Охота Шелкопряда

Глава 1

- Папа, смотри!

На диком берегу морские пенные волны облизывали серебристый край рамы, торчащий из песка. Мальчик подбежал к блестящей приманке и попытался вытащить ее, но не получилось – рама закопана глубоко и надежно.

Невысокий мужчина в шляпе подошел к сыну, чтобы помочь вытащить необычную находку. Они тянули, и тянули, и тянули, пока наконец не оказалось, что рама выше, чем мальчик и мужчина вместе взятые. На уровне глаз мальчика показались цветные нити полотна. Они постарались и вытянули раму дальше, и увидели, как нити связываются в цветной холст. Краска не потрескалась и не осыпалась, но потеряла насыщенность.

Картина изображала одинокое дерево, поле и дорогу, уходящую в даль. Столпившиеся полупрозрачные темные силуэты стояли среди потерявших золото колосьев. Вдалеке были нарисованы две неясные размытые фигуры, черная и белая. То, что ждало их дальше, то, куда они направлялись, было съедено временем, океаном, песком – стерто с холста.

- Папа… - позвал мальчик, но тут одну его мысль перебила другая. Он водил пальцами перед картиной, словно так мог лучше рассмотреть нечеткие детали, и боялся дотронуться. От картины веяло большой тайной и древностью. – Пап, вон там шахматные фигуры?

Отец поднялся на носки и прищурился, чтобы рассмотреть силуэты, на которые указывал мальчик.

- Нет, дружок, я так не думаю. Их форма не напоминает мне ни одну из фигур. Хотя вот белая… Она немного похожа на ферзя, но скорее всего из-за шляпы. Похоже, что нарисована шляпа.

- Как у тебя?

- Может быть, малыш.

Сильный порыв ветра накинулся на отца и сына, засыпал их песчинками и пылью и украл шляпу одним порывом. Мужчина попытался подпрыгнуть и схватить ее, но шляпа проворно выскользнула из пальцев и унеслась прочь.

Солнце клонилось к закату, и двое людей стояли возле огромной картины, не зная, что с ней делать. Мужчина почесывал голый затылок и размышлял, не набрать ли ему номер друга-реставратора: такие экземпляры редко найдешь на диком пляже южной Калифорнии. На картине имелась подпись, едва различимая, возможно, его другу знаком этот автор. Но кто знает, какой путь проделала картина, в каких землях она была написана…

И отец, и сын были поглощены изучением плохо различимых деталей. Они не заметили, как темные силуэты на картине стали длиннее и чернее, и бушующий на берегу океана ветер колыхал рожь поля.

***

С самого раннего детства каждый знает, что ночью надо спать. Если сомкнуть глаза и спрятаться под одеялом - страшные монстры не посмеют нарушить покой и забрать человека. Сон - священный обряд людей, совершаемый ради потусторонних.

А потусторонние не спят.

В ночи они бродят, устраивают неспешную и только им понятную охоту. Они просачиваются в наш мир, заглядывают в окна и находят тех, кто не сомкнул глаз. Открытые глаза для них словно яркая вывеска с новогодними огоньками: Willkommen hier in meiner Seele!*.

И потусторонние радуются.

Их радость тяжело вынести. Всякий человек мягкотел: потустороннее не умещается в голове, заполненной невероятно важными смертными делами, а если каким-то образом нечто вроде чужеродной радости будет замечено, то память такое записывать точно откажется.

Среди смертных, суеты и незамечаемых ночных охотников жила-была золотоволосая дева, милая и нежная, как весеннее солнце. И в самом деле, кожа ее светилась в ночи, отчасти благодаря чему жить и быть она любила после заката. По-южному свежими ночами она выходила на балкон писать картины тонкими кистями. Она писала портреты, жизнь, истории, разрушение. Смерть и муку. Нимф, влюбленных, нежность. Страсть и сдержанную заботу. Волшебство. И то, что более остального скрыто от людского глаза.

Ее имя было Нараян, и она, несмотря на ночную жизнь, никогда не пересекалась с ночной охотой. Незамеченная ими, Нараян иногда видела быстрые, неуловимые тени, стремительно мелькающие среди городских огней. Могли ли охотники отыскать у нее свою добычу?.. Они могли бы отыскать многое, но только не то, что ищут в городе.

