Оглашенный

Глава 1

В одну из ночей декабря тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года на перроне станции позади толпы, штурмовавшей общий вагон пассажирского поезда, топтался незаметный человек. Его валенки, неоднократно подшитые, линялая телогрейка с заплатами и ушанка со следами от красноармейской звёздочки выдавали в нём деревенского увальня, ошалевшего при виде паровоза с вагонами и крикливых пассажиров, которым приспичило уехать в Тайшет. Человек был молод, глуп и неопытен. На это указывали круглые испуганные глаза, реденькие усы и щетинка вместо бороды, губастый приоткрытый рот. Скорее всего, бывший конюх или пастух из глухой деревеньки, завербовавшийся на лесозаготовки или рудники. Бедолага, видно, решил искать лучшей зарплаты, чем жалкие трудодни за тяжелейшую работу в колхозе. Может быть, ему и повезёт. А сейчас он огромной ручищей прижимал к груди пару изношенных сапог, связанных верёвочкой, и тощий мешок, сторонился столпотворения у лестницы в вагон и с опаской поглядывал на проводницу. Без осторожности в наше время никуда.

Проводник, похожая на капусту из-за тёплых вещей с наброшенной поверх них форменной тужуркой, рыкнула на увальня:

— Чего встал? Билет давай!

Никто не заметил в посадочной суматохе, что проводник и парень обменялись взглядами, в которых не оказалось и следа хамовитого напора железнодорожницы и деревенской растерянности бывшего пастуха. Более того, проводница проявила как бы заботу о пассажире: подняв тамбурную решётку и захлопнув дверь, она ткнула его кулаком в спину и напомнила:

— Твоё место двадцать восьмое! Иди-иди вперёд, чего встал?

А остолбенеть было от чего. Во-первых, от банной духоты, которая пахла не берёзовыми вениками, а воняла валенками, портянками, сапогами, мочой, самогоном, застарелой рвотой, самосадом и нечистым человеческим телом. Во-вторых, от храпа, брани, пьяного пения и детских воплей. В-третьих, общий вагон был перенаселён: вместо трёх человек на каждой полке сидело шестеро. Сколько же пассажиров получили на кассе билет со штампом «Без места», осталось неизвестным. От этого давка в проходе была знатная. И все эти лица, наверное, кружились перед глазами пастуха чудовищным калейдоскопом. Кто-то хлопнул деревенщину по плечу и сказал со смешком:

— Смелей, братишка. Это ты ещё в «теплушке» не ездил!

Проводница скинула с головы на плечи пуховой платок и ввинтилась в толпу. Её крики перекрыли вагонную какофонию. Зато за спиной она оставила шлейф относительной тишины.

А деревенский увалень застыл перед своим двадцать восьмым местом, занятым парочкой детишек, которые молча, но остервенело пытались вырвать друг у друга чёрствый ломоть хлеба. Их мать в приспущенном на глаза платке и стареньком салопе даже не покосились в сторону человека, оставленного без законного места. Зато это увидела проводница на обратном пути и обозлилась почему-то на деревенского парня:

— Ты до Тайшета стоять собрался?

А потом обрушила гнев на нарушительницу:

— А ну забрала свой выводок безбилетный! Или высажу на ближайшей же станции! Ещё и рапорт начальнику поезда напишу, пусть с тобой путевая милиция разбирается!

Мать «выводка» не подняла платка и полусонно проговорила:

— До пяти лет бесплатно…

Деревенский увалень даже вздрогнул от вопля проводницы:

— Ишь ты, грамотная какая! Бесплатно при наличии мест! А их нет и в ближайшую пятилетку не будет.

Женщина шевельнулась, пола выцветшего салопа откинулась, обнаружив грязное одеялко и замызганный чепец. На красном сморщенном личике открылся беззубый рот и издал мявкающий вопль.

Парень-деревенщина обрёл голос, неожиданно приятный и убедительный, обратился к проводнице:

— Ничего-ничего, мы сейчас сами разберёмся. Ну-ка, орехи лесные, дайте горбушку, — сказал он ребятишкам, ловко вытащил из цепких пальчиков хлеб и разломил его на половинки. Потом вручил ломоть каждому ребёнку, согнал детей с места, уселся сам и посадил по «ореху» на свои колени. — Так и доедем!

Ни соседям, которые на время открыли глаза, ни проводнице такая обходительность деревенщины не понравилась. Люди сделали вид, что происходящее их не касается, а тётка завелась:

— Вот из-за таких сердобольных на железке порядка нет и не будет! Попробуй, попробуй-ка их шестнадцать часов на коленках продержать! На ноги не встанешь!

Парень улыбнулся:

— Ну не всё же время я их на коленях лялькать буду. Титан вам помогу топить, по вагонам похожу, земелю своего поищу. Ему без места билет достался, я и не углядел, куда он запрыгнул.

Проводник проворчала:

— Ну-ну… Про титан-то не забудь. После разъезда у Вирги люди кипяток затребуют.

Ребятишки догрызли свои горбушки и привалились к груди парня. Он осторожно уложил их «валетом», удивляясь разнице в одежде: мальчик носил вполне добротные валеночки с калошами, шерстяной костюмчик и вязаную кофту. Девочка выглядела сущей оборванкой. А их мать по-прежнему не обращала на детей внимания.

Увалень украдкой осмотрел ближайших пассажиров и прошёл к проводнице, которая только что втащила ведро воды из соседнего вагона. А потом шепнул:

— Надо бы передать по линии: здесь странная женщина с тремя детьми, похоже, что крадеными. Мужа и отца ни в ком не признал, может, он в другом вагоне. Где они сели в поезд-то?

Проводник протянула ему ведро — заливай, мол, в титан, я женщина слабая, и еле слышно ответила:

— Был при них мужик, свой или чужой, я не поняла. У меня тут каждое третье место подозрительное, передавать с ума сойдёшь. Замучилась без сменщицы, полчаса бы вздремнуть.

— А вздремните, я по вагону пройдусь, пригляжу, — ответил увалень, он же оперуполномоченный старший лейтенант Лузгин Тимофей Алексеевич.

И тут же нацепил на лицо дурковатую улыбку деревенского увальня, который впился пальцами в своё добро — сапоги и мешок, да знай себе людям спать мешает, ищет какого-то земелю.

А народ умудрялся задремать даже стоя, держась за полки. Лузгин осторожно протискивался, заглядывал в лица неспящих, жалобно бормотал, что потерял товарища. Ему не отвечали, в лучшем случае отмахивались. Но чаще всего обещали выбросить надоеду на полном ходу поезда. Старлей понимал: как и два года назад, его участие в совместной операции двух ведомств под угрозой срыва. Во-первых, информация от тайных осведомителей, что именно сейчас на прииски Бодайбо отправляется некий неуловимый Чахотка, который организует вывоз шлихового золота, запросто могла оказаться ложной. Поверить в неё безоговорочно можно было только от отчаяния найти и задержать организатора крупнейших краж. Но это было мнение самого Лузгина, а о нём его никто не спрашивал. Во-вторых, план, составленный в КГБ при Совете министров СССР, реализовывался значительными силами МВД. Но в Сибири, гигантском крае, где постоянно перемещаются огромные массы людей, принцип милицейского «сита» обречён на провал. Правильно сказала проводник: здесь «каждое третье место подозрительное». И как Лузгину собрать данные о пассажирах к остановке в Вирге, когда «люди кипятка затребуют», что следовало понимать — начнётся сплошная проверка документов? В-третьих… Оплошал сам Лузгин. Проявил жалость к детям. А этого делать не следовало — кому сейчас дело до чужих ребятишек? При всей способности к лицедейству, он допустил промашку, выделился среди пассажиров. Настороженный враг мог бы заметить…

Только в самом конце вагона, где сквознячок сильнее гонял аммиачные пары из туалета и табачный дым, на Лузгина обратила внимание компания из трёх выпивавших мужиков. Один из них, насмешливо смерив глазами парня-деревенщину, спросил:

— Куда же ты, колхоз, отправился-то? Да ещё земелю потерял. Поди, у него в котомке твоя пайка хлеба осталась. Так?

