Однажды в следующей жизни

Глава 1

Я проснулась от песни тибетской чаши. Лежу внутри нее, оттого звук глуше чем положено. Это мое тело мешает чаше звучать. Невыносимо чешется хвост, словно у меня завелись блохи. И вот опять кто-то ударил по краю чаши, и она загудела, запела низким голосом сухого дерева. Стоп! Какая чаша? И от чего так чешется хвост?

– Ярыгина! Твою дивизию. Просыпайся! Весна пришла! – хриплый мужской голос голосил где-то внизу.

Ярыгина. Ярыгина. Ярыгина. Да это я Ярыгина! Что кому-то от меня надо? И почему так чешется хвост? Открываю глаза и сквозь дыры в шторах вижу золотистые лучики солнца. Почему у меня дырявые шторы? Потягиваюсь и слышу шорох сухой листвы. Где я? Резко сажусь, и солнце бьет по глазам. Жмурюсь. Слышу маты внизу. Узнаю матерящегося. Память начинает медленно открывать файлы на компьютере моего мозга – я гигантская белка, мы в этой реальности около полугода, и, когда я впадала в спячку, нас было четверо.

– Ярыгина! Твою дивизию. Боцман свалил, – прилетела новость снизу.

Опаньки. Приплыли. Эта хитрожопая падла таки нашла выход. А может его кто-то сожрал?

Я сижу в дупле среди сухой листвы, смотрю на синее небо и чешу хвост. У меня точно завелись блохи. А может это авитаминоз, сухость кожи, дерматит, крапивница, аллергия на сухую листву? Что еще может быть с хвостом у белки?

– Ярыгина!

– Да заткнись, Масик, я думаю, – прокашляла я, выглянув из дупла.

Масик из рыжего стал линяло-серым. Хвост облезлым придатком лежит на земле, уши вообще лысые. Кошмар! Интересно, как я сейчас выгляжу? Вытягиваю вперед лапы – шерсть слегка примята, рассматриваю пальцы с длинными черными когтями. Эх, когда-то мне на пальчики надевали кольца, бывало, что и с брильянтами, а сейчас одна радость – не надо постоянно делать маникюр. Других самок поблизости нет – я вне конкуренции. Потягиваюсь. Пить хочется. В туалет хочется. И жрать. Но сперва в туалет.

– Ловлю! Ловлю! – мечется внизу Масик, наблюдая мой спуск.

Придурок. Если я на него упаду, то гуманнее его будет забить и съесть. Врача у нас нет, мы его потеряли во время четвертого перемещения. Чертовые перемещения. Пока мы метались по временным порталам, теряя людей, мутации искажали наши тела. Объяснить, что с нами происходит, никто не мог – ученые погибли первыми.

Какая вкусная вода. Лакаю из ручья ледяную воду. Мне бы помыться, хвост дико чешется, но температура воды дискомфортная. Надо попробовать вымыть хвост.

– Ярыгина, мы будем размножаться? – Масик погладил меня по спине.

– Что я тебе в прошлый раз ответила? – оборачиваюсь к линялой белке-переростку.

– Понял. Ты еще не передумала, – вздохнул мой собрат по несчастью.

Масика зовут Максим. Максим Коновальцев. Мы с ним тупая военизированная охрана при гениальных ученых. Максима выперли из армии за идиотизм, а меня за красоту – ровные длинные ноги, третий размер груди и лицо, блокирующее у мужчин способность мыслить, как говорил директор института, нанимая меня на работу в охрану. Лучше бы я вышла замуж, родила ребенка и шубу держала в шкафу, а не носила на себе в виде шкуры. Черт, как же достал этот чешущийся хвост.

Третий в нашей команде – Француз. Им в последний момент заменили какого-то пожилого ботаника. Француз тоже ботаник. Без него мы бы здесь не выжили. Он находит нам подножный корм, что-то пытается готовить, делает запасы. Добрый хороший парень. У него всего один недостаток – он говорит только на своем родном амурном языке.

