, дал по тормозам. Примирительно выставив руки, собирался что-то объяснять, но тот резво прыгнул в слякоть и направился по ней к ближайшей калитке.

***

Переговоры прошли крайне быстро. В домике жила одинокая бабулька, которая сразу же его узнала. Внука ее знакомой он спас от одного из «рядовых» Подкроватного два года назад. Сложнее оказалось отказаться от чая с сушками, борща, яичницы и отложить освящение воды, чем пробраться к нужной комнате.

Охотник вынул вещи из резного шифоньера, закрыл дверцу, сел перед ним по-турецки. У твари будет очень красивый гроб.

Кожа под белой перчаткой засвербела, он поднял руку вверх, к небу, посылая по облакам невидимые лучи. Он чувствовал сон детей, их смех, радостный бег, горькие слезы, он чувствовал каждого. И хотел, чтобы они чувствовали его. Чувствовали, что он сидел перед шифоньером, где находился монстр.

Охотник не знал, что он сделал.

Но он знал, что в шифоньере доброй старушки был монстр.

***

Они с отцом молча наблюдали за пятью гастарбайтерами, бодро засыпающими колодец цементом. Они, не переставая махать лопатами, переговаривались на своем и подозрительно поглядывали на Охотника. Самый старший, похоже, вообще молился.

― Я не понимаю, ― тяжело выдохнул отец. ― Какого хрена он у бабки появился? Он же исчез, типо…

― Я знаю, что оно там есть. Пока я это знаю, оно там будет. Оно существует, только когда кто-то осознает его существование. Что-то вроде кота Шредингера, если вам так проще.

― Нет, кот Шредингера вообще не про то. Парадокс зак…

― Хватит. Мне плевать. Я просто знаю. И вы тоже это знаете.

Звуки

С момента уничтожения Углового Охотник мечтал вновь оказаться в деревне: наполнить легкие запахами, которые, казалось, навсегда осели где-то глубоко внутри, готовясь вновь пронзить его острым приступом ностальгии сразу по возвращении в родную среду; послушать мычание коров, лай собак, грохот ведер о стенки колодца, хлесткие удары тяпкой по земле, выпить, хорошенько присолив, пару яиц ― еще теплых, только-только из-под курицы, отведать немного закатанных на зиму помидоров из покрытых инеем банок… И, если во время беготни со Шкафным он сумел лишь немного побыть гостем у одной старушки, то теперь в его распоряжении была вся деревня. Но Охотник совершенно не радовался.

Он стоял на покосившейся и просевшей от дождей деревянной сцене, будто ребенок, собирающийся рассказать стишок на утреннике. Возникла такая ассоциация оттого, что, смотря на аудиторию перед собой, Охотник, даже будучи седым, чувствовал себя школьником, настолько древними выглядели в большинстве своем сельчане. Снующие между ними дети и пытающиеся их угомонить родители среди этого лабиринта из старцев походили на головастиков, случайно запрыгнувших в пруд ко взрослым лягушкам.

Справа от Охотника указания немедленно прекратить балаган звучным прокуренным голосом выдавала староста (она же начальница, завхоз, красный комиссар, «КэХэБэшница», «Люд Серхеевна» ― как только ее не называли), а слева, опершись о трость, скромно улыбался священник. Тот, к слову, пользовался куда большим авторитетом, чем староста: по приезде Охотника старики бросали на чужака враждебные взгляды, несмотря на возмущения красного комиссара, ровно до тех пор, пока батюшка не приковылял его приветствовать. Пожимая сухую мозолистую руку, Охотник сразу вспомнил про деда, в чьем доме одолел Углового. Прошедшие ту Войну все улыбались одинаково.

Охотник не спешил просить батюшку утихомирить деревенских. Он хотел растянуть момент.

Он чувствовал, что сегодня разрушит последнюю баррикаду перед полем главной битвы.

Когда чему-то наступает конец, каждое действие, каждая деталь, вплоть до самой мелкой, воспринимается совершенно по-другому. Последняя охота, последняя подготовка, последний разговор с детьми ― звучит ужасающе. Ни один ребенок не хочет добираться до последней страницы книжки, до прощания с героем, после которого следуют скучные листы, исписанные непонятными датами, именами и цифрами. Как и ни один герой не хочет быть зажатым глянцевой обложкой и отставленным на полку до следующей ночи или, может, до самого выселения на помойку, где взглянут на него разве что голуби. Когда такое непременно случается, герои вынуждены жить в текущих быстрее любой реки мыслях детей, цепляться за редкие застрявшие в безжалостном потоке валуны воспоминаний.

Охотник был готов уничтожить Звукового, полмесяца он только тем и занимался, что отрабатывал тактику на его отпрысках. Был он готов и к тому, что вот-вот перелистнет собственную жизнь на последнюю страницу, просто до боли не хотелось слюнявить пальцы.

Он едва заметно кивнул батюшке, хитро подмигивавшему ему, мол: «Шо, собрался наконец-то?». Единственный стук трости о сцену мгновенно установил полную тишину. Охотник, быстро поблагодарив хрипящую от злости старосту, выступил вперед и объявил:

― Всем рыбакам поднять руку.

***

Звуковой, подобно Теневому, не сумел полностью адаптироваться к наступившим спустя тысячелетия с момента его смерти временам, хотя провел здесь достаточно долго, собрав приличное количество добычи. Имитируя доносящиеся откуда-то далеко завывания диких собак, выстрелы, пьяную ругань, он срывался порой на рев вымерших доисторических зверей и воинственный клич племени каннибалов, несущихся по тьме с копьями наперевес.

Звуковой имел тело, но оно материализовывалось только в тот момент, когда могло издать звук при помощи окружающих предметов.

Он невидимым, неосязаемым облаком парил по очередному домику в поисках жертвы, ощущая повсюду волны страха прячущихся людишек. Монстр был способен сожрать каждого в таких глухих местах, где жители почти столь же суеверны, как их предки, те трусливые обезьянни выродки, прячущиеся по пещерам. Перед появлением здесь он полностью истребил два таких же селения неподалеку.

Впрочем, Звуковой предпочитал начинать с детенышей, чтобы сразу подавить любые потуги противостоять ему и загнать их в тупик собственного отчаяния.

Нужные ему комнаты за исключением одной, как ни странно, опустели. Он направился туда, хохоча гулким уханьем совы над людьми, полагающими, что их не видно под заборами, и что они способны причинить ему хоть какой-то вред топорами, лопатами да деревянными крестами.

Незримыми руками Звуковой смел фотографии со стен, кисточки и альбомные листы со стола, цветочные горшки с подоконника, двинулся расшатывать люстру, не прекращая имитировать стенания вихрящегося на улице ветра… тишина. Ни один из скинутых предметов не издал ни звука. В примитивном разуме мелькнула тень сомнения, которую тут же поглотили безумный голод и инстинкты. Не в силах противостоять своей природе, монстр ступил на половицу, должную протяжно скрипнуть.

Создание повисло над полом. Дергалось, визжало, лаяло, крепче путаясь в леске. Звенели привязанные блесна, грузила и приземлившиеся четко на растянутые для них рыбацкие сети скинутые предметы. Звуковой попал в смертельную ловушку: не мог избавиться от своего тела, пока оно продолжало издавать звуки, контактируя с окружением. Сейчас он мог только бесконечно наращивать невидимую плоть.