Нараян в целом мало что роднило с теми, кто любил защищаться от потусторонних ночных бродяг сном и пугать своих маленьких муками, неизбежно сопровождающими каждую встречу с устрашительно ужасающим монстровидным бродяжником.

Однако девушка иногда выходила под солнце и спешила пополнить запас красок. Она улыбалась каждому прохожему - и ей отвечали тем же, пока Нараян не подходила достаточно близко, чтобы по каким-то неведомым причинам улыбка быстро скисала. Прохожие ежились, затравленно оборачивались, но вообще предпочитали сделать вид, что ничего не происходило и никого они не видели.

Стоит признать. Иногда золотистая дева подворовывала у людей секретный ингредиент своих красок, благодаря которому ее картины дышали жизнью и настоящими чувствами.

Долгие годы Нараян жила по своим привычкам и обычаям, как однажды заметила, будто потеряла прежнюю жизнерадостность и уверенность. Ей грозила неведомая и неизловимая человеческая хандра. Золотистая девушка уродилась не от смертных женщины и мужчины, как это заведено у всех окружающих - понять такое душевное смятение ей было непросто.

Несколько ночей и дней Нараян почти не чувствовала себя. Холсты оставались чистыми, а то и вовсе не готовыми к искусству: отдельно и печально валялись в углу зашторенной комнаты деревянные панели и художественная ткань. Важная работа Нараян застаивалась. Сама дева пряталась и задыхалась под одеялом. Она по-прежнему не смыкала глаз после заката, но теперь не могла разделить ночи с тенями; Нараян страдала и боялась в полном одиночестве, отказавшись даже от общества луны и звезд привычного прекрасного мира.

* «Добро пожаловать в мою душу!»

***

Для всех дело известное, чем питаются ночные чудовища: страхи, несчастья, сомнения - любой ночной кошмар может стать их дичью.

В ту ночь на охоту вышло необыкновенно много теней. Жадные, они разлетелись по всему миру. Их руки дотянулись до каждого, даже самого мелкого, острова и до самой крайней точки полюса.

Смертные любят украшать свои сказки, где участвуют потусторонние, поеданием мозгов и потрохов. И пусть тени бывают жестокими, такое варварство для них совсем непостижимо. Таинство их охоты оставляло за каждым из людей право отказаться, либо же последовать за тенью. Конечно, тени мастерски загоняли дичь и тогда у жертвы было мало шансов не быть уволоченной в чужое царство… Но главное - выбор и возможность были у каждого.

Тени уже несколько охот особенно суетились - в душах людей копилось нечто, что могло повлиять на весь ход всех последующих ночей и даже звучать при свете солнца.

В ту ночь за тенями не пошел никто, как бы они ни торопились облететь каждый дом и убежище.

***

В ту ночь Нараян, почти не дыша, наблюдала за теневым лесом. За балконными дверьми царило безветрие и оглушающая тишь - а теневые ветви жили своей жизнью. В мольбе, корявые, они тянулись по стене, и трепетали их редкие полупрозрачные листья.

Одна из тянулась так усердно, что становилась все длиннее да толще, пока, наконец, не отделилась от стены. Запахло водорослями и морским бризом сильнее привычного в тех краях.

Нервными рывками ветвь потянулась к Нараян, преображаясь все более в руку, а затем от стены отделился черный силуэт без каких-либо черт человека, кроме контуров. Овальная голова, широкие плечи, узкие талия и бедра, длинные и тонкие ноги и руки. Тень остановилась с протянутой рукой, и Нараян ощущала на себе взгляд потустороннего, хотя никаких глаз не было. Скорее, Нараян чувствовала внимание и направленное на нее желание.

Отчаянно кусая бледные кубы, дева все же протянула руку в ответ. Тень неожиданно смутилась. Смущение ее отдалось в душе, всколыхнуло полы тяжелых штор, и тень руку спрятала. Они так и не коснулись друг друга, однако, тень приблизилась.