Четвертый – Боцман. Контуженая хитрожопая падла. Морской котик от Министерства обороны. Складывается впечатление, что в экспедицию собрали отбросов общества. Но это не так. Боцмана контузило уже при перемещении. Два раза. По идее, мы с Масиком должны подчиняться Боцману, но как подчиняться чуваку, который внешним видом и повадками напоминает шизоидную белочку из белой горячки.

– Ну, рассказывай, – киваю Масику, опуская хвост в холодную воду ручья. Холодно, конечно, зато не чешется.

– Да нечего рассказывать, – развел лапы в стороны Масик. – Проснулся. Его нет. Разбудил Француза. Оббежал нашу территорию. Сожрал то, что принес Француз из схорона. Второй раз оббежал территорию. И тут меня придавило. Понял, что все жрать было нельзя. Взял техническую паузу, и понял, что в туалет долго никто не ходил. Может он свалил еще до спячки. Кстати, ты не знаешь – сколько времени прошло? И почему мы впали в спячку, а он нет?

– А ты все обыскал? Может он, как и я, себе дупло нашел? Что Француз говорит? Запасы никто не тронул?

– Ярыгина, ты тупая? Француз говорит только по-французски, а на нашем он только ругается.

Мимо нас пролетела бабочка. Крылья сложные, полет дерганый, зигзагами. Словно цветок летит. А может это и есть цветок. Француз при виде этих цветочных бабочек замирает, что-то лопочет на своем. Восхищается. Помню, одна перед нашей спячкой пролетала, так у нее крылья были, словно границы у них не было. Она будто в пространстве растворялась этими крыльями. Масик как-то сожрал такую бабочку. Технических пауз у него было, как он говорит, как у портового грузчика матов. Бабочка зигзагом продефилировала мимо нас и пропетляла к черному дереву. А я смотрю на нее, словно важнее ничего нет, встаю и начинаю за ней идти. Она к черному дереву подлетела. Странное такое дерево – не любим мы его, от него голова болит. Залетела за него, а с другой стороны не вылетела. Я в сторону отклонилась, может она строго по курсу в зоне невидимости за деревом полетела. Так нет. Нет нигде бабочки.

И тут мне Масик на хвост и наступил. Не люблю я этот хвост, конечно, но это не значит, что по нему надо ходить. Разворачиваюсь и отвешиваю Масику оплеуху.

– Ты чо дерешься, припадочная?! Чо дерешься? – отскочил на пару метров Масик, едва удержавшись на ногах.

Я подобрала свой мокрый хвост, встряхнула его и пошла к черному дереву. Обхожу его и вдруг… Там, где я должна была увидеть Масика, стоит Боцман. В лапах держит что-то большое и сильно воняющее. А деревья вокруг чужие. Это не тот лес, где мы жили последнее время.

– Ярыгина, – заплакал Боцман и пошел ко мне.

Я его аккуратно за лапу взяла, развернулась и обошла черное дерево в обратной последовательности. Масик сидел там, куда его отбросило оплеухой. Увидев меня с Боцманом, протер глаза, выдернул из лапы несколько шерстинок, матюкнулся и большими прыжками, как настоящая белка, ускакал к нашему лагерю.

Француз долго нюхал принесенное Боцманом крыло, раскладывал его на земле, возводил лапы к небесам и о чем-то просил своего бога. Но боженька, видать, как и мы – французский понимал плохо.

Боцман плакал, грыз корешки, выданные ему Французом, пил воду и оглядывался по сторонам.

