Однажды в Сан-Джиминьяно

Глава 1

Маттео ди Кортези жил в 1300 году. Богатый купец из рода Кортези, он утопал в достатке на своей вилле у самого центра Сан-Джиминьяно. Но золото не лечило зависть. А жадность — тем более.

Он хотел башню. Выше, чем у проклятых Сальвуччи. Лучше, чем у высокомерных Ардингелли. И вложил в стройку почти всё своё состояние — лишь бы не стоять ниже этих выскочек.

Две семьи раздирали город на части, как псы одну кость.

Семья Сальвуччи — гвельфы, сторонники папы римского. Их ремесло — ростовщичество. Давали в долг бедным земледельцам, получали обратно втридорога. Недавно они отстроили две башни-близняшки — Торре Сальвуччи и Торре Миноре — на Пьяцца делле Эрбе. Две каменные иглы, которые кричали всему городу: «Нас двое. А вас — ноль».

Городские власти Сан-Джиминьяно приняли закон

«Запрещается строить частные башни выше городской башни Роньоза (51 метр)».

Семье Сальвуччи было насрать. Они сделали свои башни выше.

Семья Ардингелли — гибеллины, сторонники императора. Их деньги пахли шёлком и пряностями — торговали с Ломбардией и Востоком. Увидев башни Сальвуччи, они взбесились от зависти и возвели свои две — Торре дельи Ардингелли и Торре деи Пеллари — на западной стороне Пьяцца делла Чистерна. Два каменных монстра, грубых и суровых, соединённых подвесным мостом, как зубы одной челюсти.

А Маттео? Маттео кипел. Смотрел на эти башни каждый день и чувствовал, как желчь подступает к горлу.

Он договорился с лучшими мастерами из Виколо делл'Оро — Золотого переулка, где день и ночь стучали молоточки, превращая флорины в тончайшие листы сусального золота. Место для башни выбрали быстро: северная сторона Пьяцца делла Чистерна — в двух шагах от башен Ардингелли, чтобы они видели его превосходство каждый божий день.

Стройка закипела. Мастера старались изо всех сил, закладывали камень за камнем, выверяли каждый уровень. Сам Маттео не только спонсировал — он брался за инструменты, мозолил руки, таскал раствор, чтобы чувствовать: эта башня — его площадь

Вечер. Таверна.

Маттео сидел за деревянным столом вместе с семьёй — отец, мать, дочь, слуги за соседним столом. Пили вино, отмечали день рождения главы семейства. Свечи оплывали, на стёклах оседало тёплое дыхание праздника.

Отец поднял бокал — в который уже раз.

— Al giorno della nascita, padre.

Стук бокалов, смех, скрип половиц под ногами слуг. Кто-то подарил отцу небольшой кожаный кошелёк, кто-то — резную трубку. Пустяки, но сделанные от чистого сердца.

Маттео улыбался. Но думал о башне.

Утро. 13 марта 1310 года.

Маттео стоял перед своей башней и не верил глазам.

Тридцать пять метров.

Всё. Вложенные флорины, бессонные ночи, мозоли на руках — и тридцать пять жалких метров. Ниже башен Сальвуччи. Ниже башен Ардингелли.

Он окинул взглядом конструкцию. Портал в два яруса — мрачный проход, ведущий в Золотой переулок. Узкие окна-бойницы на каждом этаже — смотреть на врага, но не видеть неба. У подножия — колодец, выложенный тёмным камнем. Сама башня из белого известняка — скелетом торчала среди желтоватых домов. Прилегающий дворец — из более тёмного камня, как траурная оправа.

Рядом топтались строители, отводя глаза.

— Всё замечательно, — начал Маттео, и голос его звучал слишком ровно. — Но. Почему башня настолько низкая?

— Мы рассчитали, синьор. Если бы сделали выше — она бы рухнула. Пришлось сократить. Простите.

Маттео смотрел на них. Смотрел долго. Потом нагнулся, зачерпнул горсть пыли с земли и швырнул им в лица. Развернулся и ушёл, не оборачиваясь. Только нервный шёпот остался на площади:

— Diavolo. Cagna diavolo. Per cosa?

14 марта 1310 года. Три часа дня.

Солнце пекло так, что воздух над брусчаткой дрожал.

Маттео заперся в дальней комнате виллы — там, куда даже слуги заходили только с разрешения. На полу — начерченный углём круг. Внутри — странный символ, который он перерисовал из старой книги, пахнущей плесенью и железом.