Нараян осторожно откинула одеяло и опустила ноги. Она испуганно, но выжидающе смотрела на тень. И Нараян, и тень медлили. Наконец, в туманисто-гладком лице потусторонней гостьи судорожно начали проявляться длинные клыки, а затем тень раскрыла охотничью свою пасть, в которой клокотала тьма. Дева услышала, как волны плещутся о берег, как наяды поют свои дивные песни и змеи с шипением пробираются меж камней ущелья. Ничего угрожающего. Вскоре сказочный шум пропал, и тень смогла заговорить голосом таким, какой мог бы быть у матери Нараян - родным, нежным, уверенным, очень взрослым. Но интонации - они выдавали страх и отчаяние тени.

- Помоги.

Одно только слово успела произнести тень. В следующий же миг ветер яростно распахнул двери террасы и сдул тень прочь. Нараян, охнув, подскочила, кинулась закрывать двери, прогонять вредный ветер, но было уже поздно. Потусторонняя гостья исчезла.

На стене все еще танцевали тени деревьев. Нараян всматривалась в них, не отпуская дверей, в которые бился ветер, и пыталась отгадать, что сокрыто в их танце. Но он был простым, несколько хаотичным и совершенно случайным.

За спиной Нараян послышалось уже знакомое: пение наяд, плеск волн, глухое шипение. Дева резко развернулась, уперлась спиной в злосчастные двери, и увидела все ту же тень. Ее потусторонний язык теперь был понятен. Он доносился не из пасти, которую теперь тень не сочла нужным воплощать. Он шел от самого теневого сердца.

Глаза Нараян защипало, они наполнились слезами. Изнуренная собственной тоской золотистая девушка не могла вынести печали, что принесла гостья. Ветер все рвался, злобно хлестал по дому, завывал и норовил разбить все стекла.

Нараян яростно обернулась на бушующую стихию за стеклом. И одновременно с тем, как дева отпрыгнула от дверей, тень метнулась к ней и обвила ее тело.

Двери с оглушительно грохнули о стены - и стекло брызнуло из них, словно морская пена.

Нараян исчезла вместе с потусторонней в сгустке темного тумана, и ветер закружился в пустой комнате.

***

Все вокруг сменилось спокойствием, безмолвием, приглушенными сумеречными цветами. Легкий ветерок трепал ночное платье Нараян, мягко щекотали голые ноги ржаные колосья и высокая трава. Невероятно далекий горизонт с одной стороны багрила заря, с другой - чернили тяжелые кудрявые тучи. Во всем поле виднелось лишь одно дерево. Голое, толстое, с раскидистыми ветвями. Настолько высокое, что верхушка терялась в низких облаках и тумане.

Тень взяла руку Нараян. Девушка почувствовала легкое покалывание и летнюю прохладу. По едва заметной тропинке они направились в сторону дерева.

Когда они подошли, тень легко коснулась ее плеча и указала дымчатым пальцем на неприметную фигуру под деревом.

Это была Шелкопряд, неизменно сидящая за своим веретеном. Согнутая дугой спина и плечи были закутаны в рваные серые шали, больше похожие на ветошь. Голову покрывал грязный чепец, волосы висели до земли, напоминая связку бледных мышиных хвостов.

Тень, снова коснувшись Нараян, подплыла к Шелкопряду, задевая колосья и траву. До девы донесся шум прибоя и тихий крик чайки. Она не знала, о чем говорит тень, но вновь почувствовала невыносимую скорбь. Прошлые слезы еще не высохли - на глазах выступили новые.

Тень вернулась. Проговорили они недолго, но Нараян понадеялась на что-то новое, на что-то, что могло бы указать на изменения, которые она принесла в этот мир своим прибытием. Но тень лишь повторила:

- Помоги.

Дева нахмурилась, не сердито, но печально. Тень ничего более не произнесла, она лишь парила рядом.

- Но как? - дрогнувшим голосом спросила Нараян.

Ответа не последовало.

Теряя терпение, которое уходило на сдерживание душевной боли, Нараян сердито вздохнула и решительно пошла к Шелкопряду. Тень не пыталась ее остановить.