– Я уснуть не мог, – прошептал он, вспоминая. – Вы все спите так мирно. Холод вокруг собачий, а я не могу. Видать, я белка другого вида, чем вы, – шмыгнул носом Боцман. – Я встал и пошел. Обошел дерево и тут меня атаковал какой-то птеродактиль. Я обратно за дерево, а он атакует, и я не могу от него нигде спрятаться. Крупная птица, мощная. Я извернулся и камнем в него запустил, а он как заорет. Как он орал! – стал раскачиваться Боцман, входя в экстаз. – Последний раз на меня так старшина орал, когда я еще салагой был. Вы слышали как орет павлин? – обвел нас затравленным взглядом Боцман. – Так же мерзко, только раз в десять громче. И вот орет он голосом старшины, а тут на нас выпрыгивает какой-то динозавр и одним махом у этого крикуна откусывает голову. Я слышал как хрустят кости черепа, – сглотнул ком ужаса Боцман. – Потом это чудовище выплюнуло голову и начало терзать тело птицы. Я стоял, боясь пошевелиться. И вот очередной раз, когда мощные зубы отрывали очередной кусок мяса, его желтый глаз оказался напротив меня. Он смотрел на меня, жевал, а я стоял. Он съел почти все тело. Отрыгнул крупную кость и ушел. А я еще долго стоял, боясь пошевелиться.

Боцман впился зубами в корешок и засмоктал его как младенец соску. Француз развел костер, острым камнем отсек от крыла полоски кожи, намотал их на деревянные палочки и поставил над костром запекаться.

Как же чешется этот чертов хвост! Трудно соображать, когда мама родила тебя красавицей, а не умницей, но соображать надо. В предпоследнее перемещение мы оказались на отмели среди океана. А до этого куда нас только не заносило. Хуже всего были пещеры. Там мы мутировали в гигантских крыс, потеряли сразу пятерых, преодолели брезгливость – научились жрать червей, личинок, слизней и летучих мышей. Сколько бы мы не метались по подземелью, на поверхность мы так и не вышли. Но зато нашли переход, и нас выбросило в океан. Даже вспоминать об этом не хочу. И вот Боцман нашел следующий переход, а в нем динозавры. Динозавры это мясо! Но мы намного мельче! Динозавров нам не одолеть. Может, стоит сидеть на этом острове до скончания своих дней?

– Надо собираться, – решил Масик, пробуя на вкус крыло птеродактиля. – Там мясо.

– Масик, это мы для них мясо.

– У нас интеллект, Ярыгина. Мы победим. Попробуй эту птицу, – Масик протянул мне надкушенное мясо. – Я за ней в преисподнюю пойду. Давайте проголосуем. Француз не в счет, он все равно как овощ. Кто за то, чтобы пойти к динозаврам? – Масик поднял лапу.

Я впилась зубами в мясо. Твою дивизию, как это вкусно!

– Масик, давай спокойно поедим. Боцман успокоится. Ты не видишь, что он напуган? Он сейчас не может адекватно соображать.

Боцман медитативно покачивался, сидя на заваленном нами дереве. Черт его знает, сколько он там пробыл. Может он все это время не спал. Как так получилось, что я его нашла? Раньше переходы не работали в обе стороны. Нельзя было войти в ту реальность, осмотреться и выйти из нее. Мы проходили, и переход захлопывался, надо было искать следующий. Почему в этот раз получилось по-другому? Потому, что мы не все по нему перешли? Наверное. А это значит, что один может остаться в этой реальности, второй стоять на входе, а остальные – обследовать новую реальность и, если она нам не подходит, то искать следующую. А что если переход всего один и мы не можем так юлить? Что если надо так и ходить толпой из комнаты в комнату, читая считалку про десять негритят? И так до одного оставшегося и он в итоге тоже должен погибнуть. А что если не было никакой экспедиции с учеными и мы не переходили по времени в другую временную реальность? Просто на определенной стадии исследования нас оставили подключенными к их умным машинам, и теперь они наблюдают за нами как за лабораторными мышами? Или за мной. Может, только я тут путешествую, и мне только кажется, что у меня есть хвост и он чешется.

Француз распределил на всех готовое мясо. Опять нарезал вонючее крыло на тонкие полосы и поставил жариться. Жареное мясо уже не воняет. Наверно дело в термической обработке, или в измельченных кореньях, щедро посыпанных на крыло птеродактиля. Я совсем не помню Француза в человеческом облике. Тихий, незаметный, занятный своим делом. Уже то, что он единственный ученый, который выжил с тремя военными, делает его в моих глазах если не героем, то весьма неординарной личностью. Да без него мы бы пропали. Обожрались бы чего-нибудь и все. Экспедиция погибла от диареи – оригинальная концовка.