Свечи горели в изголовье, в ногах, по углам. Их жирный, сладковатый запах смешивался с потом и ладаном, который Маттео втирал в мантию перед ритуалом.

Мантия тяжело лежала на плечах. Серебряное кольцо позвякивало о другие — указательный, безымянный. Он стоял посреди круга, перелистывая книгу с засаленными страницами, и бормотал. Из его шёпота можно было разобрать только одно:

— …огнедышащий маркиз…

– Он призывал. Кого — неизвестно.

Ничего не случилось. Свечи не погасли. Пол не задрожал. Только тень от его собственного тела медленно поползла по стене, когда солнце склонилось к закату.

Маттео выругался, ногой стёр круг, спрятал книгу под половицу.

— Чёрт. Ничего не вышло.

И пошёл обедать с семьёй.

Дни шли. Один. Второй. Третий

Почти.

17 марта. Полночь.

Маттео метался в постели. Сон не шёл — вместо него лезли в голову липкие, колючие мысли. Ворочался, сбивал простыни, смотрел в потолок.

В комнате было тихо. Гробовая тишина.

А потом — шорох. В углу.

Маттео замер. Он не мог повернуть голову, но краем глаза увидел: по стене бежала тень. Отделилась от стены. Встала.

Полностью чёрный силуэт. Без черт лица. Без глаз. Но очертания… напоминали Цезаря. Статуя, ожившая тьмой.

Тень подошла к кровати. Заговорила. Голос шёл не из горла — из щели между секундами. Грубый, как скрежет камня о камень.

— Маттео. Это ты меня вызвал? Для чего ты тратишь моё время, сучонок?

Маттео вскрикнул, вжавшись в подушку:

— Canga! Ты что такое?

— Не важно, что я. Говори, зачем звал.

Маттео сглотнул. Язык прилип к нёбу, но слова вырвались — хриплые, отчаянные:

— Я хочу быть выше всех в Сан-Джиминьяно. Выше Ардингелли. Выше Сальвуччи. Выше самого епископа.

Тень молчала. Потом протянула руку — точнее, то, что должно было быть рукой.

— Цена. Твоя подпись.

— Душа? — усмехнулся Маттео, хотя внутри всё оборвалось. — Ад — это горячо и больно, но хоть как-то.

Он не знал ещё, что ошибается.

Тень не дала чернил. Не дала пера. Просто провела ногтем по воздуху — и в пространстве повисла угольная линия, не падающая, не гаснущая.

— Кровь. Не из пальца. Глубже.

Маттео понял. Он прикусил язык — солёный, медный вкус хлынул в рот. Писал слюной с кровью на пустом листе, который тень держала перед ним. Буквы получались кривые, дрожащие.

Тень кивнула.

— Дай мне несколько дней.

И исчезла.

Без хлопка. Без дыма. Только пустая постель, прикушенный язык и мысль, пульсирующая в висках: «Мне приснился кошмар».

Маттео не спал всю ночь. Глаза горели, простыни промокли от пота. Только к утру веки отяжелели, и он провалился в чёрную, без снов, пустоту.

Утро. Сборы в дорогу.

Маттео встал затемно. В конюшне пахло сеном, лошадиным потом и старой кожей. Он похлопал по крупу свою лошадь Луну.

— Давай, дорогая. Я в тебя верю.

Пришпорил. Повозка с грузом покатилась на восток — через поля, луга, леса, реки. Луна шла на удивление ходко, будто кто-то подгонял её из темноты.

18 марта. Девять часов вечера. Бар «Ла Чистерна».

Внутри было шумно, тесно и пахло пролитым пивом, жареным мясом и потом. Семьи за дальними столами, влюблённые парочки у окна, и — конечно — пьяные ремесленники, которые уже успели разбить кружку и теперь орали песню.

Официанты перешёптывались, кивая в угол:

— Ты видел того парня? Выглядит stranamente.

— Чем-то напоминает Сп… спартанца…?

Договорить не успели — ремесленники начали буянить. Один вскочил, за ним другой.

Тот парень поднялся из-за столика. Оставил недопитый виски — янтарный, тяжелый. Подошёл к буянящим парням.

— Чего шумите? — голос холодный, как вода из горного ручья.

— А те чё надо, figlio di?!

— Чтобы вы заткнули свои пасти.

Самый крупный из ремесленников — двухметровый, с руками как брёвна — встал, пошатываясь. Замахнулся.

Мгновение — и он уже лежал на полу без сознания. Стол разлетелся о его харю

В баре воцарилась тишина.

Тот парень вернулся за свой столик, спокойно допил виски, рассчитался, оставил монет на погром и вышел.