От Шелкопряда расходилось множество шелковых нитей, и все они шли наверх. Она вся была в работе, но работа шла как будто через какое-то препятствие, с трудом. Движение костлявых рук Шелкопряда были точны, но заторможены.

Когда Нараян приблизилась, она поняла, что тишина под деревом не полная. Среди ветвей могучего древа велась какая-то неуловимая работа: шорохи, мельтешение и даже тоскливые вздохи доносились сверху. Но Нараян было не до выяснения бытовых устоев и мелочей потустороннего народа, если таковой вообще имелся, кроме теней и самой Шелкопряда. К тому же, ее внимание привлекла пульсация шелковых нитей. Нараян проследила за нитями все еще полным от слез взглядом. Часть из них шла с поля, и пульсация стремилась к древу, а часть шла от Шелкопряда и, опять же, не древо. Нараян завороженно рассматривала таинственный процесс, совершенно не догадываясь, для чего он нужен. И она вздрогнула всем телом, когда вдруг скрипнуло колесо веретена.

Случайно ли, нарочно ли, но Шелкопряд вернула внимание к себе. Нараян осторожно подошла поближе. Она не знала, как заговорить и о чем. Она не знала, как прогнать слезливый ком в горле и собственные горести.

В ее голове было совершенно пусто. Она сделала еще шаг вперед. Шелкопряд никак не выдала свою заинтересованность чужеземкой. Нараян немного наклонилась, чтобы заглянуть в лицо Шелкопряда, и некоторое время стояла так, не замечая глупости и неучтивости своего положения, пытаясь понять, что же здесь не так.

Лицо Шелкопряда выглядело по-человечески, но похоже на бабочку: мелкие черты, легкий пушок на коже и очень большие глаза, подернутые белой дымкой. В таких глазах можно было бы утонуть, но Шелкопряд смотрела в одну точку, и весь ее вид выражал совершенное ничто. Нараян с нарастающим ужасом начала осознавать, что, возможно, существо перед ней погибало.

Послышался шум листвы и тихое журчание ручейка.

- Раньше всегда можно было услышать дивные сказки...

К Нараян подплыла еще незнакомая тень. Ее голос звучал тихо, по-мужски, немного хрипло и отдавал эхом. На голове красовался высокий ветвистый узор - если бы тени вздумалось воплотиться в нечто многомерное, то это могла бы быть корона из прутьев, паутины и бисеринок росы на ней.

Нараян провела рукой по лицу, стерев ошеломление и дорожки слез, и протянула руку к тени. Вновь возникло ощущение смущения потустороннего, но намного слабее, чем в прошлый раз, и тень руку пожала, даже приветственно склонив голову чуть набок и к груди.

- Сказки у нее были чудесные, - продолжила тень, повернувшись к Шелкопряду. - Они ритмично складывались под скрип этого древнего веретена, - и Нараян услышала тихую, грустную усмешку о былых временах.

- Ты сможешь мне рассказать?.. - хотела было спросить Нараян, но осеклась, увидев, что тень качает головой.

И в то же время за ее спиной начали появляться другие - рослые, короткие; округлые и как спички; с рогами и без; в шляпах и плащах, в широких сапогах и перьях. Совершенно разные силуэты, сотканные из тьмы.

И тогда тень в короне из прутьев сказала:

- О, дитя… Мое дорогое дитя… Из Шелкопряда уходят силы, а ведь они казались неиссякаемыми. Они и были таковыми… А теперь она умирает, и наше древо уходит вместе с ней. Все уходит вместе с ней…

Со стороны других теней донеслись голоса:

- Неужели она не понимает?

- Она ничего не знает...

Тени постарались заговорить так, как привычно людям. Эти слова они адресовали Нараян.

- Но что я могу сделать? - севшим голосом спросила Нараян.

Черные тучи на далеком-предалеком горизонте уже приблизились, и раскатился гром по долине. Поднялся сильный ветер, всколыхнул колосья, потревожил ветви и нити шелка, стер толпу теней. Нараян вскрикнула, не понимая, как такое возможно в этом краю, который она посчитала домом потусторонних.