– Француз, помощь нужна? – спрашиваю нашего повара.

– Хрм, – замотал головой Француз и его уши смешно задвигались. Многие наши слова он уже понимает.

Масик доел свое мясо и покосился на наши с Боцманом порции. Боцман к еде так и не притронулся. Он покачивается с корешком в зубах, словно вкуснее ничего нет. И вдруг я понимаю, что у корешка галлюциногенные свойства, что-то одурманивающее или успокаивающее. Как спросить у иностранца про глюки?

– Француз, ты ему что-то для кайфа дал? – изображаю укол в вену.

– Уи, – кивает головой наш иностранец.

Значит – да. Да. Хорошо быть ботаником – в любой временной реальности найдешь, что пожрать и чем развлечься. Жаль, самогон нам не выгнать.

– Ярыгина, отдай мне порцию Боцмана, он на сегодня уже все, – Масик страшно скривил рожу и закатил глаза.

Я отдала ему две палочки с мясом, одну свою и одну Боцмана. Знаю, что когда Боцман отойдет, то будет жрать все, что найдет.

…

Все утро у меня ушло на то, чтобы объяснить Французу, что произошло с Боцманом и куда хочет пойти Масик. Разобравшись в ситуации, Француз послал Масика на три буквы. Именно это заклинание вывело Боцмана из транса.

– Масик, послушай меня как человека, старшего тебя по званию, – обратился к Масику Боцман.

– И что ты можешь мне рассказать после двух контузий? – задал свой любимый вопрос Масик. – По твоим рассказам ты пробыл там один день, а крыла у птеродактиля два. Где второе крыло и почему воняет это? Да ты там спокойно жил. Жрал второе крыло. Жрал долго, пока это не пропало. А потом тебя за этой хитрожопостью застукала Ярыгина, и ты такой жертва обстоятельств – при мне сожрали птичку! Ай-яй, как жалко! Ой-ой, как страшно! Я тоже мяса хочу! – заорал на весь лес Масик. – Здесь дичи нет! Никакой! Только ягоды и корешки от французского шефа. У меня секс последний раз был за два дня до этой гребаной экспедиции. Мне даже Ярыгина не дает! У меня уровень тестостерона упал, – заскулил Масик.

– А если Ярыгина тебе даст, ты не пойдешь за черное дерево? – спросил Боцман.

Я встала, отвесила оплеуху Боцману и пошла к ручью, мыть чешущийся хвост. По пути отвесила оплеуху еще и Масику. И, все-таки, мясо это очень хорошо. Что если Масик по переходу войдет в ту реальность с динозаврами, найдет мясо и притащит сюда к нам. А я в это время буду стоять на границе двух реальностей, чтобы вытащить Масика, как я вытащила тогда Боцмана. Надо попробовать так сделать.

…

Боцман был против этой идеи. Француз нарезал остатки кожи на тонкие полоски, сплел из них веревку и привязал на конец деревяшки подходящий камень, получился молот. Он и раньше пытался его соорудить, но лианы, которые он использовал в качестве крепежа, были ненадежны. Вообще Француз среди нас четверых оказался самым приспособленным к выживанию в диких условиях. Хорошо, что им заменили какого-то ботаника.

Масик зашел за дерево и оглянулся. Я стояла в двух шагах от него.

– Не передумал? – спрашиваю у него.

– Нет, – нервно рассмеялся Масик и отвернулся от меня. – Я вижу другую реальность.

Он обхватил молот двумя лапами и шагнул вперед, линяло-серый хвост последовал за ним. Для меня он просто растаял. Я оглянулась. За моей спиной стоял Француз. Лапы сложены на груди, взгляд внимательный. Он не простой ботаник. Вот стопудово какой-нибудь французский шпион или выходец из Иностранного легиона. Его диплом и научные работы никто в последний момент не проверял. Человека заменили и все. Француз коротко кивнул мне и я, сделав два шага вперед, стала на место Масика.

Это была не та реальность, из которой я вытащила Боцмана. Лес был другой. Там были джунгли, а здесь высокий хвойный лес. И, главное, нигде не было видно Масика!