Вот так просто потерпел поражение последний, сильнейший прихвостень Волка, благодаря каким-то трем часам подготовки. Ведь любого монстра можно победить, если не бояться и, конечно же, попросить помощи у взрослых. Сказка на то и сказка.

Охотник трижды выстрелил в извивающуюся среди лески пустоту. Последовавшая какофония разлетелась на многие километры. Обреченная песнь подыхающей твари, выброшенные разом звуки любого возможного происхождения, любой возможной громкости: от грозного шепота до взрыва ракеты, от шипения древней гигантской кошки до сигнала о пожарной тревоге.

Охотник наблюдал за муками чудовища, придержав финальный выстрел. Не из садизма, он чего-то ждал. Чего-то, что заставляло кожу под белой перчаткой налиться свинцом, а пальцы самопроизвольно сжаться в кулак, раздирая ладонь ногтями, хрустя напряженными суставами.

И он дождался.

Монстр обрел кроваво-красные глаза. Обрел туманные очертания пасти.

Инфернальная волна звуков перестала быть песнью смерти. Она стала еще более пугающей.

Теперь то был голос Волка.

Т҉А҉М҉,҉ Г҉Д҉Е҉ М҉Ы҉ В҉С҉Т҉Р҉Е҉Т҉И҉Л҉И҉С҉Ь҉ В҉ П҉Е҉Р҉В҉Ы҉Й҉ Р҉А҉З҉

По рукояти пистолета, сжатого дрожащей рукой Охотника, поползла трещина.

В҉С҉Т҉Р҉Е҉Т҉И҉М҉С҉Я҉ И҉ В҉ П҉О҉С҉Л҉Е҉Д҉Н҉И҉Й҉

Я҉ Б҉У҉Д҉У҉ Ж҉Д҉А҉Т҉Ь҉

Он выстрелил, положив речи конец. Проверил магазин ― осталось пять зубов.

Именно столько лет было сыну Охотника, когда его забрал Волк.

Придет Серенький Волчок

Баю-баюшки-баю

Металлическая дверь отворилась, жалобно скрежеща по глубокой полукруглой борозде, образовавшейся на серой плитке подъезда ― напоминанию о так и не замененных петлях.

И о том, почему хозяевам квартиры стало не до ремонта.

Открывшаяся следом деревянная дверь отозвалась легким скрипом и постукиванием: заплясала на прибитом к ней гвозде пластмассовая подкова «На счастье», привезенная чертзнаетсколькиюродными родственниками откуда-то с юга страны. До сих пор Охотник гадал, почему его жена, после смерти сына повыбрасывав иконы и перестав совершать дурацкие ритуалы, наподобие подкормки домового молоком и подсыпания мака в карманы курток, оставила висеть эту дешевую безделушку. Не раз она обращала на нее гнев во время своих ежедневных истерик, обвиняя в сглазе, а затем принималась буквально рвать на себе волосы. И, все же, почему-то не выкинула ее вслед за прочим.

Наверное, по той же причине Охотник тогда спускал последние копейки на очередную бутылку, прекрасно зная, что через минуту его вырвет, а следующим утром его встретит пустой холодильник.

Не ложися на краю

Слева коридор заворачивал на кухню, откуда, судя по всему, уже никогда не выветрится душок несметной горы окурков и пустых чекушек, выброшенной полтора года назад. Тяжело же пришлось следователю, который часами (днями, неделями, месяцами…), пытал там бесконечными расспросами Охотника.

«Вы уверены, что ничего странного в поведении сына не заметили?»

«Вы уверены, что никому ничего не задолжали?»

«Вы уверены, что не пили в тот день?»

«Вы уверены, что сразу вызвали скорую?»

«У ваших родственников не было заболеваний вроде шизофрении?»

«Как давно вы проходили психиатра? Нарколога?»

«Не кричите, пожалуйста.… Волк, значит?»

«Скажите, вы часто так злитесь?»

«Вы не плохой человек, понимаете?»

«Я обещаю вам помочь всем, чем могу, если вы постараетесь, хорошо?»

«Я этим занимаюсь двадцать с лишним лет. Поверьте моему опыту, станет легче, если сказать правду, что бы у вас не случилось. Сбросьте этот камень с души. Вам самому легче станет, слышите?»

По кругу. Раз за разом, раз за разом, раз за разом.

Хуже всего то, что он готов был поверить следователю, под диктовку написать признание и отправиться помирать на нары, лишь бы подальше от жены. Останавливала только мысль о том, что там невозможно будет напиться.

Поэтому он отнекивался, выпроваживал служителя порядка и отправлялся обратно в берлогу, дожидаясь свою ненаглядную супругу, чтобы снова поспорить, кому хуже: ему, из-за инфаркта и разыгравшегося артрита неспособному доковылять до следственного комитета, или ей, постоянно вынужденной туда носиться.

Охотник отвернулся. Пошел направо, не снимая обуви, чего жалкий алкоголик, живший здесь когда-то, не позволял себе, даже когда переползал порог на четвереньках.

Охотник никогда не разувался во время вызова.

Придет серенький волчок

Он прошел в гостиную через арку ― перевернутую подкову, противоположность счастью.

Трудно поверить, что прожженная рвотой и бычками бурая медуза, распластавшаяся по подоконнику, прежде была золотистой шторой, подаренной им на свадьбу.

Трудно поверить, что на нижней полке покосившегося шкафа когда-то в шелковой коробочке из-под дорогих конфет лежали его медали, медали его родителей и деда, до того, как он их пропил.

Трудно поверить, что малюсенький крючок в потолке, предназначенный для люстры, оказался способен удержать тело взрослой женщины… Трудно было бы, если б он не помнил, какой костлявой она стала под конец жизни.

Трудно, но Охотнику до этого не было никакого дела.

Он вошел в детскую, сразу же расчихавшись из-за поднявшейся пыли: от привычки поддерживать здесь чистоту он избавился с началом своей войны против чудовищ. Вперемешку расставленные на полках машинки, фигурки цветастых чудиков с маленькими красными фонариками в груди, альбомы для рисования и куча «мутантов», как их называл сам мальчик, собранных из деталей разных конструкторов, выглядели в свете закатного солнца, едва пробивающегося через плотно задернутые шторы, словно застывшие в янтаре, застывшие во времени.

Охотник присел на постель, снова расчихался, объятый новым облаком пыли. Зачем он тогда купил новую кровать? Зачем застилал ее?

Зачем позволял жене петь над ней?

И укусит за бочок

Никогда ему не нравилась эта проклятая песня.

Еще больше ему не нравилось, что сын, которому уже скоро предстояло пойти в школу, по-прежнему иногда просил мать спеть ему колыбельную перед сном. Охотнику это казалось странным, даже унизительным, мол, не смог дать нормального мужского воспитания. «Еще бы титьку попросил» ― бурчал он каждый раз под нос, но ни жене, ни тем более мальчику так не говорил, вместо этого пытался переучить хотя бы на сказки.

Не сработало. Наверное, просто не хватило времени.

Баю-баюшки-бай-бай

Он пришел. Он укусил за бочок.

Укусил, вырвав ребра, правое легкое, правую почку, печень, два метра кишок, руку вместе с плечевым суставом.

Охотник, вставший ночью в туалет, услышал грохот из детской комнаты и моментально ворвался туда, чтобы обнаружить свесившийся с края кровати брызжущий во все стороны кровью, бьющийся в конвульсиях кусок мяса вместо сына. Не в силах осознать происходящее, он на негнущихся ногах пошел к нему, поскользнулся на кишках, упал рядом. Схватил его, перевернул.