Сквозь ветер, гром и нарастающий с неба гул Нараян расслышала слова тени:

- То, что ты понимаешь… То, что ты чувствуешь… То, что ты видишь…

Больше Нараян не услышала никаких советов и пояснений, и вскоре потусторонний мир остался позади.

В глазах Нараян тот мир замер. Буря, ржаное поле, черное дерево и серая Шелкопряд. Но сама она уже стояла в своей спальне, а сквозь разбитые стекла просачивались лучи солнца - первые за этот новый день. Нараян неосознанно обхватила себя руками: на рассвете всегда было особенно прохладно. Ей казалось, что она застряла где-то между мирами. Телом переместилась в свой, родной. А ослабевшую от тоски душу оставила в мире теней. И не стало ей от этого легче, не избавилась Нараян от груза. Пустота и отчужденность давили сильнее, чем даже безликое тягучее горе.

***

Время шло, и все ближе становился самый темный час. Нараян заперлась в четырех стенах, и лишь ветер заунывно выл в выбитое стекло, задувая пыль, одиночные листья, ветки и песок. Когда Нараян смотрела в окно, то видела сплошные тучи, скрывавшие и солнце, и звезды, и луну. Когда Нараян вставала за водой, чуяла запах затхлости и накипи. Когда Нараян думала выйти из своей крепости, то тут же понимала, насколько сильно устала, и ложилась обратно на мягкую кровать.

Раньше дева не замечала, что ее дом одинок и пуст. Нараян была сама по себе, диким дитя природы и искусства. Теперь же к ней приходили тени, а она предпочитала их не замечать и жаловаться самой себе, насколько она сирая, покинутая и забытая всеми. Конечно, тени являлись не чтобы узнать о самочувствии Нараян. С каждой ночью охоты их собственное положение становилось все хуже.

В одну из ночей тени заскучали и отчаялись настолько, что задержались у Нараян и попробовали выпить чай, который так любят смертные по всему миру.

Но чай они оценить не смогли без помощи Нараян - а та не подавала признаков жизни, притворяясь крепко уснувшей. Зато они оценили, чем привлекает людей сам процесс чаепития, чайная церемония.

Под негромкий стук чашек тени завели беседу. Звучали и шелест листьев, журчание ручья, и шум прибоя, и крики чайки, и множество других звуков. При их продолжительном визите дом наполнялся запахами свежескошенной травы, сырой земли, морского бриза, сена, теплого меха, лаванды.

- Мы думали, такую, как она, хандра не берет, - сказала тень в силуэтах шляпы и объемного шарфа. В ее грубом и низком голосе слышалось приглушенное медвежье ворчание.

Далее - шипение, шелест, шум, и снова речь, уже другим голосом:

- Неужели… Неужели она как смертные?.. Бедное дитя, страдает от неизлечимой болезни своего рождения, боится само себя и всего мира.

- Не может быть.

И снова переливы различных приглушенных звуков.

- На нее не похоже.

- Что ж тогда мы видим сейчас? Она молчит, будто мы не пришли к ней. Вот стоим над кроватью, а она все равно. Даже не повернется.

- Молчание было и раньше.

- Раньше было не так… Она не говорила с нами человеческим языком, но мы ее слышали, а она видела нас, как неотъемлемую часть природы. Мироустройства… Часть целого.

Ночь вдруг стала гуще. Дом Нараян наполнили разнообразные природные запахи, резкие, болотные и глубинные, и со всех сторон, из каждого угла вышли вереницы теневых шепотов. Изголодавшиеся, отчаявшиеся охотники услышали своих сородичей и откликнулись на невольный зов к дичи, которая подпустит к себе даже ослабевшие тени, дичь, у которой нет ни одного достойного щита, чтобы сберечь свои раны и страхи.

Старшие тени, не потерявшие рассудок от голода и бездействия, встали на защиту Нараян и смогли отогнать остальных.

А дева словно ничего не заметила. Не пошевелилась, осталась лежать ничком. Тени жутко на нее обиделись и исчезли.

Но на следующую ночь они вновь собрались у Нараян, и под остатки чайных листьев замыслили серьезную шалость.

Тени просочились туда, где ни одна, кроме коронованной прутьями и паутиной, не бывала - сновидение.