– Максим! – заорала я в ту реальность, немного наклонившись вперед.

И меня потянуло туда, словно включился гигантский пылесос.

– Ярррыгина! – кто-то звал меня сзади.

Но меня тянуло со страшной силой. Я ухватилась за черное дерево, мои лапы скребли когтями по стволу, оставляя на нем шрамы. Внезапно меня больно дернули за хвост. Еще раз. И боль вдруг стала постоянной. Меня тянули обратно за мой чертов хвост. Казалось, что из меня пытаются выдернуть позвоночник. Я орала от боли. Что-то рвалось внутри меня. Лишь бы с меня живой не содрали шкуру. Резкий рывок…

…

Я очнулась от холода. Француз положил меня в ледяной ручей, удерживая на поверхности верхнюю часть тела. Я задрожала, дернулась, и боль в районе начала хвоста вернулась. Так хочется плакать. А кто мне мешает это сделать? Я уже не в армии, и я даже не охрана. Единственный выживший ученый сам способен охранять кого угодно. Я заплакала, а он вытащил меня на поверхность, взял в лапы и понес к нашему убежищу.

Я грызу корень и жду, когда меня накроет волна галлюцинаций, чтоб не чувствовать эту боль. Боцман что-то рассказывает, а Француз… он точит камень об камень, заостряя и без того острый каменный нож. Что он собирается делать?

– Ты меня слушаешь, Ярыгина? – гаркнул Боцман. Я вздрогнула и закивала головой. – И вот когда он тебя выдернул, вместе с тобой вылетела птица. Я слежу за ней, слежу. Она там сидит, – Боцман развернулся и показал на дерево с дуплом, в котором я зимовала.

Я лежу в ворохе мха и прошлогодней листвы, мне больно двигаться, но я прекращаю грызть корень и приподнимаюсь, чтоб посмотреть на птицу. На ветке сидит нечто удивительное, размером и внешним видом напоминающее голубя. Красивая птица. Яркая. По цвету как бабочка, залетевшая за черное дерево и показавшая мне путь в переход. Боцман, странно передвигаясь боком, подкрадывается ко мне. Да, жаль мужика – две контузии, динозавры, галлюциногенный корень все это отразилось на его поведении. Я так поняла, что спас меня Француз, а Боцман за птичкой наблюдал. И тут этот контуженый тянет ко мне свою лапку. Гладит по голове, чешет мне за ушком. Ну, надо же. Какие нежности. Прикрываю глаза, а этот мудак выхватывает у меня корень и сваливает со скоростью диареи.

– Боцман! – ору ему в след. – Падла хитрожопая! Кайфолов корешковый!

Вскакиваю на задние лапы. О, я могу стоять. Мне больно, но я не инвалид, позвоночник цел. Вот только хвост. Я не могу им больше двигать. Я не чувствую его. Зато я чувствую сильную боль в том месте, где он начинается.

Француз мне выдал еще один корешок, который оказался сильнее того, что спер Боцман. Я почти не чувствовала боль в тот момент, когда Француз отсек мне мой хвост. Я вообще плохо помню следующие несколько дней. Помню, что Француз ухаживал за мной. Ударил пришедшего с повинной Боцмана. Помню, что он мне что-то рассказывал на своем амурном, согревая ночами. Мне кажется, что я его понимала.

…

Что-то изменилось в окружающем мире. Со стороны черного дерева дует ветер. Усиливается с каждым часом, словно скоро начнется буря. Если прислушаться, то где-то вдалеке можно услышать отзвуки войны. Это не природные звуки. Это война, сметающая все на своем пути. Тревожно.

Птица курлычет, отлетает на расстояние и возвращается, словно зовет за собой. Это все неспроста. Надо идти. Нас осталось трое негритят. Трое из пятнадцати. Я хочу заглянуть за черное дерево, но Француз не пускает меня. Ну, да, у меня же теперь нет хвоста. Как меня вытягивать, случись что? Прошу заглянуть Боцмана, но он к черному дереву и близко не подходит. Нас осталось трое.