У куска мяса было лицо его сына. Кусок мяса оставшейся рукой показывал куда-то в угол. Охотник прислонился ухом к дрожащим губам, услышал бессмысленное бормотание: «Волк. Волк. Там Волк». И тогда понял, чье разодранное тело держит на руках. Тогда он обернулся туда, куда показывал сын.

И увидел вырисовывающиеся из тьмы чернее ночи два красных глаза и оскал тысячи клыков.

Спи, мой мальчик, засыпай

Охотник лег на самый край кровати, плотно укрывшись одеялом. Закрыл глаза.

Пора.

Охотник не знал и не хотел думать о том, сколько придется притворяться спящим, дожидаясь полного ухода солнца за горизонт. Не может же владыка тьмы появится прямо сейчас. Не могут шторы заплясать от сквозняка с закрытым окном. Не может комната прямо сейчас заполнится вонью гнили, не могут стены вокруг вмиг покрыться черной плесенью, не может потолок стать одной гигантской грудной клеткой, не могут в матрасе вместо ваты начать копошиться черви и сороконожки, не может подушка превратится в набитый головами младенцев мешок, не могут под ногтями начать расти зазубренные шипы, не может кожа под белой перчаткой нагреться до такой температуры, не могут тысячелетия ужаса поместиться в одной маленькой комнатушке, не может человек так бояться и по-прежнему оставаться в живых. Но в сказке бывает всякое.

В҉С҉Т҉А҉В҉А҉Й҉,҉ Ч҉Е҉Л҉О҉В҉Е҉К҉

Он придет. Он укусит за бочок.

К҉О҉Г҉О҉ Т҉Ы҉ П҉Ы҉Т҉А҉Е҉Ш҉Ь҉С҉Я҉ О҉Б҉М҉А҉Н҉У҉Т҉Ь҉?҉

Охотник глубоко вздохнул, обжигая легкие отравленным воздухом. Дрожащими пальцами разлепил налившиеся свинцом веки, зрачок еще пару секунд упорно отказывался опускаться, затем пытался сфокусироваться исключительно на ногте большого пальца прямо перед ним ― человеческий организм всеми возможными способами боролся против воли хозяина. Однако воле этой проигрывали куда более сильные соперники. Охотник открыл глаза.

Неописуемый? Нет. Необъятный. Он был везде и всегда. Каждый встречался с ним: его зловонное дыхание заставляло задыхаться, его лапы сжимали сердце, его когти закручивали внутренности, его язык лизал шею холодным потом, его поступь заставляла дрожать руки, его голос заполнял мысли, его клыки сковывали мышцы. От его взгляда люди разворачивались прямиком навстречу смерти.

Никогда прежде такое его количество не собиралось в одном месте, в одной жалкой комнатушке. Подобно жерлу огромного вулкана, внезапно разверзшемуся под кучкой снега, он моментально поглощал, всасывал, делал частью своей сущности всё вокруг. Однако он тщательно удерживал форму, вылепленную коллективным людским разумом, чтобы не расползтись на бессвязные концепции и образы, чтобы наслаждаться сотворенным мраком воочию, единым сгустком.

Бессчетными тоннами выпитой крови переливались глаза в последних лучах умирающего солнца, проигрывающего безнадежную битву с тьмой. На лапах с желтыми и загнутыми, как месяц, когтями взгромоздилось бесформенное возвышающееся до потолка туловище, покрытое змеино извивающейся серой шерстью, бесконечно лепящей из самой себя гротескные насмешки над природой. Кривая пасть щерилась тысячами расположенных по кругу гнилых клыков, а исходящий бурой слюной язык лизал еще более гнилые прорехи между ними.

Вот он ― Волк.

Охотник вспомнил, что он никогда не боится.

Он вытащил пистолет и выпустил пять оставшихся зубов прямо в скалящуюся морду. Волк стоял совершенно неподвижно, стоял и исходил мерзким черным дымом. Отвалившийся кусок челюсти как магнитом притянулся обратно и встал на место, прохрустев скрепляющимися друг с другом костями. Пробитый глаз потускнел, но через пару секунд загорелся с прежней силой. Дыры зарастали, вновь наполнялись шерстью, прорастающей из них словно личинки из глазницы трупа. Вскоре дым совсем рассеялся, Охотник по-прежнему держал чудовище на мушке опустевшего пистолета.

У҉Д҉О҉В҉Л҉Е҉Т҉В҉О҉Р҉Е҉Н҉?҉

― Как видишь, я пришел не для сражения. ― Внезапно проговорил Волк голосом его жены. ― Я пришел, дабы признать свое поражение.

Охотник, смотря в налитые кровью глаза, сжал пистолет двумя руками.

― Прекрати яриться, человек, ― продолжил Волк строгим голосом учителя геометрии, по любому поводу вызывавшего родителей Охотника в школу. ― Ты победил. Ты убил всех моих слуг, ты ранил меня самого, ― он показал потрепанную Федей лапу, ей же указал на прорехи между клыками. ― Я слаб. Уже едва способен проникать в ваш мир. Моих сил осталось всего на несколько порталов, но я не намерен рисковать. Я ухожу отсюда, возвращаюсь на свой трон. Тебе не нужно биться со мной, человек.

― Ложь, ― слово, казалось, вышло прямиком из белой перчатки, а не изо рта, настолько нечеловечески твердым и решительным прозвучало.

― Отнюдь, ― голос врача, сообщившего о неоперабельной опухоли отца Охотника. ― Я ведь не вымаливаю прощение за смерти твоей женщины и твоего ребенка, не обещаю, что верну их. Они мертвы. Они ― моя добыча, и я не отдал бы их, даже будь это возможно. Я честен пред тобой, человек. Тебе нет никакого смысла сражаться дальше.

Охотник положил палец на скобу.

― Есть. Я должен победить тебя.

― Чем? ― шепелявый писк задиры, пинавшего Охотника весь шестой класс. ― А если и сумеешь навредить мне пустым оружием, то во имя чего? Месть? Мстить мне за людские смерти ― все равно, что мстить вулкану за извержение.

― Я не мститель. Я Охотник, побеждаю чудовищ, спасая от них детей. А сейчас я одолею тебя и спасу их всех.

― Неужели, человек, ты по-прежнему не осознал, кого грозишься уничтожить? ― голос впавшего в белую горячку деда Охотника. ― Неужели тешишься надеждой, что способен изменить саму суть существования? Внимай мне

Я҉

Е҉С҉Т҉Ь҉

С҉Т҉Р҉А҉Х҉

Мой рев был слышен в дрожи земли, обрушавшей монументальные строения, в поднявшихся до небес волнах океана, смывающих целые города, в сжигающих все живое облаках пепла. Моя песнь звучит грохотом разрывных снарядов, свистом пролетевших над ухом пуль, бурлящей в простреленном горле кровью. Я был в скрипе натягивающегося каната катапульт, бряканья спускаемой тетивы, стука мечей о щиты и доспехи. Я был на наконечниках копий, на каменном навершии дубин, на клыках и когтях древних зверей. Я согнал ваших обезьянних предков с деревьев, я же загнал их в темные пещеры. С моим воем космический камень рухнул с небес на гигантских рептилий. В моей тени первые подводные твари росли, размножались и пожирали друг друга. Я видел Сотворение. Я был частью Ничего. И до того, как было Ничего, я…

― Ты обычный монстр, ― сказал Охотник, положив палец на спусковую клавишу.

Раздался истеричный хохот его жены.