***

Сон нараян оказался чистым холстом - ее разум никак не откликался на ее переживания. Тени постепенно вырисовывали на холсте уже знакомую картину: ржаное поле, колосья в сумерках и одинокое древо с фигуркой Шелкопряда под ним. Нараян оказалась там же, где и во время своего первого визита в потусторонний мир. Во сне она ничуть не удивилась, не испугалась и не разозлилась - на ее лице проступило лишь легкое, вежливое любопытство. Она напрямик пошла к дереву. Приблизившись к Шелкопряду, потянула к ней руку, чтобы тронуть за плечо…

Шелкопряд оказалась далеко, по другую сторону толстенного дерева, едва заметная в гуще тумана. Нараян подбежала к Шелкопряду снова, но уже не пыталась тянуть руки, а лишь открыла рот, чтобы заговорить, хотя бы позвать...

Шелкопряд оказалась далеко, по другую сторону толстенного дерева, едва заметная в гуще тумана. Тогда Нараян обошла дерево с другой стороны, тихо, медленно, крадучись. Она ожидала увидеть Шелкопряда каждый раз, как заглядывала за край толстого ствола, но ее там не оказывалось. Тогда Нараян вышла и посмотрела вперед.

Вдали виднелась фигурка Шелкопряда. По-прежнему по другую сторону толстенного дерева, едва заметная в гуще тумана.

Сжав кулаки, Нараян начала медленно отходить назад, и, остановившись, напряглась, как пружина. Ее твердый, решительный взгляд - без следа меланхолии и усталости - был направлен на древо.

Она согнулась и рванула вперед, и трава с землей обрывками и клочьями взметалась из-под ее ног. Перед самым стволом Нараян высоко подпрыгнула, кощунственно ухватилась руками за нижнюю ветку, раскачалась и, отпустив ее, схватилась за следующую ветвь, перекинув себя как обезьянка. Крона дерева была еще высоко, но уже угрожающе качалась, скрипя корой, будто древнейший исполин выражал свое недовольство. Нараян - выше ноги от земли, и руки, и все тело за ними. Неясный гул из шуршания и топота тысячи тонких ножек нарастал и все больше давил на уши. Дева решительно карабкалась вверх, беспощадно впиваясь пальцами в каждую трещинку, за каждую веточку. Постепенно ее руки и ноги начали утопать в мягкой обвисшей паутине.

Паутина свисала низко и казалась покинутой. Нараян подняла голову и увидела, кто все это время мельтешил и топал - множество пауков, черны и размером с крепкий кулак; были среди них и изящнее и поменьше, и на коротких лапах, и на длиннющих. Нараян не испугалась - не с чего ей было бояться этих помощников леса в ее мире, и помощников Шелкопряда, по-видимому, в этом. Она присмотрелась, и поняла, что хоть хоть и казалось, что они постоянно перебегают и перелетают туда-сюда, пауки все же передвигались вяло, словно все уже состарились и смертельно устали. Вялость бедняг было сложно разгадать за их количеством да за ветвями и паутиной.

Среди ветвей проходили и пульсировали редкие шелковые нити. От них отходила паутина, и все это представляло причудливую сеть. Нараян продолжила карабкаться более осторожно, стараясь не потревожить нити, но сгустки паутины все равно страдали и цеплялись к ее ночному платью.

Чем выше она взбиралась, тем меньше становилось пауков и паутины, и постепенно остался только шелк. Нараян продвигалась все дальше, не чувствуя усталости, пробираясь в таинственный мир, отличный даже от всего остального потустороннего.

Многие нити обрывались, многие утратили пульсирующее сияние. Все вокруг походило на руины, хотя о какой заброшенности может идти речь в природном месте?

Тени, что влияли на сон Нараян, поняли, что ей нужна подсказка. Пока она осматривалась и поднималась на самые высокие и тонкие ветви, они дали ей знание, что такое - нити шелка, и что они несут в себе.

Так Нараян остановилась на самой вершине и аккуратно взяла в руки шелковую прядь, в которой еще чувствовалась слабая пульсация.