Лузгин потоптался и ещё больше округлил глаза:

— Откуль знаешь-то про мою пайку?

Мужики захохотали, причём один из них зашёлся в сильном кашле, сотрясшем его худые плечи.

— А я всё про тебя знаю, колхоз. Ты ж завербовался? И за пазухой у тебя справка из сельсовета вместо паспорта. А в мешке заныкан от всех и от себя самого кусок сала. Давай-ка его сюда. Мы тебе выпить плеснём, хлебца дадим, а ты нас сальцом угостишь.

Лузгин отчаянно замахал головой — мол, самогон не буду, но нашарил в мешке газетный свёрточек с салом в тряпице.

Ему достался только хлеб, сало пошло на закуску весельчакам. Мужики тотчас потеряли интерес к «колхозу», но Лузгин так и остался стоять возле них. Хлопал глупыми голубыми глазами, жевал пахнувший самосадом хлеб и ловил каждое слово. Разговор пассажиров сложился в картину: они знакомы между собой, работали три года назад на Александровском прииске, зареклись возвращаться, но прошёл слушок, что нынче ожидается большой профит. Так что дома сидеть сущий грех, да и манит жизнь старательская… Капитан постарался запечатлеть в памяти внешность и особенности каждого: дюжего и разговорчивого Моти, кряжистого, с огромными руками-клешнями Тачи и доходяги Сиплого, то и дело заходившегося в кашле.

Неожиданно кто-то сорвал стоп-кран, и стоявшие в проходе повалились друг на друга. Через минуту в другом конце вагона раздался пронзительный женский визг. Может, женщины поскандалили, может, раздражённый муж влепил жене оплеуху. Неспящие и разбуженные неторопливо заполнили узкий проход около боковых полок. Только компания выпивох, заметно насторожившаяся, не двинулась с места. И на Лузгина снова обратили внимание.

— Слышь, колхоз, иди посмотри, что там случилось, — приказал один из мужиков, и Лузгин услужливо метнулся к месту происшествия. На самом деле он против воли среагировал на мявкающие вопли младенца и рёв малолетних ребятишек — наверное, что-то стряслось с его соседкой, женщиной с явно украденными детьми.

Действительно, на нижней полке надрывались в плаче малыши и новорожденный. А вот как бы их «матери» не было. Но на самом деле всё оказалось гораздо хуже. В служебном закутке навзничь, запрокинув голову, лежала грузная проводница. Многочисленные одёжки и тужурка казались бурыми. А на шее цвела длинная алая рана с ещё сочившейся кровью.

Лузгину было не привыкать к виду ран и крови. Он моментально связал пропажу лжематери и убийство. Вероятно, преступница подслушала слова старлея, испугалась ареста и решила бежать. На её пути встала проводница. И вот результат… Вполне возможно, что предполагаемая поездка Чахотки и это убийство связаны. Почему бы и нет? Хороший манёвр для отвода глаз. Несколько месяцев спустя Лузгин очень пожалеет, что не придал должного значения этой связи.

В вагон ввалились начальник поезда с испитой красной рожей, один из машинистов, если судить по форменной тужурке, и дюжий проводник. Начальник сразу заорал машинисту:

— Вызывай по рации линейную группу! Чёрт, как знал, хотел от рейса оказаться! Сейчас тут начнётся свистопляска. Ну а вы чего встали? Берите планшетку Малышевой да начинайте сверку билетов и документов.

— Так линейная приедет и всё сама сделает. Наше дело — вагон перекрыть.

— Поговори мне ещё! — прорычал начпоезда проводнику.

А Лузгин во время этого краткого разговора уже ввинчивался в толпу пассажиров, рвался к другому тамбуру. Естественно, прежних его сотрапезников на месте не было, а другие соседи сидели с глупыми лицами. Как и ожидалось, дверью вагона хлопал ветер, снаружи на насыпи валялся мужичок в тапках и кацавейке, который выбрал неудачное время для курения. Он попытался сдержать поток крови из разбитого всмятку носа и только указал направление, в котором бросилась разудалая троица.

Лузгин смело нырнул под поезд, огляделся: к другой железнодорожной ветке вела цепочка следов. Причём один из беглецов явно зашибся и волочил ногу. Тявкнул выстрел из нагана и удивил старлея: это что, потенциальная преступная группа избавилась от своего же? И в самом деле, в снежных завалах вокруг расчищенной стрелки Лузгин обнаружил скорчившееся тело. Он рванул плечо в ветхом пиджаке, увидел жёлтое лицо, тёмные круги под глазами, губу, прокушенную от невыносимой боли. Мужик был жив, но ненадолго, потому что его шапка, прижатая к животу, уже потемнела от кровотечения. Лузгин вспомнил постоянный кашель несчастного, и принял моментальное решение. Он не отдаст этот полутруп линейному отделу милиции. Спрячет и передаст своим, если мужик выживет. А его подельников пусть догоняют. На разъезде особо скрыться негде.

Лузгин перед заданием хорошо изучил пассажирский состав, который подлежал совместной разработке МВД и КГБ. Спрятаться в нём негде, особенно в условиях проверки. Зато на параллельной ветке к товарняку была прицеплена «теплушка», в которой в военное время перевозили солдат, а в мирное — скот. Она явно пустовала. Вот там-то можно укрыться ему и Сиплому, который, наверное, и есть Чахотка. Но раненый идти не сможет. Тогда Лузгин сказал как можно жалостнее:

— Дяденька… Ты же слышишь меня, дяденька?.. Щас тута мусоров будет полно. Ты шапку-то брось и цепляйся за мою шею сзади. Я тебя до теплушки доволоку… Что?.. Да говори громче. Не, на пустом вагоне только засов. Ну чё, залазишь или мусорам сдашься?

Сиплый сплёл пальцы замком на лузгинской шее. А вот старлею подняться вместе с мужиком, хотя и тщедушным, но с тяжёлой раной и недвижными ногами было тяжко. Только с третьего рывка Лузгин встал с одного колена на обе ноги. И побежал к теплушке. С телогрейки старлея кровь Сиплого капала красным дождём и застывала на щебне. «Эх, тут и собак не нужно. По следам крови попадёмся», — подумал , на ходу выдумывая легенду о мимолётном знакомстве в поезде, желании прибиться к опытным людям. Лузгина, конечно, задержат, но с него взятки гладки: он дяденьку Сиплого видел только несколько минут. Ну, пожалел, закинул в вагон — не пропадать же человеку? Оставалась одна надежда на то, что другую ветку обыскивать не станут.

Но товарняк с теплушкой быстро двинулся дальше. Сиплый пришёл в себя и спросил:

— Ты чё… сильно добрый?.. Или дурной… как баран?