― Признаю, удивлен, ― ответил после этого голос старшины, поймавшего его спящим на дежурстве, ― я ожидал хотя бы вопроса о том, есть ли Бог, и как Он допустил мое существование. Впрочем, ответ бы тебя разочаровал.

«Не знаю насчет Бога, но Чёрт точно есть» ― подумал Охотник.

― Несомненно. ― Ответил голос мужика, со двора которого он в детстве воровал яблоки. ― Это одно из моих имен. Есть и другие. Когда-то давно люди звали меня Фенрир. Знакомо ли оно тебе?

В этот момент окончательно закатилось за горизонт солнце, а луну, похоже, полностью загородили облака. Волк стоял в кромешной беспросветной тьме, и был темнее нее.

― Однако, ― продолжал он, ― тебе скорее ближе имя, которое появилось намного раньше.

Перед глазами Охотника форма Волка расплылась на две части, превратившихся в уходящие за горизонт необъятные океан и равнину. Оттуда поднялись закрывшие исполинскими спинами небосвод существа. Из земли вышла змееподобная тварь с рогами ягненка и торчащим из пасти мечом. Из воды вышло нечто иное: четыре головы и туловище барса, голова и лапы медведя, голова и пасть льва, и еще одна голова совершенно неведомого создания с десятью рогами.

У обоих тварей были красные глаза.

― Да, ― произнес Волк звуком расходящегося по швам мира, ― верно.

З҉В҉Е҉Р҉Ь҉

― Не соприкасайся с тем, что твой жалкий разум не способен выдержать, человек. Убитые мной за годы нашего знакомства дети ― это даже не капля в море. Это…

Клац.

Волка перебил щелкнувший затвор разряженного пистолета. Налитые кровью глаза сощурились.

― Думаешь, меня волнует все эта белиберда? ― Охотник продолжал без конца нажимать на спуск. ― Думаешь, она волнует детей, которых я спас от тебя? Они и половину слов не поймут. Всем плевать, что ты такое на самом деле. Ты стал частью сказки, где я ― герой, а ты ― злодей. Ты проиграешь. Вот единственное, что понимают все дети. Они верят в меня больше, чем бояться тебя. Ты больше не получишь никаких сил.

От последовавшего рыка заходило ходуном все здание.

― Оставшихся сил мне вполне хватит, ― сказал Волк голосом его сына, ― чтобы показать им кое-что. Чтобы привнести им в сказку кусочек реальности. Думаешь, они продолжат верить в тебя, когда узнают, кто ты такой? Когда увидят, как создавалось твое оружие? ― Волк расплылся мозаикой видений.

Старик на коленях умолял кассиршу продать ему водку в долг, горбясь под пинками и подзатыльниками застопорившейся из-за него очереди.

Старик посреди бела дня ползал в фонтане, отскребая от дна монетки на глазах детей, бросивших их туда.

Старика вырвало в стакан с пивом, и он, оглядевшись и убедившись, что за ним никто не смотрит, выпил его.

Старик сидел у ворот церкви, справляя нужду в штаны и матеря на чем свет стоит проходящую мимо женщину с коляской, не подкинувшую ему монет в шапку.

Старик, схватив визжащую жену за волосы, колотил ее головой о шкаф.

Старик хлестал жену ремнем.

Старик с размаху бил жену кулаком по спине.

Старик в слезах целовал ноги повешенного трупа жены и просил у нее прощения.

А в центре видение было самым большим и самым четким: старик под проливным дождем сгорбился у разрытой детской могилки, утонув по бедра в жидкой грязи, и через пробитую в гробу дыру ржавыми пассатижами вырывал зубы из скелета своего сына.

Охотник лишь усмехнулся.

― Это не Охотник. У него нет белой перчатки.

― Исправимо, ― произнес Волк звуком разбивающейся посуды, добавляя старику на каждом видении белую перчатку.

― Даже так дети тебе не поверят. Ты злой, а значит, всегда врешь. А еще трусишь. Дерись уже, ― клац, клац, клац.

Видения рассеялись.

― Ты прав. ― Волк сказал это тем самым голосом, который прошептал Охотнику на могиле сына, что нужно сделать. Охотник прекратил щелкать спуском и замер. ― Я уже проигрывал когда-то сказкам. Ты не первый, кто осмелился бросить мне вызов. Ты Третий. Взгляни.

Над головой Волка возникли три портала, откуда, изгибаясь подобно щупальцам, вылезли три столба из переплетенных детских хребтов. На одном скелет, на втором гниющий труп, сжимающий костяной топор обгрызенной рукой, на третьем порванная белая перчатка, украденная Шепчущим.

― Вот Первый, ― щупальце из хребтов потрясло скелетом. ― Тогда вы, люди, еще мало чем отличались от животных. Тогда же я впервые полностью проник в ваш мир. Мне приносили жертвы, возводили идолы, изображали на стенах вместе с остальными богами. Я пировал, пока не лишил Первого последнего дитя. Он восстал, перестал поклоняться мне, водрузил череп сына на палку и пошел в бой. После этого племена стали возносить уже его. Он убил всех моих слуг, бросился на меня. Тысячелетия мы сражались, он ― поддерживаемый передающимися от родителей к детям историям о подвигах, я ― поддерживаемый их страхом. Пока однажды сказания о Первом не исчезли из людской памяти окончательно. Тогда я разорвал его и насадил на свой трон.

Костяное щупальце потрясло гниющим трупом.

― Второй. То же самое. Я проник в мир людей, сожрал его дочь. Он сделал из ее лопатки топор, объявил мне войну. Только вот его деяния куда быстрее смешались с выдуманными историями и становились сказками. Его образ расплылся, он был намного слабее Первого. А вот Злой и Страшный Серый Волк крепко застрял в головах людей.

Придет Серенький Волчок

И укусит за бочок

Второй продержался меньше полутора тысяч лет. О причине ты и сам догадался: вашим детям все меньше и меньше рассказывали о победах надо мной дровосеков, поросят, козлят и остальных его масок. Полагаю, ты уже догадался и о том, что и тебя ожидает та же судьба.

Костяное щупальце потрясло белой перчаткой.

― Как видишь, мой трон стоит на трех столбах. Он был возведен задолго до твоего рождения. Если ты решишь сражаться, то рано или поздно займешь третий. А когда последний столб обагрится кровью, людской мир…

Волка перебил пистолет, влетевший прямо в глаз рукояткой и оставивший глубокую дымящуюся дыру.

― Все будет в порядке, ― Охотник блеснул белой перчаткой. ― Меня дети не забудут.

Порталы закрылись. Страх бурлил в жилах, стучал в висках, сводил челюсть, замораживал пальцы на руках и ногах, затуманивал взор навернувшимися слезами, перехватывал дыхание, а затем единым чудовищным комком бросился на него, ревя раздирающим душу яростным воплем, Охотник спрятался от него под старым одеялом, укрывшись с головой. Тысячезубая гнилая пасть впилась в его единственную защиту, несколькими клыками проколов насквозь ногу, и трепала, трепала, трепала и трепала в разные стороны, словно в спешной попытке вытрясти всю воду из только постиранного носка. Охотник, не видя и не слыша ничего кроме злобного отравляющего воздух рычания, бился о стены, шкафы, пол, потолок, кровать, дверные косяки, гардину, окно, подоконник, пока одеяло медленно трещало по швам, в прорехах мелькал горящий ненавистью кровавый глаз. Вскоре Охотник вылетел из своего защитного кокона, по пути расшибив затылком люстру, уже вторую на его счету. Когда он приземлился в углу, мелькнула забавная мысль ― он, пожалуй, первый человек в истории с подобным достижением.