И мы пошли. Француз шел за птицей и вел за собой меня, крепко удерживая за лапу. Сзади плелся Боцман, причитая, что мы не взяли с собой запасы француза.

– Ярыгина, куда вы претесь? Мы же на острове, Ярыгина.

– Боцман, помнишь, где мы были до этого острова? – неожиданно осенило меня. – В океане на отмели. Если сейчас птица приведет нас к отмели, то, возможно, мы должны будем пройти все реальности, в которых мы побывали на пути сюда. Но это не точно, Боцман.

– Я не пойду в подземелье! – заорал Боцман. – Буря пройдет, ветер утихнет, все образуется, Ярыгина. Давай вернемся. Ты же хотела прожить здесь до старости. У Француза там запасы остались, корешки. Он научит нас искать еду. Пойдем назад, Ярыгина.

Мы вышли на берег, и птица полетела над водой, удаляясь от земли. Француз смело ступил в воду и повел меня за собой. Я боялась, что мы утонем, но воды все время было по колено. Мы отошли уже на некоторое расстояние, и я обернулась. Боцман стоял на берегу. Деревья за его спиной качало от сильного ветра. По идее, должны подняться и волны, но мы уже в другой реальности, а здесь прекрасная погода.

– Придурок, – выругался на Боцмана Француз обернувшись.

Мы шли изматывающе долго. Француз верил птице, а я верила ему. Питьевой воды нет. Еды нет. И не хочется. Я пару раз оборачивалась, остров становился все меньше. В третий раз он исчез совсем, а впереди появилась маленькая черная точка, выросшая со временем в огромную скалу. Мы попробовали ее обойти, но отмель вела только в эту точку. На скале сидела птица. Так мы попали в пещеру. В этот раз нам было легко – мы шли за проводником. Я касалась тела Француза и понимала, что он опять мутирует. Судя по боли в моем теле, этот процесс происходил и у меня. Жаль, что Француз не прихватил с собой галлюциногенов. Периодически себя ощупываю и понимаю, что превращаюсь в обезьяну. Это расстраивает. Но ко мне вернулась моя красивая грудь. Это радует. Неожиданно мы вышли из пещеры, и попали в джунгли. Смотрю на Француза и понимаю, что он очень даже ничего. Лицо красивое, плечи, руки и… Черт побери. Надо чем-то прикрыться. Он так откровенно таращится на мою грудь. А как я выгляжу? Бросив его руку, я пошла искать, во что посмотреться.

Ручей в одном месте собирался в маленькую заводь. Я заглянула в воду. Слава богу, я человек. Шерсть на теле и местами на лице я переживу, но быть обезьяной рядом с таким интересным мужчиной мне бы не хотелось.

Птица упорно звала нас дальше. И мы пошли. Я боялась, что нам придется вернуться через все измерения, что мы прошли, но к счастью, мои страхи не оправдались. Только я расслабилась, как на нашем пути стала пустыня. Француз из крупных листьев соорудил нам подобие защиты, чтобы мы не обгорели. Странный он как мужчина. Наши мужики на меня бы уже набросились, а этот хоть и хочет, но не подкатывает. Я уж было подумала, что он гей, но его компас четко говорил, что он нужной мне ориентации.

В пустыне листья высохли быстро, превратившись в хрупкий гербарий. И вот мы опять голые, но, что очень странно, от жажды не умираем. Может, я все еще грызу корешок, данный мне французом? Но боль в теле такая реальная. Вспомнила свой чешущийся хвост. Рассмеялась.

– Что? – неожиданно спросил француз.

– Да, так, – отмахнулась я. У него в лексиконе появилось новое слово.

Птица все звала за собой, и мы шли. Птица ведь не самоубийца, она не полетит туда, где ее ждет смерть. Значит, этот перелет она сможет преодолеть, а значит, сможем и мы. Француз старался идти так, чтобы защищать меня от палящего солнца. Он уже был красный от ожогов как вареный рак. Я тоже обгорела, но не так сильно. Шерсть с меня начала интенсивно сыпаться.