Наяву тело девушки выгнулось, руки болезненно вцепились в кровать. Она побелела пуще прежнего, и стала вовсе похожа на призрак под пуховым одеялом. Даже золотистые волосы Нараян потеряли часть своего прекрасного цвета. Легкие под ребрами, под тонкой кожей болезненно пытались вобрать воздух, но получалось лишь хрипение.

Во сне Нараян была заворожена, она пропускала боль мимо, и хотя чувствовала ее, но слишком отрешенно, чтобы отпустить шелковую прядь. Она смотрела вдаль и сквозь даль. Она видела чужие страдания где-то за своими глазами. Она не знала, кто этот мальчик, чью боль она видит и пропускает сквозь себя, но теперь она знала, что мальчик пережил ужасную историю.

Пульсация была слабой, и история неизвестного мальчика была короткой. Но она повторялась от начала до конца, раз за разом.

Тени сообразили, что что-то неладно. Нараян застряла и ей грозила опасность провести в чужих воспоминаниях вечность, вплоть до конца этого мира.

Начали тени шептаться, и ветер зашелестел меж голых ветвей черного древа. Перед ними встал непростой выбор: старая драгоценная добыча или жизнь Нараян. Они знали, что добыча - боль - высвободится, ведь они никогда не убивали, а только отправляли ее в сети древа. Боль высвободится и направится обратно, в свой родное гнездо, и неизвестно, как она аукнется для ребенка. Но Нараян! Только она могла спасти Шелкопряда, а значит, спасти и теней, и людей, у которых была ценная и опасная для них самих боль.

Возможно, Шелкопряду просто настала пора умереть? - подумала Нараян сквозь сон, ведь тени ослабили бдительность. Эхом мысль пронеслась по потустороннему миру, отражаясь образами колеса года, бесконечности Вселенной, великого замысла и перерождения - всем, с чем связывала ее Нараян. Но тени не могли рисковать и пускать все на волю случая. Они не верили, что люди справятся со своими внутренними демонами без их помощи, они не верили, что люди не станут бояться себя и друг друга вместо того, чтобы бояться ночных охотников. Поэтому тени вмешивались.

Слабая пульсация в нитях прекратилась, и Нараян очнулась, оставшись все в том же сне. Прядь шелка безжизненно выскользнула из ее руки и распалась на отдельные нити.

Что же делать дальше? Необходимо было чудо, чтобы героиня смогла выбраться из лабиринта ветвей и паутины, которая уже порядком окутала ее всю с головы до ног, впуталась в волосы и едва ли не лезла в рот. Нужно было чудо, чтобы открыло герою новую дорогу, когда он опустошен, и без всяких ловушек воспоминаний был готов просидеть на вершине черного древа до скончания времен потустороннего мира.

Тогда Нараян заметила сияющую золотистую прядь. И как мотылек летит на свет, так Нараян потянулась к яркой пряди, подсознательно желая заполнить пустоту внутри себя. Пусть даже очередной бесконечной болью.

Ей явилось иное видение, уже не связанное с чужими страданиями, и кажущееся таким далеким и бледным. Золотистая прядь развернулась перед Нараян целым полотном и показало часть чужой истории. Шелкопряд, кажущаяся еще более дряхлой, чем сейчас, протягивает руку мужчине в белом костюме. Он легонько ее сжимает, Шелкопряд поднимается, оказываясь совсем сгорбленной старушкой, и вместе они идут к туману, в котором едва угадывается мост.

Дерево вздохнуло. Нараян почувствовала, как сжалась его кора и само оно покачнулось.

- Разве деревья могут вздыхать? - рассеянно пробормотала Нараян, отводя взгляд от туманной картины и случайно встречаясь взглядом с читателем.

А потом она поняла, что смотрит в белый потолок, лежит в кровати, а вокруг нее ни ветвей, ни шелковых нитей, и волосы не склеены паутиной. Все это было сном, но Нараян чувствовала себя настолько в смятении, что не была уверена, был ли это всего лишь сон. Словно в беспамятстве она поднялась, кое-как попала ступнями в тапки и прошаркала на кухню, чтобы доведенными до лунатизма движениями налить воду, поставить чайник, достать кружку и чай. Нараян любила чай - пожалуй, это самое большее, что роднило ее со смертными людьми.