У него были силы смеяться. Ведь он не чувствовал боли, а продырявленная нога, похоже, моментально заросла.

Волк одним взмахом лапы превратил обломки кровати в облако щепок и сквозь него метнулся на противника с разинутой до потолка пастью. Ему оторвало язык, нос вместе с верхней челюстью, разлетелись клыки. Ослепленный дымом, исходящим от собственного тела, он отпрыгнул назад, наращивая плоть, через завесу виднелся силуэт поднимающегося на ноги Охотника.

Охотник поманил его левой рукой и тут же спрятал ее за спиной, выставив вперед кулак в белой перчатке, словно какой-нибудь хвастливый фехтовальщик: наученный горьким опытом, он предотвратил рефлекторные удары левой. Волк, даже не закончив восстанавливаться, вновь напал.

Белый кулак сносил черную плоть, рисуя в воздухе невообразимые узоры ― защитные заклинания от бесконечных атак Волка. Тот изрыгал проклятия голосами мертвецов и выл звуками ужасающих катаклизмов, клацая редеющими зубами, исходя дымом, лишаясь все больших шматов тела, превращая шерсть в десятки тысяч машущих лап, обвивающих щупалец, протыкающих шипов, бодающих рогов, кусающих голов, сразу терял их, отчего стремительно уменьшался. Охотник же продолжал рисовать, исправлять темное полотно своей кистью света, чувствуя, как множество маленьких незримых рук толкает его в нужном направлении, не позволяя споткнуться и упасть. Но Волк не останавливался. Ни на миг. Разлетаясь на куски, он неумолимо шел вперед, уродовал мир вокруг, пока его шерсть не возвысилась такой горой отвратительных конечностей, что просто не оставило Охотнику места для маневра, прижав к стене и намертво связав запястье. Волк вновь раскрыл пасть, в глубине ее виднелся конец всему живому. Охотник глубоко вздохнул.

― МА-А-АМА-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Перед взором Волка проплыла старая пожелтевшая фотография женщины, вынесенная внезапным потоком ветра из альбома, лежавшего на полке ближайшего шкафа. Послышались стремительно приближающиеся шаги. Волк вдруг лишился сил, конечности обмякли, исчезли. Хлопнула дверь, Волк резко обернулся, однако там никого не было. А вот повернувшись обратно, он обнаружил Охотника, прислонившегося к поломанным шкафам спиной.

― Вррум, ― сказал он. Волк приготовился к рывку. ― Вррум, вррррум, ВРРРРРРРРУ-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-УМ!!!

Охотник бросил игрушечную машинку, которая смела чудовище в прыжке, превратила в лепешку. На шерсти остались длинные следы от огромных шин.

― ВРРРУ-У-УМ!!! ВРРРУ-У-УМ!!! ВРРРУ-У-УМ!!!

Волк пытался отскоблить себя от пола, срастить раздробленные кости под все новыми столкновениями с машинами. После еще нескольких Охотник схватил фигурку чудака в зеленом плаще, зажал кнопку на спине, в груди загорелся маленький фонарик.

― ПШШШШШШШШ!!! ― вырвалось у него из горла, отчего у монстра на миг появился третий красный глаз, а затем луч прожег его от макушки до хвоста.

Волк умолял его голосом сына, приказывал голосом отца, проклинал голосом жены, убеждал голосом следователя, бранил голосом старшины. Безуспешно. Волка переезжало, жгло, колотило, его разрубали мечи, метелили нунчаки, обстреливали автоматы. Тогда он сосредоточился на отращивании одного хвоста, не подавая виду, незаметно. Им он врезал по вздыбленной половице, та треснула человека прямо между ног, отправила в полет, прямиком ему в пасть.

Охотник выставил белый кулак. Тут один клык удлинился, расслоился на множество мелких шипов, вытянулся навстречу. И снес ему левую руку от самой ключицы. Тело Охотника, испуская кроваво-костяной фонтан, грохнулось о подоконник, снеся батарею.

Волк вонзил когти ему в живот, располовинил позвоночник, смешал внутренности в кровавый фарш, замахнулся второй лапой, но ее подсекла рука, лишив его равновесия.

Левая рука, исходящая светлым дымом, отдающим запахом цветов и свежей выпечки.

Ладонь в белой перчатке легла на горло Волка, сдавила, растапливая плоть. Что-то сдирало Охотнику кожу, что-то перемалывало кости, что-то вытягивало наружу жилы, что-то откусывало конечности. Он чувствовал всё, но боль испытывал только из-за одного ― самого факта существования этого монстра. Поэтому он, как мог, душил его, не обращая внимания на смертельные увечья.

Два из сотен щупалец с когтями на концах добрались до затылка, пробили череп и вылезли через лопнувшие от напряжения глаза. Волк открыл портал и на последнем издыхании сумел затащить в него противника.

Когда к Охотнику вернулось зрение, он обнаружил, что спит. Огляделся, принюхался. Потер затягивающиеся раны. Пощупал отрастающие ноги.

Нет. Все же, он не спит.

Просто оказался в месте из своих снов.

Он чувствовал этот бесконечный тягучий мрак каждый раз, когда смыкал глаза после смерти сына. Стоял на этой изрыгающей человеческие останки земле. Чувствовал этот смрад. Видел протянувшийся в неподвижные смоляные небеса трон из ребер и хребтов. Только вот возлежавший на нем владыка исчез. Вернее, растворился. Всё до последнего миллиметра пространство обволакивало его присутствие.

Охотника окружили на глазах разрастающиеся тени. Недобитые бесполезные твари, которых Волк стал накачивать незаслуженными силами, ведь здесь он мог делать, что хотел. Охотник одернул воротник лохмотьев, оставшихся от пальто, и направился к трону. Твари сорвались с цепей.

Каким бы диким насилием над сыном ему не затмевали взор, какие бы проклятия голосом жены не верещали ему в уши, какая бы едкая вонь не прошибала нос, как бы не истязали его тело, он продолжал идти, исходя белым дымом, отбиваясь белой перчаткой.

Он испускал свет. Он разрушал тьму.

Монстры вдруг принялись меняться. Из знакомых образов они один за другим сливались, становились чем-то настолько противоречащим самому бытию, настолько неподвластным осознанию, что Охотнику не осталось ничего, кроме как закрыть глаза, уши, не дышать и не двигаться, чтобы не провалиться в абсолютное Ничто, зайдя за пределы всякого сверхъестественного.

Жалкие твари один за другим буквально лопались, неспособные выдержать его могущества. Третий оказался беззащитен, однако это ненадолго. Волк вновь собрался воедино, подкравшись к человеку сзади. Нужно сожрать его целиком, до самой белой перчатки, затем насадить руку на кол и не давать ей восстановиться, как он поступил со Вторым. Если удастся, то рано или поздно он сумеет окончательно уничтожить обоих.

Десяток прихвостней еще держался, высасывая из него соки.

Волк удлинил пасть, вынырнул из-под земли.

Волк раскрыл глаза и спрыгнул с плеч Третьего. Тот стоял, вроде бы по-прежнему беззащитный.

Что-то было не так.

На секунду реальность сдвинулась, низвелась до простых линий на белом фоне.

На секунду Волк перестал существовать.

И все же, осторожничать нет времени. Слишком много сил поглощают твари. Волк взмыл в небеса, бросился на Третьего сверху.