– Оазис, – показал вдаль Француз.

Это хорошо. Лишь бы не мираж.

Мы дошли.

Я не верила своим глазам. Среди пустыни был райский сад. Мы смеялись от счастья. Пили воду. Мылись. Француз нашел какой-то плод и начал нежно натирать его мякотью мое тело. Я отобрала у него плод и ушла к воде. Мы еще не вернулись в наше время, средств контрацепции у меня нет, а делать переходы, будучи беременной, я не дура. Смотрюсь в свое отражение в воде – красавица. Не скажу, что такая же как и была, но спасибо, вселенная, что сильно не покалечила.

– Мне нужна твоя помощь, – услышала я над ухом.

Обернулась. Француз. Странно. Он заговорил на русском.

– Да, конечно. Что надо сделать?

Он попросил натереть его спину, мою он сразу натер, а вот ему с такими плечами не везде удается дотянуться. Моя шерсть почти везде с тела слезла вместе с обгоревшей кожей, а у него на теле остался жесткий волос, как у очень волосатого мужчины. И хвост. Мой он обрубил, а вот его остался на месте и теперь он как бы случайно ластился по моим ногам.

– Почему ты не говорила, что знаешь французский язык? – задал мне вопрос Француз.

– Я не знаю французский. Это ты со мной на русском разговариваешь.

Француз обернулся и посмотрел мне в глаза. Стало страшно. Как это возможно? Переходы, иные реальности, ничто не влияло на язык.

– Птица исчезла. Это значит, что мы пришли по назначению. Ты понимаешь, что это значит, Ярыгина?

– Что? – по моему телу от страха пробежали мурашки.

– Это райский сад.

– Да? А мы с тобой Адам и Ева? Нет. Я не хочу. Давай узнаем у Боженьки – с какого дерева нельзя жрать фрукты и останемся здесь навсегда, – брови Француза от изумления поползли наверх. – Я не хочу, как там в Библии, в муках рожать детей своих, быть покорной мужу и вся эта ма-та-та. Я в армию пошла, чтобы меня замуж не уговаривали идти. Да ты подумай – если мы изменим эту легенду про Адама и Еву, то человечество не расплодится по планете и не засрет ее окончательно. Давай тихо жить в этом оазисе. Здесь не только корешки, вон смотри – все деревья в плодах. Надо только яблоки не трогать.

Неожиданно выпорхнула птица, приведшая нас сюда, и у меня екнуло сердце – опять надо идти. Да что же это такое. Француз встал, поднял меня, и мы уныло побрели за птицей.

На поляне сидели двое. Мужчина и женщина. Их лица были такими наивными, непосредственными. Они восхищались упавшим с дерева листком, пролетевшим жуком. Увидев птицу, замерли в восторге.

– А вот и настоящие Адам и Ева, – нахмурился Француз. – Как тебя зовут, Ярыгина?

– Лолита. Лола. Лола Ярыгина.

– А я Самуэль. Забавно, Лолита, что если изменить в наших именах по одной букве, то у меня выйдет имя хозяина ада, а у тебя его жены. Это ты соблазнишь Адама, а от меня Ева родит Каина. Это мы с тобой обучим знаниям эту наивную пару. Это нас проклянут их потомки.

– Я не хочу этого! Мы знаем историю и все изменим. Просто не будем к ним подходить и все.

– Пройдет год, Лилит, или два, а может, пройдут десятилетия, и ты заскучаешь. Сущность человеческая такова, что нам всегда мало. Посели нас в райском саду нам и там станет скучно, и мы захотим перемен.

– Давай убьем их. Давай что-то изменим. Нас, знающих будущее, не зря сюда притащили через весь этот ужас. Может это замысел Божий – все изменить. Давай хоть попытаемся, – заглянула я в глаза Самуэлю.

– Однажды в следующей жизни мы это сделаем, – улыбнулся мне в ответ Француз.

Птица на ветке заклокотала странным хохотом. Люди на поляне вздрогнули и заметили нас.

Рваная грелка. Конкурс: Сюрнонейм №17

http://www.leningrad.su/makod/index.php