Рука не нашла на полке коробки, которая неизменно стояла там и заменялась новой коробкой. Нараян недовольно проверила, так ли права рука, и обнаружила коробку на круглом обеденном столике, и там же - уже полный заварной чайник. Три кружки стояли перед тремя местами для сиденья, из кружек шел тонкий пар. Нараян прищурилась, протерла глаза.

К своим местам и брошенному чаю неспешно подплывали три тени.

- То, чему должно сбыться…

- Вероятно.

- … сильное послание ...

Обрывки фраз доносились до слуха Нараян. Тени шептались и не замечали ее. Она взяла себе кружку и подошла к столу, чтобы налить в нее ароматный напиток.

- Нам не нужно его расшифровывать. На нужно его воплотить, - решительно сказала тень, и только потом заметила Нараян. Все притихли, Нараян села за свободный стул.

- Продолжайте, - сказала она и отпила из чашки.

Тени молчали. Затем краем уха Нараян уловила шелест листвы и шум птичьего полета.

- Вы перешли на новый уровень шепота? - с усмешкой сказала она и сделала еще глоток. Чай обжигал ежевичным ароматом. - Я имею право знать. В конце концов, это благодаря мне вы теперь что-то прояснили.

- Да неужели?! - вдруг вскинулась тень с силуэтами шляпы и шарфа. - А разве не наоборот?

- Не знаю, заметили вы или нет, я почти без сил и беспамятстве. Возможно, я больна так же, как ваша Шелкопряд. Поэтому нет, не наоборот. Вы меня использовали, так что теперь выкладывайте все как есть.

Нараян говорила так, будто не была собой. Руки зашлись слабой мелкой дрожью, лицо осунулось, волосы потускнели.

- Постой, - сказала тень с ветвистой короной, преграждая путь для разозленной тени в шляпе, - дитя устало. Оно произносит слова, но не понимает их; оно хочет выразить возмущение и интерес, но выражает лишь боль…

- Мы заберем тебя с собой, - кивнула тень, что была первой гостьей Нараян. Они сомкнули руки вокруг девы и позволили ветру ворваться в дом, чтобы унести их всех прочь.

На пол упало безжизненное тело бледной истощенной девушки.

***

Все то же место. Та же точка среди нивы, только теперь туман стал черным, а неба было не разглядеть - только изредка молнии рассекали плотный слой кустистых туч. Все существо девушки поглотила буря, и она забыла о своих печалях, будто они остались в старом, прекрасном мире с луной и звездами.

Нараян не могла найти взглядом тени, они сливались с окружающим мраком, но чувствовала их присутствие. Одна из них коснулась руки девы, и они вместе пошли вперед. Нараян вспомнила про древо, Шелкопряда, вспомнила свое видение. Мужчина в белом.

Сейчас белизна его костюма и уход Шелкопряда в неизвестность казались Нараян чем-то до нелепости невероятным.

Нараян думала, что они идут к древу, но их путь был удивительно долгим, а когда они пришли, то ничего в окружении не поменялось. Тени остановили Нараян.

- Помнишь, ты хотела узнать от нас, что значило то видение? - спросила тень нежным материнским голосом.

- Мы знаем только то, что оно о будущем. О том, как будет спасена Шелкопряд и весь наш мир, - продолжила друга тень.

- Возможно, к моменту, когда все свершится, нашего мира уже не будет, и роль Шелкопряда станет другой… Как сейчас стала другой творя роль, дитя. Найди человека в белом, чтобы он взял Шелкопряда за руку. У тебя впереди долгая дорога… У них она тоже будет долгой.

Нараян кивнула и посмотрела вперед. Она поняла, что под ногами чувствует уже не мягкую траву, и колосья не щекочут колени. Под ее ногами была тропа.

Что-то слабо колыхнулось в груди девы.

- А я могу… - вдруг произнесла она и словно сама испугалась собственного голоса. - А я могу вернуться в свой дом? Написать последнюю картину?

Нараян обернулась, но теней по-прежнему невозможно было увидеть. За руку ее уже никто не держал.

- Увы, дитя… - услышала она последний шепот прибоя.