— Добрый я… а ещё мусоров не люблю. У меня в мешке рубаха байковая есть, почти новая. Дай-ко тебе рану перетяну…

Сиплый согнулся и зашёлся в кашле, от которого хлынула кровь изо рта. В щелястые стены вагона со свистом дул ветер, пронизывающий холод пола заставлял Лузгина подумать, что скоро в вагоне найдут два оледенелых тела. Раненый понёс всякую чушь, какую говорят люди, готовясь уйти навсегда:

— Не добрый ты… свосем не добрый... такой же… как я…

— Добрый, добрый, — уверил его Лузгин, на счету которого были с десяток случаев применения табельного оружия и одна нежданная смерть во время допроса.

— Не… не обманешь… Сдохну я… Пообещай… что суку Тачу… завалишь… Это он меня… Решил... что обузой... буду...

— Обещаю! — может быть, с излишней горячностью сказал Лузгин, надеясь добыть хоть какие-то ценные сведения по делу государственной важности.

— Режь тогда…меня… — еле выговорил Сиплый. — Под… правой мышкой режь…

Лузгин подумал, что это бред умирающего. И все его последние решения были абсолютно зряшными. А ещё за это не миновать ему взыскания или чего-то похуже.

— Режь… фарт это… — на грани слышимости из-за стука колёс сказал Сиплый.

Это были последние слова несчастного. Лузгин обхватил голову руками. Пожалуй, бедолаге повезло больше, чем ему самому. В конце концов, он столько уже наломал дров — приказ не выполнил, сведения о пассажирах не собрал, полномочия превысил, что терять уже нечего. Старлей вытащил нож из мешка, сдёрнул пиджак с тела, разрезал нательное бельё, какой-то жилет, натянутый на голое тело, и обнажил подмышку усопшего. К своему удивлению, обнаружил вшитый под кожу предмет, на ощупь похожий на патрон, только гораздо тоньше. Может, и вправду вскрыть мертвеца? Конечно, такое действие не оправдаешь перед куратором и руководством. Но ведь не зря покойник ради мести Таче настаивал на нём.

Через минуту в руке Лузгина оказалась металлическая трубка. Он отколупнул её крышку и вытряхнул на окровавленную ладонь свёрток папиросной бумаги. Это точно была карта! Только без названия пунктов, вроде чертежа. Капитан вытер руки о рубаху, чтобы не заляпать её ещё больше. Разобраться в каракулях он, конечно же, не смог. Тогда принялся за тщательный обыск вещей погибшего. А Сиплый-то оказался не простым старателем, который отправлялся на севера за удачей! В жилет были вшиты немаленькие деньги и письмо, в котором, кроме имён, ничего не было. Оперуполномоченный старший лейтенант Лузгин Тимофей Алексеевич прочёл их и понял, что летит кувырком в бездну, похлеще адовой.

Что он мог сделать сейчас? Для начала избавиться от тела преступника, вора, расхитителя богатств недр, принадлежавших народу, хотя и по-человечески доверившегося Лузгину. Он не забудет обещание, данное мертвецу, — при случае найдёт Тачу. Задержит, допросит и закроет. Да ещё шепнёт сидельцам, что тот завалил Сиплого во время побега. Такое не прощается, удавка, несчастный случай или заточка предателю гарантированы. Потом попытается раствориться в огромном пространстве страны, чтобы выполнить свой долг, сохраняя верность присяге. А для этого ему нужно не попасть в жернова двух государственных систем — Министерств Государственной безопасности и Внутренних дел. Можно, конечно, ничего не делать, просто сдать материалы куда следует. Но тогда он покойник. Уж слишком важные лица упомянуты в письме. Никто не поверит отговорке, что старлей не ознакомился с ним. Можно провести своё расследование. И всё равно он окажется покойником. Из таких переделок живыми не выбираются. Лузгин выбрал второе. Он снял с шеи мертвеца странный талисман на толстом шнурке — чёрный корявый кусок металла, напоминавший коготь. И сбросил Сиплого на насыпь. Дождался момента и выбросился из вагона сам.

***

Лузгин не мог осознать, сколько времени он ничком провалялся в глубоком овраге, над которым возвышалась железнодорожная насыпь. Прийти в себя помогли вороны. Они начали ссориться из-за поживы — неподвижного тела. А потом самые смелые вспрыгнули на окровавленную телогрейку. У старлея не было возможности отогнать их взмахами рук, всё тело неимоверно болело. Он просто перевернулся на спину. И вороньё как ветром сдуло. Птицы долетели до близкого леса и принялись жаловаться на неудачу. А когда капитан собрался с силами и встал на четвереньки, вороны исчезли в лесу, будто их и не бывало.

Во время падения улетели куда-то оба валенка; чтобы найти сапоги и мешок, Лузгину пришлось поползать вдоль путей. Когда он нашарил в сугробе залубеневшие кирзачи, то даже прослезился, потому что в подмётку были вшиты его настоящие документы: паспорт, удостоверение уполномоченного и приказ. Мешок отыскался неподалёку.

Лузгин решил двинуться к лесочку на краю громадного поля. Лес — это шанс выжить в трескучий мороз. Это возможность наткнуться на зимовье или заимку. Ни в городе, ни в деревне ему лучше не появляться.

Сосны встретили его шумом в ветвях. Это покушавшиеся на него вороны уже угнездились на ночлег, но по какой-то причине сорвались искать другое место. Лузгину тогда и в голову не пришло, что этот факт начинает новый этап в его отношениях с животным миром. Голова была занята другим: успел ли он сунуть свою кружку в мешок в самом начале кипиша в вагоне. Если нет — прощай, единственная возможность обогреться вскипячённой на костерке снеговой водой. Капитан заметил, что совсем рядом горбатится сугробами заброшенный санный путь. И зашагал по нему, почти теряя сознание от мучительной боли.

Уже по темну он услышал хриплый от ненависти лай. Это удача! Рядом жильё, а в нём люди. Если б оно было пустым, хозяева увели бы пса. Уж в зимовье-то ему дадут отлежаться и согреться. Собака гавкнула ещё несколько раз, но уже тише. А потом, видимо, забилась в будку или под телегу. Послышался басовитый голос:

— Эй, Серко! Куда подевался, пустобрёх, язви тя в дурную башку! Кого почуял? Кто здесь?

— Это я, путник. Ограбили в поезде да на полном ходу выбросили… Зашибся я. Помоги, прошу, помоги, добрый человек! — попытался крикнуть Лузгин, но звук, казалось, потерялся в густых соснах.

— Нету здесь помощи! И в дом не пущу. Сначала все говорят — ограбили. А потом, глядишь, варнак-разбойник тебя самого порешить хочет.

Старлей в плотных зимних сумерках разглядел тусклый свет лампы-керосинки в окне маленькой избушки, здоровенного седобородого мужика с ружьём, направленным в темноту. От отчаяния, боли и изнеможения Лузгин покачнулся, сделал шаг сторону и упал бы в снег, если б не ухватился за ствол сосны. Дуло ружья тотчас переместилось в его сторону, хотя мужик не мог видеть капитана. «У этого бирюка феноменальный слух и реакция», — подумал Лузгин и сполз по сосне в снег.

Очнулся он от безжалостного пинка в бок. Ружьё было по-прежнему наставлено на него.

— Так ты это… и впрямь ограбленный и зашибленный. Но такое дело… избушка у меня махонькая, а я гостей сегодня жду. Могу в чулан матрасов да старых перин накидать, ночуй, так уж и быть. Но чулан не протапливается. Так что сам выбирай: костерок в лесу или лежанка в чулане. Ну, что думаешь?

— Чулан… — еле слышно выдохнул капитан.

— Тогда поднимайся да ступай. У меня тут лакеев нет под локоток поддерживать.