Он отлетел от удара, по людским меркам, где-то на пару километров. А Третий находился ровно на том же месте, будто не врезал ему только что. Вправив вывернувшийся хребет, Волк с потрясавшим когда-то мир воем мчался обратно, на ходу отращивая все больше и больше лап для ускорения. Теперь он бросался совершенно бездумно, из чистой ярости.

Взявшийся из ниоткуда громадный кирпич снес ему нос и тут же исчез. Третий так и стоял, неподвижный.

Волк подошел ближе, занес лапу для удара.

Ч҉Т҉О҉ Э҉Т҉О҉?҉

Голова выпала из облаченной в белую перчатку руки.

Волк, снова вернувшись из небытия, отрастил новую.

Ч҉Т҉О҉ Т҉Ы҉ С҉Д҉Е҉Л҉А҉Л҉,҉ Ч҉Е҉Л҉О҉В҉Е҉К҉?҉

Волка разломало пополам, но на сей раз он не переставал существовать и не отлетел на большое расстояние. Восстанавливаясь, он успел заметить листок бумаги, взметнувшийся из-под рваного пальто Третьего ввысь и сразу исчезнувший.

Ч҉Т҉О҉

Т҉Ы҉

С҉Д҉Е҉Л҉А҉Л҉?҉

Охотник испепелил Волка лазером из глаз ― вот, что он сделал. Даже притом, что глаза его были закрыты.

Рука в белой перчатке вытягивала из-за пазухи припрятанные рисунки: подарки спасенных детей. На долю секунды, на какое-то мгновение их вера в победу Охотника над чудовищем изменяла реальность, и, хотя он стоял, не видя и не слыша ничего, беспомощным оказался Волк.

Когда у Охотника кончились рисунки, он плашмя свалился, исходя из-за страшных ран белым дымом. Тот шипел, смешиваясь с черными клубами, исходящими от павшего Волка, у которого взорвались последние подручные.

Они упали одновременно и смотрели друг на друга, слишком измотанные, чтобы биться дальше. Затем также одновременно поднялись. Одновременно решили: пора набраться сил.

Половина царства мрака перестала таковой быть, измерение Волка раскололось. Посередине образовалась дрожащая, медленно ползущая то в одну, то в другую сторону серая линия, где схлестнулись свет и тьма: в небесах ― заполонившие все дымы, на земле ― пульсирующие корни.

Эти же корни проникали через порталы ― чернее беззвездного ночного неба у Волка, белее полуденного солнца у Охотника ― в мир людей. Тогда практически сразу темная сторона стала сдвигать серую линию. Волк, благодаря многовековому опыту, безошибочно отыскивал впечатлительных детей, суеверных и душевнобольных взрослых, где бы они не находились и чем бы не занимались, тотчас вникал в ситуацию и насылал подходящий образ: перебежавшую дорогу черную кошку, внезапный гром, странную тень в углу, скрип половиц, хищный взгляд прохожего…

Серая линия замерла.

Что-то перенаправляло кошек, обращало гром в пролетевший мимо самолет, сглаживало тени до обычных полос, скрип приводил ко встрече со вставшим посреди ночи попить родителем, хищные глаза глядели на вывески ночных кафе вместо проходивших рядом жертв. Белая перчатка ласковым прикосновением удерживала на месте задрожавшие было сердца.

Осколки Волка метались по миллионам порталов, и нигде не могли найти спасения от вездесущей длани. Он решил направить все усилия в одну точку, высосать максимум страха. Обнаружил одиноко идущего вдоль лесополосы бездомного, хлещущего с горла дешевый коньяк. Вот оно.

***

Бомж по кличке Карась возвращался с воскресной службы в стареньком храме за городом, где периодически подрабатывал за еду. Пить он, конечно, не перестал, однако одно из своих обещаний ангелу-хранителю все же выполнил, что было на одно больше, чем за всю его жизнь до того момента, поэтому вины совершенно не чувствовал.

Карась споткнулся о корень, потерял равновесие, кубарем покатился в заросли ― больно крепкая попалась бодяга, да и употреблял, все же, заметно меньше (так что, держал, можно сказать, не одно, а целых полтора обещания). Поднявшись, он оказался во мраке.

Трава оплетала ноги, ветви сомкнулись над ним единым беспросветным полотном, задувший откуда-то снизу ― видимо, прямиком из Преисподнии ― ветер нес замогильный холод, поблизости завыли волки. Каждый листик становился кроваво-красным глазом, выжигающим душу, кора каждого дерева искривлялась, обретая формы волдыристой морды демона, которого он встретил в тот судьбоносный день.

Но на сей раз Карась не обмочился. Он, крепко зажмурившись, начал молиться. Выбросил коньяк, левой рукой взялся за распятье, а правой крестился. Когда он дочитал молитву и боязливо приоткрыл веки, наваждение ушло.

Карась поднял взгляд к небу:

― Я брошу пить, ― пнул бутылку в кусты, упал на колени, ― брошу, вот те крест. Прямо сейчас пойду зашьюсь. Вот те крест, прямо сейчас пойду.

***

Светлая сторона теперь стремительно теснила темную, но долго так продолжаться тоже не могло. Волк был везде и всегда. Он, неуловимый, проползал в окопы, комнаты ожидания возле операционных, падающие самолеты, вылетевшие на встречную полосу машины. Кулаки нависшие над головой, впившиеся в горло лезвия ножей, приставленные к затылку дула пистолетов. Вскоре серая линия вновь отошла на середину. Охотник же трясся, изнемогал, неспособный сдвинуться с места. Как бы силен он ни был, он оставался человеком, а для человека расщеплять разум ― все равно, что голыми руками вырывать себе мозг. Волк предвкушал победу, ведь он сам уже достаточно напился страха для продолжения боя. Монстр выгнул и вытянул на несколько десятков метров задние лапы, готовясь к смертельному прыжку. И ему перерубило шею.

Удар был полон странно знакомой ненависти: не безудержной, животной, как у Первого, а холодной и расчетливой. Поймав отлетевшую голову выросшими из раны щупальцами, Волк обнаружил в руках Третьего костяной топор, после чего, впервые с момента возведения своего трона, содрогнулся от его вида.

Где-то в мире людей одна женщина, по совету Охотника, дочитала детям сказку о Трех Поросятах, одолевших глупого Волка. Это стало последней каплей, заполнившей незримый сосуд веры. Второй очнулся. Все это время, пока твари терзали его, а их владыка слишком гордился добычей, чтобы приказать ее уничтожить, Второй отчаянно цеплялся оставшимися крупицами существования, пытаясь очнуться, готовясь к броску, как только представиться такая возможность, разыскивая человека, который решится отправиться на войну со страхом, как однажды его самого отыскал висящий по соседству скелет.

Второй улыбнулся человеку, поймавшему его топор. Свою роль он отыграл ― нашел идеального воина, совершил идеальный бросок.

Отрубленной голове Волка он улыбнулся еще шире, поманил ее пальцем. И запел. Так, что голос его достиг мира людей.

Нам не страшен Серый Волк,

Серый Волк, Серый Волк!

Где ты ходишь, глупый Волк,

Старый Волк, страшный Волк?

Волк из леса никогда,

Никогда, никогда,

Не вернется к нам сюда,

К нам сюда, к на

Волк порвал его в клочья, перемолол до состояния пыли кости и суставы, растворил их кислотными плевками; плоть сожрал и изрыгнул обратно сотню раз, получившийся комок утопил в сгустке слизи, завернул в тысячу слоев шерсти, раздавил, разлетевшиеся капли слизал. После этого обратил взор к скелету Первого. Он действительно двигался, или то были лишь образы, посылаемые белой перчаткой?