Так они и двинулись к зимовью: спотыкающийся старлей, а за ним — мужик с ружьём, который вертел головой, всматриваясь во тьму, и к чему-то прислушался.

Лузгин повалился на старый матрас, закрытый половиком, из которого торчали нитки, и тотчас уснул. Не увидел, как седобородый навалил на него две пыльные перины. Проснулся внезапно, сразу, будто и не смыкал глаз. Выл Серко, тоскливо и пронзительно. А в избе шептались голоса. Старлей, кривясь и закусывая губу от боли, приподнялся, стал шарить по стенам чулана. Одна была из кругляка, без окна. Другая — из досок, без старания подогнанных друг к другу. Старлей знал, что такие помещения пристраивают в небольших избах, чтобы складывать в всякую не особо важную утварь или ночевать там летом. В щелястой стене, отделяющей чулан от кухни, Лузгин нашёл зазор и попытался расколупать его, но только ободрал ноготь.

Сунув кровоточащий палец в рот, Лузгин стал смотреть в крохотную щёлку. Видны был только свет из избы да край выцветшего салопа.

— Ну, здравствуй, доча. Долго ж ты до батьки ехала…

— Могла бы и дольше, ведь на всю семёрку присела.

— Вовремя, доча, прибыла, вовремя. Без тебя с Петром у нас тут всё не по чину. Петька-то где? Сколь ему досталось?

— Деревянный макинтош ему достался, батюшка…

Лузгин знал, что этот макинтош означает на фене гроб для расстрелянных или просто смерть. Отец беглой преступницы отреагировал философски:

— Ох ты… Но ничё, его мы все в своё время примерим. Сама-то как? Дыхалку по-прежнему ломит? Слышь, как мой Серко надрывается? Видать, почуял что-то… Умный, зараза, помесь от того волка, шкура которого на седло для твоего коня пошла.

— Давай, батя, о главном. Меня ведь с самого байдана вели. С двух сторон. Погань краснопёрая и блатные. Ушла через мокруху. Я вот чё думаю, батя. Без оглашенных мне не справиться. А их ты должен найти.

— Поищу, чё… Один у меня в чулане дрыхнет. То ли с поезда сбросили, то ли сам выпрыгнул. Сойдёт для почина?

Женский голос уже не шёпотом поинтересовался:

— Старик седой? Кахыкает каждую минуту? А глаз у него желтый, волчий.

— Да не, Катя. Молодой, только покоцанный.

— Пойдёт.

— Да и нам нужно идти, доча… Серко заждался. Сала натопим, я ведь его кормил от пуза. Станешь принимать не по ложке, а по две. Будет тебе здоровье, кровиночка моя…

«Ага, — подумал капитан. — Так Чахотка — это баба, а не мужик. А ведь все считали по-другому».

У Лузгина выступили слёзы на глазах. Животных, особенно собак, он любил. Старлей закусил кулак. Нужно стерпеть. Вырвать из сердца дорогое, заполнить его болью, чтобы победить зло. Если удастся потянуть за эту ниточку, которая обнаружилась в зимовье, можно выйти на расхитителей золота с приисков.

С ним творилось что-то странное. Он слышал всё: и полные фальши ласковые слова, и подманивание, и звуки борьбы, и тонкий визг, с которым собачья душа унеслась в ночное небо. Затем весь дом наполнил тошнотворный запах. Отец и дочь готовили снадобье, перебрасываясь отрывочными фразами. А потом жрали жареное мясо и пили самогон.

Итак, что Лузгин узнал о преступнице? Она не досидела свой срок, подалась на прииски. Скорее всего, похитила ребятишек — кто заподозрит в многодетной матери воровку золотых запасов страны? Она прекрасно понимала, что за ней следит уголовный розыск и на каждом шагу преследуют враги-конкуренты. Убила проводницу неподалёку от места, где жил её отец, и сбежала. Мотю и Тачу наверняка повязали, Сиплый умер. И сейчас ей требуется какой-то оглашенный, чтобы творить своё чёрное дело дальше. Значит, Лузгину судьба стать этим оглашенным. И он готов принять её.

Отец с дочерью затянули странные песни. Их хмельные голоса сплетались в жуткий мотив, от которого хотелось удавиться. А слова на неизвестном языке, полные гортанных звуков, вызывали ярость. В одно и то же время пение казалось ядом, сворачивавшим внутренности в болезненный ком, и неким подобием алкоголя — чем больше пьёшь, тем больше хочется.

Лузгин сначала покачивался, как заворожённый, а потом опомнился. У него есть важня улика — карта, собственные документы. Их нужно спрятать. Сначала он разрезал просмоленный шпагат на подошве сапога, вынул документы, а вместо них засунул деньги. Потом, приметив короткий ломик, попытался поднять половицу в углу чулана. Под нею обнаружилась рыхлая земля вперемешку с крохотными обрывками ткани и бумаги. Понятно, поработали крысы… Вечно голодные, злющие серые лесные крысы. Если убивать такую, она до последнего вздоха будет кидаться на врага. Ладно, чего уж там. Он же решил для себя, что не останется живым после схватки с преступниками. И документы ему ни к чему.

А вот куда поместить цилиндр с картой? Разве что постараться запомнить её, а металл сунуть в груду железок. И тут Лузгина словно шибануло током. Запомнить? Это в кромешной тьме, с тонким лучиком света из щели в стене? Он сошёл с ума… Или реально мог видеть без света — распорол подошву, поднял половицу, увидел следы жизни крыс! Откуда это у него? Он сильный, хорошо выученный опер. Там, где другой помрёт, Лузгин выживет. Но сейчас он в ужасе от загадки его зрения и ощущений. Может, таким его сделал талисман Сиплого? Старлей обломком ножа поцарапал чёрную матовую поверхность. Под лезвием блеснула жёлтая полоска. Лузгин прикусил обломок, как он раньше думал, железа. Да это же простое золото, для маскировки покрытое каким-то средством! Нет уж, поистине чудесные свойства золото человеку дать не может. Оно сделает его богатым, могущественным. Но не видящим в темноте и не воспринимающим того, что доступно только зверям да птицам! А если ещё вспомнить поведение ворон, бедняги Серко…

Тут Лузгин услышал падение большой бутыли, движение табурета и пьяный голос Кати-Чахотки:

— Иди, батюшка, готовь гостю баньку…

И Старлей повалился навзничь, лихорадочно заглатывая папиросную бумагу. Она впитывала слюну, липла к нёбу и глотке. Но он проглотил карту! И притворился спавшим, как говорится, без задних ног.

Скрипнула дверь чулана, раздался голос Чахотки:

— Эй, гостюшка… Да не притворяйся, что спишь, я такое на раз чую. Поднимайся да пошли в баньку. Сама тебя попарю, доволен останешься.

Лузгин все же промычал что-то, будто спросонок, повернулся. Чахотка стояла перед ним нагой. Худа, конечно, сутуловата, с узкой грудной клеткой, какая бывает у всех туберкулёзников. А вот бёдра её были широки, ляжки полны, икры с хорошо развитыми мышцами.

— Не надо по мне глазами шарить… Ты руками пошарь… Аль помочь тебе?

И Чахотка принялась раздевать старлея. Точнее — досматривать, проверяя каждую его вещь. Подняла с полу «фаршированный» деньгами Сиплого сапог и усмехнулась:

— Ого! Гостюшка-то у нас с приданым. Откуда лавэ, не спрашиваю. Уже всё равно.

Лузгину надоел этот обыск, и он не позволил ей снять с него нижнее бельё. Сказал:

— Банька — это хорошо. Банька с красивой бабой — это рай. Веди.

Чахотка рассмеялась:

— А гостюшка-то наш — краснопёрый. Как же тебя занесло сюда, мусорок? Да ты рот свой губастый захлопни, не объясняй. Мне ль мужиков не знать? Не обманешь. Только сейчас тебе ни одно слово не поможет.

Неожиданно она прильнула к Лузгину, впилась ему в губы воняющим собачьим жиром ртом. Капитан отшвырнул Чахотку, выблевав на белое и гладкое тело желчь с хлопьями папиросной бумаги. И тут ему врезали по затылку так, что он мигом провалился во тьму.

На секунду Лузгин пришёл в себя. Его волокли на мешковине по снегу. Над ним сияла луна в трёх кругах желтоватого света. Пришла совершенно несвоевременная мысль: «Мороз-то градусов сорок». И капитан снова отключился.

Сознание вернулось к нему от чудовищной боли. Он был привязан к столу в крохотном помещении, затянутом пеленой пара. Его виски и макушку сдавливало что-то вроде короба, остро вонявшего можжевеловой древесиной. Кости, казалось, трескались, из-под деревяшек струилась кровь, такая же горячая, как пар. И закричать нельзя — челюсть крепко держала металлическая скоба.

— Батя, не тяни. Упустишь момент, и он просто сдохнет… Ну, на счёт раз… два…

В голову старлея, наверное, выстрелили с обеих сторон. Не слыша звуков выстрела, он полетел во тьму…

…Оглашенный сидел голый в холодном углу избы на тюках шкур и улыбался. Он не помнил, как его зовут и как он появился здесь. Если красивая сероглазая женщина совала ему чашку слизистого отвара, он её выпивал. Если дюжий седой мужик выводил его нагишом на улицу, справлял нужду. Если оставался в избушке один, просто сидел и улыбался.

Спал ли он? Возможно. Иначе откуда, как кроме снов, ему являлись молодые листочки берёз, буйные цветы саранок, рыжие иголки, скинутые лиственницей? А ещё плотные слои сероватой земли, скрывавшие тряпичные узелки или торбы. И где, коме видений, он мог узнать себе подобных — с перекошенной головой, круглыми шрамами на висках? Нет, они были совсем не похожи на самого оглашенного, потому что их одежда истлела, а плоть облезла. Но он проводил рукой по своим вискам и находил такие же шрамы. Более того, останки прежних оглашенных пытались ему что-то сказать…

В таких случаях он закидывал изуродованную голову и хохотал. Придерживал отбитое нутро руками со сросшимися костями рук и заливался смехом над тем, чего не может быть никогда.

Когда хозяева — молодка и старик — были дома, то они оборачивались на него, сердились, кричали что-то непонятное. И он замолкал. Оглашенные всегда выполняют волю своих хозяев. Слов они не понимают, но вот посыл, желание чувствуют. Но день за днём хозяйские речи стали доходить до оглашенного.

— К весне будет готов, — говорила молодка. — Он сильный, батя, ты же понимаешь, какой он сильный? Я бы и сейчас его в лес выгнала.

— Доча, земля мёрзлая.

— Да я бы сама бы с кайлом и ломом следом пошла. Батя, Назарчук шесть торб снарядил, в каждой больше кило. Ты представляешь, какие это деньжищи? Жаль, места известны только Чиче.

— Доча, у тебя ума палата и ведьма ты знатная. Но мы потеряли оглашенного Чичу. Чёрт знает, что с ним случилось. А без него — никак. Ну не перепахивать же весь лес гектарами, а? Нас или местные мусорам продадут, или мусора под цугундер подведут. Да что там… Шлёпнут на месте. Золото делёжки не любит. Я сызмальства при краже рыжья с приисков. Поболе твоего понимаю.

Оглашенный всегда волновался при таких спорах хозяев. Он был готов идти хоть сейчас искать этого Чичу. Достать его даже из-под земли. Волнение перерастало в желание действовать. И однажды, когда хозяев не было дома, оглашенный даже встал со своего места. Дальше сеней он не ушёл, потому что изба была заперта. Там он долго глядел на одну из латаных телогреек, на пару сапог. Он даже понял, что в них далеко ней уйдёшь: подошва-то одного подпорота. Поворошил узел с бельишком и нашёл чёрную загогулину на шнурке. Хотел бросить назад в узел, но почему-то не смог расстаться с ней. Решил спрятать в кулаке.

А вечером этого же дня произошло небывалое событие. Молодка при лампе раскладывала небольшие картинки и вдруг вскрикнула:

— Батя! К нам кум едет, с часу на час здесь будет. Беда у него!

Мозг оглашенного чуть не взорвался от озарения: кум — это большое зло, это опасность! Старик тут же спихнул оглашенного в подпол. А молодка шмыгнула в чулан.

Однако прошло немало времени, прежде чем возле избёнки захрустела под шинами наледь на подтаявших днём мартовских снегах. Оглашенный, раньше не чувствовавший ни холода, ни жара, затрясся на ларе с картошкой. Он внимательно слушал разговор, пытаясь за теми словами, которые уже узнал, отыскать другой, новый для него смысл.

— Ну, здрав будь, Изотыч! Давненько не виделись.

— Здравия желаю, Пётр Георгич! Прошу к столу: котелок картохи да чекушечка у бедного пенсионера для дорого гостя всегда найдутся.

— Да я на минуту всего, под видом охоты. Хотя и предупредил, что три дня буду отсутствовать. Потому что с плохой вестью: Назарчука взяли!

— Да как же так! — Оглашеный услышал, как тяжело рухнул на табурет грузный старик. — Не может того быть: мы же всё предусмотрели! До Назарчука сам чёрт не смог бы добраться! Шлих шёл через десятки рук от забойщиков до вольнонаёмных и только потом скапливался у Назарчука! Самолётами с пятьдесят первого года не перевозили, со спекулянтами связи обрубили! Как?! Скажите мне, как?!

— А ты сам подумай, Изотыч. Конечно, вывоз маленькими партиями через тайники в тайге, как в прошлом веке, был хорошей идеей. Спекулянты — тьфу, мелкая сошка. Закрыли и позабыли.

— Крупный заказчик?.. — прошептал Изотыч.

— Крупнее некуда. И он не дождался последней партии. Теперь из наших потрохов этот шлих выжмут.

Старик издал горестный стон.

— И да, Изотыч, по оперсводкам, твоя дочура ещё в ноябре на лыжи встала. А среди блатных слух прошёл, что она как раз для вывоза крупной партии шлихового золота направилась в Бодайбо. Как увидишь Катеньку, передай ей привет и пожелания здоровья. Я ж её ещё малышкой на коленях держал, лекарства доставал, в санаторий устраивал.

Изотыч взорвался:

— Да провалилась бы эта дочура-курва! Пристрелю, как только появится! Я её десяток лет не видел и видеть не желаю!

— Ну-ну… Я из Бодайбо прибыл на совещание в Нижнеудинск, а оттуда прямиком в Москву. Желательно услышать хорошие вести до того времени, как вернусь. Не провожай, Изотыч…

Старик ещё долго сидел за столом, постукивая пустой кружкой о дерево. Чахотка в чулане не подавала ни звука. Потом Изотыч рывком, так, что табурет упал на пол, поднялся и пнул чуланную дверь. Оглашенный услышал две сочных пощёчины.