Волк уничтожил останки Первого, в приступе злобе порвал заодно и перчатку на третьем коле, лишившись в одночасье всех трофеев. Снизу приближался Третий с топором Второго. Волк, закончив, без раздумий обратил пылающий гнев на него. Человек явно не мог столь же умело владеть орудием предшественника.

Он владел им еще лучше.

Проскользнув под сиганувшей тушей монстра, Охотник распорол ему брюхо, схватил за вывалившиеся дымящиеся внутренности, подкинул и закрутил над головой как лассо в старых фильмах про ковбоев, подставив лезвие топора, из-за чего Волк лишился всех лап и хвоста. Второй раз перерубить себе шею он не дал: извертелся, отрастил на ней с десяток переплетенных рогов, превратил растянувшиеся по земле кишки в змей и гигантских сколопендр, спустил их на Охотника, но тот ловко передавил их всех рукоятью, а последовавший выпад зазубренного клюва, выросшего вместо лапы, молниеносно отбил обухом.

Охотник безукоризненно отвечал на каждый выпад: укус ― вставить в пасть рукоять, провернуть до хруста позвонков, кулаком вдарить по обуху, втыкая лезвие в плоть; замах лапой ― взять топор прямым хватом, принять обрушившуюся атаку, скользящим движением отрубить, отступая в сторону; оружие обвило щупальце ― прыгнуть, совершить в воздухе кувырок вперед, обхватить ногами, давить всем весом, пока не доберешься до глаза монстра… Все эти отработанные движения шли не из его собственного воображения, белая перчатка же вовсе замолкла. Само орудие затянуло песнь, начатую своим создателем, и Охотник лишь подчинялся ей, стараясь не обращать внимания на пышущие клубами белого дыма раны.

Нам не страшен Серый Волк,

Серый Волк, Серый Волк!

Волк кромсал тело Третьего, ставшее марионеткой для недобитых остатков Второго, нанося урон мелкими, почти незаметными тычками, уже зная наперед, каким маневром ответит человек. Так бы он и продолжал не спеша вытягивать силы из противника, маскируя расчетливые атаки под продолжение безумной горячки, если бы его царство не треснуло по швам.

Топор Второго ранил не только его, он сдирал тщательно расставленные тени с трещин, оставленных белой перчаткой.

Волк на своей шкуре, в своем же измерении ощутил, каково оказаться в плену иллюзий.

Когда почти перемолотый в фарш Охотник свалился с ног, радостный вопль чудовища прервал всполох белоснежного света, отгородивший от него добычу. Тут же возник еще один. И еще. И еще, и еще, и еще, и еще…

Вскоре Волк метался по лабиринту ослепляющей белизны, уворачиваясь от бессчетных тянущихся к нему перчаток, смерчем вращающихся повсюду зубов, крутящихся топоров, падающих с небес булав из детских черепов. Он напарывался на силуэты Первого, Второго, Третьего, силуэты своих жертв, парящих над ним на крыльях и обстреливающих его молочными лучами. Он визжал, кувыркался, прятался, выблевывая всю тьму, что мог, пока один из плевков не приспустил завесу в нужном месте: Третий по-прежнему валялся под грудой тряпья, топор вылетел из изувеченных пальцев. Волк, уходя от очередного луча, нырнул глубоко вниз, зарылся в лелеющую человеческие останки землю, пополз к Третьему, чтобы утащить с собой и добить там, где даже самая сильная иллюзия не достанет. Пробурился, вынырнул, впиваясь клыками в уцелевший сапог.

Под сапогом оказалась белая рука, схватившая за язык у самого основания.

Охотник подобрал топор, замахнулся, и был утянут в портал.

Они ввалились в мир людей единым исходящим серым дымом и ненавистью комком, пробив стену детской, прокатились, разрушая гостиную, замешкались у второй стены, пытаясь размазать друг друга по ней, затем проломили и ее, оказались теперь на кухне.

Охотник колотил обухом топора по загривку, сжигал, разрывал изнутри белой перчаткой, Волк пырял его когтями, грыз увязшую почти по плечо в его потрохах руку, после чего, когда та вылезла у него из спины и сомкнулась на хребте, намереваясь с корнем вырвать, выпустил из глаза громадную клешню и сумел отсечь по плечо, а вторую руку сначала проткнул скорпионьим жалом, потом пустил по венам кипящую черную слизь, заставляя выронить топор, и выстрелил шипастым языком, сдирая кожу вместе с артериями с шеи

Охотник спасся последним рисунком, достав его из-за пазухи зубами, благодаря тому, что оторвавшая голова свесилась до груди.

Но забившийся в угол Волк, восстанавливающий расколотую черепушку, не знал, припрятал ли он еще какие-то козыри.

Охотник замахивался из-за головы и вбивал, вбивал, вбивал лезвие топора в чудовище. Волк без конца отращивал багровые бесовские рога, переплетал между собой причудливыми узорами в попытках защититься, но те снова и снова ломались под яростными ударами. Из груди Охотника рвался победный рев, руки двигались сами по себе, управляемые Первым, Вторым, белой перчаткой, светом, добром, надеждой всего человечества. Вот он, финал сказки ― оружие, сотканное из любви и печали мстит руками ревущего в праведном гневе воина, разбивая на глазах редеющие рога трусливо скулящего в углу чудовища, его последние потуги спасти свою мерзкую шкуру.

Топор сломался.

Волк встал как ни в чем не бывало.

Теперь пришла очередь Охотника трусливо жаться в угол.

Вернее, пришла бы, не кинься монстр на него моментально.

Нам не страшен Серый Волк,

Облако костяной пыли обратилось в силуэт Второго, тут же принявшийся душить Волка призрачными руками. Тому понадобилось всего несколько секунд, чтобы стереть последние следы старого врага. Этого времени хватило Охотнику, чтобы достать из холодильника бутылку самогона, подаренную ему дедом, внуков которого он спас от Углового, сунуть в горлышко кусок оставшихся от пальто лохмотьев, поджечь о конфорку и бросить.

Языки белесого пламени взметнулись до потолка, непроглядной стеной ограждая его от чудовища. Охотник присел на чудом уцелевшую табуретку.

Волк загнал его в ловушку. Неясно, знает тот сам об этом или нет, но это и не имеет значения.

Охотник взглянул на свои руки ― чистые, гладкие, лишившиеся всех шрамов, волос, родинок, даже узоров на пальцах и ладонях. То же самое произошло с остальным телом: оно становилось усредненным, расплывчатым, туманным образом из сна. Отныне он не принадлежал миру людей. Слишком ослабленный и еще неуспевший осознать новый способ бытия, он не мог вернуться обратно в царство Волка, чтобы сражаться в полную силу, и не мог как следует закрепиться здесь, чтобы восстанавливать смертельные раны. Его спас рисунок, потом атака Второго, потом дедов самогон, но их больше нет. А Волк есть. Когда погаснет пламя, он придет. Он укусит за бочок.

Заиграла знакомая мелодия.

Телефон.

Охотник ухватил ниточку, хоть как-то соединившую его с реальностью. Вибрировал последний кусок ткани, оставшийся от пальто. Да, сутулый парнишка из отдела связи и впрямь не врал. Мобильник действительно может пережить что угодно.