— Ну, о чём я ещё не знаю, Катюша? Что ты от меня скрыла? От меня, отца родного?! Всё тебе простил, всё! И спекулянта твоего тоже! Ты знаешь, сколь я деньжищ отвалил, чтобы тебя из крытки вытащить? А ты чем отплатила? Чичины нычки собралась одна загрести? Людей подставить, все прииски с ног на голову перевернуть? Говори, где Чича! Ты убила его?

Чахотка заговорила абсолютно спокойно:

— Всё вы, родимый батюшка Андриан Изотович, знаете. И об арестах пятьдесят второго года помните. И о том, что это я предложила вместо жадных людишек оглашенных использовать. В одном виновата: и подумать не могла, что оглашенный хозяина сменить может. Вот и наш Чича сменил. Только рассказать, конечно, ничего не смог. Помер он сам, оглашенные долго не живут. А теперь за мною блатные идут. Получается, что это ты с кумом меня подставил. И я, подбирая Чичины нычки, тебя и твоего драгоценного Петра Георгиевича спасаю от вашего заказчика. Коли выйдет дело, я за ваше спасение большую цену запрошу. И вы её дадите. А не получится, за нас всех и помолиться некому будет. Вот так-то, батюшка.

Отец помолчал, потом спросил:

— Расскажика-ка мне про блатных.

— Я их сразу приметила. Старик возле скупок отирался, среди знающих людей мелькал. Петька мне про него много чего доложил. Не шишка, но человек важный и умелый. Других вообще в первый раз увидела. Я сразу решила, что нужно в отрыв идти. Дёрнула стоп-кран, проводница выскочила. Ну, я её того… А сама в другой вагон скользнула. Блатные решили, что я с поезда спрыгнула и следом сиганули. Дальше ничего не видела, только выстрел слышала. Соскочила с поезда почти перед Виргой. И к тебе отправилась. По моим гадальным картам выходит, что двое за мной идут.

— Двое не наряд ИТЛ с собаками, — заметил Изотыч.

— Не ты ли, батюшка, меня учил, что в лесу и кочка может сильнее наряда оказаться…

— Чуешь что-то, дочка?

— Чую батюшка. Как наяву вижу: сижу возле сосны и в последний раз в небо гляжу…

— Эх, доча, доча… Сколь раз тебе говорил: живи тихо да в покое. Ладно, открою последнюю кубышку, да и вали отсюда подальше…

— Нет, батюшка. Для меня лес, риск и фарт нужнее воздуха. Задохнусь я на покое, сдохну от тоски.

— Оглашенная ты, Катька. Как эти твои… смертники.

— Все мы, батюшка, смертники. А те, которые бессмертники, поди, с облаков на нас глядят и жалеют, что жизнь свою прожили в сопливых молитвах, а не так, как хотели.

Отец и дочь засмеялись.

Изотыч стукнул себя кулаками по коленям и сказал:

— Ну что ж, как говорит наш кум: боишься — не делай; делаешь — не бойся. Когда выдвигаетесь?

— Завтра к вечеру. Готовь снаряжение.

Оглашенный в подполе во всё время разговора сжимал чёрную железяку. Она пропорола кожу, вонзилась в мышцу. Но смертник не чувствовал боли в руке. Волны нестерпимой муки расходились от покорёженных висков и проникали к сердцу. Кости трещали так, точно становились на место. Оглашенный не знал, что это в его покалеченном теле зарождается сознание. И оно обязательно притащит за собой не менее болезненные память и чувства.

Оглашенный выхлебал полную горсть своей же крови, утёрся мешковиной. И когда откинулась крышка подпола и в слабом свете керосинки появилась рожа Изотыча, смертник широко и бессмысленно улыбнулся. Потом сел в свой угол и застыл до утра. Он мог бы легко убить во сне двух извергов — Чахотку и её отца. Но что делать после, не знал. Поэтому расплылся в улыбке, когда молодка сказала ему:

— Мы идём по следам такого же, как ты. Идём долго, три месяца. Ищем то, что он спрятал в земле. То есть ты ищешь. Убиваем всех, кто помешает. Потом ты станешь свободным — умрёшь.

Оглашенный улыбнулся ещё шире.

Чахотка потребовала:

— Батюшка, дай мне юкагирский нож.

Изотыч побледнел, но покопался в своём сундучке и вытащил дряхлую от времени тряпицу, однако вышитую яркими нитями. Спросил:

— Что ты хочешь сделать, Катя?

Чахотка ответила:

— Сейчас увидишь.

Она скинула одежду и вышла на улицу. Отец бросился за ней, а оглашенный приник к окну.

Чахотка, утопая по грудь в снегу, спустилась с холма, на котором стояло зимовье отца, и принялась полосовать себя ножом. Обмазалась кровью и багровыми ладонями прикоснулась к деревьям. Потом поднялась к избе, пятная снег красными горошинами, прошла в лес по другую сторону зимовья. Там, наверное, повторилось то же самое.

Внезапно снизу донеслось: «Батюшка, тащи кирку!» Со стороны леса отозвалось нечто вроде эха: «Батюшка, тащи кирку!» И эта просьба пошла метаться по лесу, такая живая, будто крикнула сама Чахотка.

— Это нам время поможет выиграть. Хотела бы я посмотреть, как блатные станут по лесу блудить, — сказала молодка.

— Отдай нож, — потребовал Изотыч.

— Испугался, что я им себе горло вспорю и после смерти буду шастать по белу свету? К дорогому батюшке каждую ночь заходить? Не бойся, не будет этого. Нож верну. Но попозже. Или сам в лесу найдёшь, где меня порешат, — глумливо ответила Чахотка.

Изотыч только рукой махнул, но потом добавил со слезой:

— Блатные же с меня кожу полосами снимать будут, если твой голос рядом с зимовьем услышат. Тебе меня не жалко, дочь?..

— Ты сам меня учил: нет слов «жалко» и «больно». Есть только одно — «нужно». Да ладно тебе, блатные ещё те дурни, не доберутся до зимовья. На крайняк в ИТЛ сообщишь, что вскоре здесь блатовьё появится. Их встретят и примут. Выкрутишься, не впервой.

***

Когда сосны стали царапать чёрными вершинами чудной красоты мартовский закат, оглашенный и хозяйка покинули избу Изотыча. Он не вышел их проводить. Идти по схватившемуся ледком насту было сложно, охотничьи лыжи разъезжались, даже не смотря на подбивку — олений камус. А вот днём, когда солнце растопит наст, придётся ещё и отряхивать комья липкого снега. Оглашенный понял замысел хозяйки — передвигаться только ночью. Похоже, что и у неё зрение было не совсем человечье. А вот дыхалка гнилая, словно у столетней старухи, со свистами и стонами. Чахотка то и дело останавливалась, сгибаясь от надсадного кашля. Ещё не наступило утро, время, когда самый мороз и лёгкий ход, Чахотка вытащила из-за пояса, охватывавшего полушубок, топор и рубанула по дереву. Оглашенный тотчас повиновался её желаниям: вытоптал в снегу площадку для костра, нарубил тонких веток на растопку, небольшой ствол — на дрова, изготовил рогатки и приладил жердь для чайника. Пока в нём топился крупнозернистый снег, почему-то пахнувший весной, развязал тюк с палаткой и положил его на снег — садись, хозяйка. И лишь спустя время заметил, что Чахотка, рассасывающая замёрзший собачий жир, смотрит на него исподлобья. И взгляд её враждебен, даже жесток. Так смотрят на разоблачённого предателя.

— Я тебе не велела стелить брезент, — сказала Чахотка.

В предутренних сумерках её серые глаза казались чёрными стекляшками.

Оглашенный лишь расплылся в очередной улыбке. Он предчувствовал другие испытания от хозяйки, которая уже не могла доверять ему. Чахотка вытащила из своего мешка с провизией круглую лепешку, с трудом разломила её, наколола обе части на палочки и стала поджаривать на костре. Запах горелого масла и подпечённой корочки вскружил оглашенному голову. Он ощутил, что в желудке проснулся голод и принялся жечь и плавить всё его нутро. Заработали слюнные железы, и оглашенный еле поймал момент, когда хозяйка на секунду отвлеклась на лепёшки. Он сглотнул тягучую голодную слюну.

А Чахотка ласково спросила:

— Хочешь хлебца?

И протянула ему прутик. Но смертник уставился на неё оловянным взглядом и навесил прежнюю улыбку.

Второе испытание было пройдёно. Но оглашенный знал: хозяйка всё время держит руку на древке топора. Несмотря на это, не шарахался от Чахотки, когда она оказывалась за его спиной. В голове смертника какой-то голос постоянно нашёптывал ему:

— Не бойся. Ты нужен хозяйке. Она без тебя никто. Ищи…

Путники обошли заимку в три дома с сараями. Собаки было подняли лай, но быстро замолчали. Кто-то вышел на заснеженный двор, но по непонятной причине поглядел совсем в другую сторону, заслонившись рукавом от солнца.

Хозяйке снова стало плохо, да так, что она повалилась на снег, свернувшись калачиком. Оглашенный сам вытащил из её заплечного мешка жестянку с жиром и подал ей. И опять удостоился злого, змеиного шипения:

— Я тебя не просила.

Она провалялась на снегу, пока зимнее солнце не скрылось за кронами сосен. Поднялась, сняла ружьё, щёлкнула затвором и сказала:

— Иди впереди, оглашенный. Или ты кто-то другой? И помни: тебе пути назад нет.

К ночи ударил совсем не мартовский морозец. Чахотку кидало из стороны в сторону, но её руки, казалось, были сделаны из железа. Дуло было постоянно направлено в спину оглашенного. Смертник дал себе зарок больше не вызывать подозрений, что бы ни случилось. Но всё же нарушил его. Ему тоже нужна была эта преступница.

За спиной послышалось мягкое падение тела и выстрел. На голову оглашенного посыпались сбитые ветки сосны. Он повернулся и увидел, что Чахотка валяется на снегу без сознания, а ремень ружья сполз с её плеча. Покачал головой и отправился осматривать деревья. Наверное, близко была река, потому что очень скоро на глаза попалась ива. Оглашенный вытащил из ножен Чахотки нож и настрогал в котелок ивовой коры. Собрал костерок, засыпал кору снегом и сварил крепкий отвар. Сунул хозяйский нож на место, отлил целебное варево в кружку и, дуя на ложку, стал вливать его в оскаленный рот болящей. Он вспоминал: «Когда-то в другой жизни старенькая добрая женщина ивой все хвори снимала: и лихорадку, и боль, и перебои в сердце, и нагноение по всем частям тела. Туберкулёзнице ива что мёртвому припарка, но, может, Чахотке полегчает».

Он очень удивился, что так и произошло. Хозяйка задышала уже без стонов и всхлипов в грудной клетке. А вскоре пришла в себя. Ещё не открыв глаза, ощупала ружьё, топор, нож. Пошарила у себя за пазухой. Оглашенный помог ей усесться. Чахотка долго вглядывалась в его лицо, застывшее с тупой неизменной улыбкой, а потом еле прошептала:

— Я всё… равно… тебя убью…

Над ней под искристыми звёздами и выплывающей маслянисто-жёлтой луной стоял огромный худой человек. И в его глазах не было смысла. И в улыбке почти чёрных губ, обнажавших крупные зубы, тоже не было смысла. Чахотка почему-то скривилась, словно захотела заплакать, но быстро справилась со своей слабостью. Она не перестала вести оглашенного под прицелом, но хотя бы заговорила со смертником.

— Тут протекает Мшанка. Паршивая, мелкая речонка. Но здесь, под крутым берегом, омут. В девках я с подружками туда ныряла. Страшно было, когда под тёплой водой тебя будто холодными руками ухватят и куда-то поволокут. Зато весело потом на берег выбраться. Подружка моя, Олька, однажды не выплыла. Только руки над водой вскинула и крикнула что-то. Я ей не помогла, за себя испугалась. Зато сейчас я её подниму. И ты рядом стой, — велела Чахотка.

Она первой съехала по берегу на снежные заносы тёмного льда. Оглашенный скользнул за ней. Чахотка снова разделась до рубахи, вытащила из одежды нож, который раньше назвала юкагирским, и вспорола себе запястье. Заливая кровью круг на чистом от снега льду, запела песню, которую оглашенный слышал на заимке раньше… когда ещё не был смертником.

Через некоторое время в темноте подо льдом что-то изменилось, вроде как поднялась со дна тина. И из этой тины показался детский скелетик.

— Покажи мне, Ольга, куда пошла такая же нелюдь, как вот этот?

И Чахотка указала на оглашенного. Скелетик стал опускаться вниз, в свой мир смертного покоя. Однако кости, теряя фаланги пальцев, которые, отломившись, тонули в мути, указали вперёд. Скоро лёд стал прежним.

Чахотка стала одеваться, приговаривая: «Вот и ладненько. Негодной ты была подругой, Олька, трусливой и трепливой. Но спасибо и на этом». Хозяйка прикрикнула на оглашенного: «Чего встал-то? Вперёд, к лесу пошли!» Оглашенный молча повернул в противоположную сторону. Хозяйка взгрела его киркой, заорала, что пристрелит тут же. А потом замолчала, двинулась следом.

— Ты считаешь, что Ольга обманула меня? Сохранила обиду, что я ей не помогла и даже никому не сказала, где она нашла свою смерть?

Оглашенный шагал к замерзшему болоту со стеблями обледеневшего рогоза. Он ещё не был в силах хоть что-то сказать хозяйке. Смертник оглядел болото, склонился над крупной кочкой. Взял из рук хозяйки кирку и ударил. Сталь отлетела от кочки, как от камня.

— Идиот, лом возьми. Снизу бей, — посоветовала Чахотка.

Оглашенный долбил и долбил кочку, без усталости и перерыва. Чахотка потеряла терпение, из её рта посыпались такие слова, которые не всегда услышишь от мужчины, не то что от женщины. Наконец лом ударил в камень. Оглашенный вывернул его. В гнезде, образованном камнем, оказалась мешковина, а в ней — кожаный мешок. Смертник отошёл подальше, чтобы хозяйка насладилась находкой. А она громким шёпотом восторгалась:

— Отборный шлих! Без песка, только чешуйки и мелкие самородки. Глянь, остолоп, а это-то каков! Сантиметров пять! Ну, молодец Чича… Или не Чича… Нам ведь не узнать, чья это нычка.

Оглашенного совершенно не интересовал схрон наворованного у государства металла. В голове у него крутились обрывки событий, которые привели его в дом Изотыча и Чахотки. А она вошла в раж. Признавая превосходство оглашенного в деле поиска, заставляла бороздить снежные просторы вокруг Мшанки. А сама теряла разум и силы. Её глаза ввалились, щёки зажглись кирпично-красным румянцем. После приступов кашля она сплёвывала на снег красные сгустки. А однажды вечером не смогла подняться с брезента и спросила кого-то: «Это конец?»