Охотник улыбнулся, принимая звонок:

― Привет, Толик, ― он никогда не запоминал имена клиентов, но это был не клиент, это был старый друг. В конце концов, у кого, как ни у друга, он еще мог позволить себе провести три ночи, разбираясь с плодом шизофрении? ― Что-то ты давненько не звонил. Все нормально?

― Привет. Да тут, понимаешь, дело такое… ситуация, я бы даже сказал. Да. В общем, возникла определенная ситуация, хотя она не то чтобы спонтанная, те или иные предпосылки я уже давно замечал, выстраивалась, так сказать, некая система. В общем, помнишь, я рассказывал про прозрачных скорпионов? Так вот, они…

― Толик, я ж говорил уже, забрызгай освежителем как обычно. Все вот это вот остальное ― это они тебя просто запутать пытаются, потому что мы их схему разгадали… Кстати, Толик, слушай: сделай одно одолжение, а? Запиши кое-что. ― Он продиктовал адрес квартиры. ― Записал? Вызови на этот адрес пожарных. Номер знаешь?.. Хорошо. Ладно, мне пора, потом еще не поговорим, только не через телефон, а… Да-да-да, во сне, как тогда. У меня просто телефона больше не будет, тут тоже ситуация возникла… Хорошо. Все, давай. ― Охотник выбросил телефон в окно, нисколько не сомневаясь, что от падения с третьего этажа аппарату ничего не будет. Ему он больше ни к чему, пускай найдет кто-нибудь, кому надо.

Стена огня колебалась. Охотник поднялся, пытаясь сосредоточиться, расщепить сознание как в измерении мрака, чтобы набраться сил и создать портал.

Послышалось рычание. Он вытянул руку в белой перчатке, весь затрясся от напряжения. Нужно создать портал. Нужно…

В ладонь шлепнулся забытый пистолет. Охотник поднял голову.

Из щели в потолке на него смотрела мышь. Те, разумеется, были частыми гостями в заброшенной квартире, однако эта совершенно не походила на сородичей. С блестящей шерсткой, большими оттопыренными розовыми ушами и внимательным, почти человеческим взглядом, будто сбежавшая из мультика.

Следом за пистолетом она сбросила лапками магазин, полный детских зубов.

Охотник рассмеялся, захлопал в ладоши. Не мышь, Мышка. Та уже хвасталась стопкой перевязанных хвостом монет, которые клала детям под подушку.

― Что-то ты поздно. Я уж думал, тебя вообще нет.

Мышка обиженно пискнула.

― Жалко ты разговаривать не умеешь, ― вздохнул Охотник, заряжая оружие, ― надо было детям рассказывать, что…

Огонь стух. Волк вошел, скривив обломанные клыки в победном оскале. Как же быстро оскал его задрожал, а налитые кровью глаза потускнели, когда он обнаружил направленный на него заряженный пистолет и Мышку, сидящую на плече Охотника с новым магазином.

Теперь Волк ничего не мог сделать. Охотник отстреливал любую тень, любую конечность, шпиговал его тело зубами, а, если и промахивался, Мышка тут же подбирала и возвращала ему снаряд: неуловимая, та мигом исчезала, и появлялся прямо перед тем, как у Охотника опустеет магазин, чтобы подать новый, секунда в секунду. Больше никаких фокусов, никаких трюков, только изнывающее от бессильной злобы чудовище. Совсем скоро Волк аморфной липкой лужей растекся по полу, сверкая истекающими украденной кровью глазами, умоляя, приказывая, проклиная украденными голосами, как делал десяток раз до этого, но подобное убожество не могло помешать стоящему над ним Охотнику сделать контрольный выстрел.

Ведь Охотник носит белую перчатку и убивает чудовищ, защищая детей. А сейчас он убьет Волка, чтобы спасти их всех.

Клац.

Клац, клац, клац.

Пусто.

Охотник глянул на Мышку, та беспомощно развела лапками и исчезла в щели.

Волк полз. Собирался воедино, напитывался силами, рычал. Бессмертный, вездесущий. Гнилой уродливый столп мира подбирался к термиту, пытавшемуся его перегрызть.

Охотник снял с шеи шнурок.

Он вырвал изо рта сына двадцать молочных зубов. И один, только-только начавший прорастать, коренной. Этот зуб он показал каждому спасенному ребенку и рассказал, что именно им однажды сразит Волка.

Зуб упал в патронник. Волк корчился, дрожал, пытался убежать нелепыми в спешке отращенными клешнями. Охотник выстрелил.

Ангельский свет озарил мир людей, прокатившись неостановимой волной по злу, испепеляя его, унося пепел прочь, в Ничто, заменяя его собой. Витал неведомый доселе реальности запах ― запах абсолютной чистоты, абсолютного покоя. Даже тьма перестала быть тьмой, стала вновь дружным спутником света, позволяющим ему сиять еще ярче. Луна выглянула из-за облаков, проступили звезды, сверчки заиграли в такт поигрывающему шелестящими кронами деревьев ветерку. Красивая ночь.

Волк поднялся.

Волк будет подниматься, покуда на Земле есть жизнь.

Изувеченный, уменьшившийся до размеров обычной дворняги, он стоял, оскверняя благодать, сверкая кривой пастью и налитыми кровью глазами. Все такой же злобный. Все такой же страшный.

Позади него открылся портал. Он направился туда.

Т҉Ы҉С҉Я҉Ч҉Е҉Л҉Е҉Т҉И҉Я҉

Охотник крепко сжал рукоять пистолета.

М҉Ы҉ Б҉У҉Д҉Е҉М҉ Т҉Е҉Р҉З҉А҉Т҉Ь҉ Д҉Р҉У҉Г҉ Д҉Р҉У҉Г҉А҉ Т҉Ы҉С҉Я҉Ч҉Е҉Л҉Е҉Т҉И҉Я҉М҉И҉,҉ К҉А҉Ж҉Д҉Ы҉Й҉ М҉И҉Г҉

П҉О҉К҉А҉ О҉Д҉Н҉А҉Ж҉Д҉Ы҉ Т҉Ы҉ Н҉Е҉ П҉А҉Д҉Ё҉Ш҉Ь҉ В҉ Э҉Т҉О҉Й҉ Б҉Е҉С҉С҉М҉Ы҉С҉Л҉Е҉Н҉Н҉О҉Й҉ Б҉О҉Й҉Н҉Е҉

З҉А҉Б҉Ы҉Т҉Ы҉Й҉ В҉С҉Е҉М҉И҉

На плечо Охотника вновь вскарабкалась Мышка, уже добывшая новый магазин.

Э҉Т҉О҉ ҉ П҉О҉С҉Л҉Е҉Д҉Н҉И҉Й҉ П҉О҉Р҉Т҉А҉Л҉

В҉Х҉О҉Д҉И҉,҉ Е҉С҉Л҉И҉ П҉О҉С҉М҉Е҉Е҉Ш҉Ь҉

И он вошел.

Чтобы дети могли спокойно спать после того, как им прочитают сказку о храбром Охотнике по имени Белый Кулак или Белый Рукавец или Белорукий или как-нибудь еще.

Чтобы дети клали под подушку выпавшие зубы, радовались, обнаружив вместо них монетки, на которые можно купить жвачку или сухарики. Чтобы думали на Мышку, а потом, когда подрастут на родителей, а родители всю жизнь друг на друга.

Чтобы никому больше не пришлось проходить его путь.

Чтобы все они жили долго и счастливо.