Оглашенный нашёл вытаявшие из-под снега кустики брусники, надрал коры ивы и целыми днями грел в кострах камни, которыми обкладывал больную на ночь. Каждое утро он пытался отойти от их логова на поиски схронов и возвращался на просьбу, с каждым разом всё более жалобную — «останься». У них было уже четыре схрона из шести, но Чахотка почему-то не гнала его на поиски других. Взамен его заботы она рассказывала ему забавные истории о себе.

— А ты знаешь, что меня чахоткой маманя наградила? Она была вольнонаёмной. Отец и не подозревал, что она беременная. Однажды явился с дежурства, а дома среди красных простыней кусок мяса. А жены нет. Мясо пищит, ручки-ножки трясутся. На седьмом месяце я родилась, в отцовской шапке жила. Зэчка-юкагирка меня горячими бутылочками отогревала. Мамку свою больше не увидела. Отец в погоню бросился. Может, не нашёл, может, грохнул.

— Я три месяца протянула на козьем молоке, подыхать стала. Юкагирка отцу сказала: каждый вечер давай ей по половине ложки крови любого животного, которого сам убьёшь. И к году я так оправилась, что полуслепая юкагирка за мной уследить не могла. С трёх лет сама в лесу гуляла. Отец драл ремнём, а я всё равно убегала. А когда батя отдал меня в садик круглосуточный, болезнь вернулась. Так и живу теперь: не то на этом свете, не то на том.

— Я по сути своей охотница. Риск уважаю. Мне дармового счастья, свободы, или любви там, или фарту не нужно. Лишь то, что сама взять смогу. Знаешь, сколько раз из-за меня мужики голову теряли? Золото-бриллианты обещали? Даже стрелялись. А мне нужен такой, за которого я сама в руки ружьё возьму и на смерть пойду.

Больная отвлекалась, восхищаясь собой, и не замечала, что оглашенный стоял возле неё без обычной улыбки. Он думал: «А где же другие люди в твоём мире, охотница? И многое ли ты взяла к своим двадцати пяти-тридцати годам?» Нельзя сказать, что оглашенный ненавидел свою хозяйку. Он понимал: Чахотка ни ему, ни другим не нужна.

А суть натуры человека, по-видимому, отражается и на его судьбе. Однажды хозяйки не стало по-северному банально и просто. На стоянку искателей схронов вышел медведь-шатун. Он уже дважды попробовал человечины, но не насытился: спрятанные останки растащили росомахи, волки и лисы-воровки. И чутьё гнало его дальше — туда, где таскаются по земле те, за кем съеденные охотились.

Оглашенный в это время был в отлучке, потому что требовалось найти ещё две «Чичины нычки». Чахотка не хотела его отпускать, говорила, что с бати и с Георгиевича и того, что есть, достаточно. Увещевала тем, что попробует выпрямить его голову. И убивать не станет. Это она так просто, по злобе говорила. Смотрела на него глазами, которые из серых стали голубыми, как мартовское небо. Оглашенный уже научился произносить кое-какие слова. Но сказать Чахотке в ответ, что ворованное следует возвращать сполна, не захотел. Зачем лишний раз казнить умирающую, которая тешит себя мнимым превосходством над всеми людьми?

— Оглашенный… — позвала его напоследок Чахотка.

Он остановился, но не обернулся.

— Ты добрый, оглашенный.

Это были последние Чахоткины слова.

В тот раз пришлось два раза разбрасывать бурелом. И золота в каждом кожаном мешке было меньше. Зато в последнем он нашёл наконец отгадку, чем была чёрная загогулина. Зубом головы с мужской кулак величиной. Эта башка тоже была покрыта чёрным матовым лаком. Страшной, как смертный грех: с покатым лбом, крохотными глазами в опухших веках, с громадной пастью с торчавшими из неё зубами. Оглашенный вставил обломок, но он не захотел держаться на месте. Пришлось всю голову обмотать шнурком.

Оглашенный заторопился назад, в логово. Он решил показать башку Чахотке. Она точно должна знать кое-что про эту голову.

Но на подходе к стоянке возле сосны, выросшей между двух камней, с наветренной стороны ноздри резанул запах зверя. А ещё крови. Медведь уволок куда-то тело несчастной Кати. Ясное дело, проквасит под ветками и сожрёт. Оглашенному было некогда отыскивать и собирать воедино тело погибшей. А вот юкагирский нож, которым Чахотка обороняла свою жизнь, он поднял.

До Бодайбо два дня пути. А там ему предстоит завершить первую часть пути, начатого в декабре тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года.

***

В начале апреля в Первое отделение милиции города Бодайбо, расположенное около центрального рынка, вошёл высокий, очень худой человек с изуродованным, как бы перекошенным лицом. На нём было старенькое, но ещё приличное пальто. А в руках он держал фанерный ящик. В таких на почте отправляют посылки. Народу было много, все шумели, то жалуясь на кражи или обидчиков, то выясняя, кто за кем занимал очередь. Мужчина спросил крайнего и встал у стены, но ящик из рук не выпустил. Лавки-то были все заняты. Потом он от скуки принялся читать объявления на стенах, долго простоял перед стендом «Внимание! Розыск!» Кто-нибудь внимательный заметил бы, что мужчину очень заинтересовал снимок разыскиваемого в милицейской форме.

Дежурный за стеклом, молоденький лейтенант, сердито и нетерпеливо принимал заявления от потерпевших. Кого-то отправлял переписывать их, с кем-то просто беседовал, а потом выпроваживал, кому-то указывал на список работников с часами личного приёма. А мужчина с ящиком послонялся по маленькому отделению, постоял то у одной стены, то у другой. Но так ни с кем из публики и не заговорил. Через два часа подошла его очередь. Он поставил перед дежурным лейтенантом ящик, загородив своё лицо, и сказал тихо, гнусавя и неправильно произнося слова:

— Хочу сдать золото, наворованное на прииске Артёмовском.

Лейтенантик открыл было рот, чтобы назвать другое ведомство, но снял телефонную трубку со словами: «Подождите минуточку». Однако странное дело, телефон не работал, сколько ни пытался лейтенант нажать пальцем на рычажок. Тогда он сказал:

— Не уходите, сейчас я приду с начальством.

Закрыл окошко и бросился из дежурки по коридору.

Когда появилось несколько милиционеров разных чинов, мужчины уже в приёмной не было. А на стене вокруг резиновой нашлёпки с телефонной разводкой торчали обрезанные провода.

— Тревожную кнопку нужно было нажимать, идиот! — вызверился человек с полковничьими погонами.

Лейтенант покраснел, как нашкодивший мальчика, опустил глаза и прикусил губу.

А у мужчины в старом, но приличном пальто было ещё много дел. Он купил в кассе билет на автобус, чтобы потом пассажирским поездом отправиться на запад. Ему нужно было срочно попасть на станцию Вирга. А затем найти заимку, опустевшую после ареста хозяина. Проверить, уцелели ли документы на имя Лузгина Тимофея Алексеевича под досками в чулане. Если постарались серые лесные разбойницы, то следовало подумать о новых бумагах, с которыми можно двинуться на север. Ведь именно туда откочевал с началом весны маленький народ юкагиров. Перед ним у Лузгина должок: нужно было вернуть страшненькую голову их божка, крашенную в чёрный цвет. И ритуальный нож, рукоятку которого украшала такая же голова, только совсем маленькая.

А уж потом… Если повезёт, хорошо было бы узнать о судьбе ребятишек, которых бросила кукушка-мать в поезде. Если удастся найти хоть одного и помочь чем-нибудь, то мужчина сможет возразить Сиплому, что он не такой, как уголовник, который постоянно являлся ему в снах. Лузгин — добрый человек.