Полночь. Пьяцца делла Чистерна.

пуста. Луна заливает камни молочным, больным светом. Город Площадь спит — только где-то лает собака да скрипит вывеска над закрытой лавкой.

Один человек стоит посреди площади.

Или не человек

Тёмная фигура с очертаниями Цезаря. Бесшумная. Тяжёлая. Она смотрит на недостроенную башню Маттео — жалкие тридцать пять метров, торчащие, как обломанный зуб.

Фигура поднимает руки. Складывает пальцы — указательный и средний — в форме ножниц.

Щелчок. Иного звука нет.

Башня пропадает. Будто её вырезали из ткани реальности. На её месте — пустота, ровный срез земли.

Фигура подходит к пустоте. Чертит на земле странный круг с треугольником внутри — линии горят тусклым, призрачным светом. Ждёт. Потом размыкает пальцы.

Щелчок.

Башня возвращается. Но теперь она не тридцать пять метров.

Шестьдесят.

Каменная игла уходит в чёрное небо — выше любой башни в Сан-Джиминьяно. Выше закона. Выше гордыни.

Фигура щёлкает пальцами в последний раз — и исчезает. Как воронье перо в урагане.

19 марта. Рассвет.

Из-за горизонта показалось солнце — розовое, томное. За стенами Сан-Джиминьяно послышался топот копыт. Луна, покрытая пеной, вынесла повозку к главным воротам.

Маттео сидел в повозке, придерживая мешки с деньгами, и улыбался. Настроение было лучше некуда — сделка удалась, башня достроится. Он даже не знал, что она уже достроена.

Он въехал в город. Повернул на Пьяцца делла Чистерна. Поднял голову.

И замер.

Шестьдесят метров. Башня уходила в небо — белая, скелетная, невозможная. Выше башен Ардингелли. Выше Сальвуччи. Выше всего, что он мог вообразить.

— Получилось, — прошептал он. — Получилось, чёрт возьми!

Он оставил повозку у конюшни и быстрым шагом направился к вилле — распахнул дверь, вошёл в трапезную.

И ужаснулся.

Мать. Отец. Дочь. Слуги. Все висели на потолке. Шеи перетянуты грубыми верёвками — петлями, затянутыми туго-натуго. Лица — странные, расслабленные, с застывшими полуулыбками.

Маттео стоял в дверях и смотрел. Секунду. Другую. Третью. Пальцы разжались сами — мешок с монетами упал на пол с глухим стуком. Он не нагнулся его поднять. Не мог.

Посреди комнаты падала тень. Но падала неестественно — не от солнца.

Щелчок.

Тень отделилась от пола и встала перед ним. Цезарь.

— Что… — голос Маттео сел. — Что ты с ними сделал?!

— Исполнил условия контракта.

— Там не было ничего про семью!

Тень достала бумагу — ту самую, подписанную кровью со слюной. Медленно, будто наслаждаясь каждым мгновением, ткнула пальцем в строчку, которую Маттео раньше не замечал:

«Смерть семьи»

— Блять…

— И это ещё не всё.

Щелчок.

Фигура испарилась. На полу осталось только воронье перо — чёрное, блестящее, как капля дёгтя.

Маттео выбежал из виллы. Побрел к бару, потому что больше идти было некуда.

В баре его встретили не привычным «Saluti, signore, come stai?», а:

— О, парни, у нас новый посетитель! Как давно вы в Сан-Джиминьяно?

Маттео сел за столик, заказал вина. Потом ещё. Потом — графин. Потом перестал считать.

Он очнулся в пять утра. Голова раскалывалась. Язык был сухим, как наждак.

Он вернулся в виллу. Мёртвые тела уже убрали — кто? Неизвестно. Следы верёвок остались на потолочных балках.

Маттео нашёл семейный список — пергамент, где были записаны все Кортези, от прадеда до младенцев. Имя за именем. Он водил пальцем сверху вниз, снизу вверх — и не находил себя.

Мать. Отец. Дочь. Дядья. Кузены. Слуги. Но не Маттео.

Он бросился в комнату с портретами. Стены были увешаны лицами — строгими, смеющимися, старыми, молодыми. Его лица не было.

Словно его никогда не писали. Словно его никогда не крестили. Словно его никогда не рожали.

Он рухнул на колени. И в этот момент почувствовал: пальцы на левой руке перестали слушаться. Он посмотрел на кисть — кожа чернела, сохла, трескалась, как старая бумага.

Через час чернота добралась до локтя. Лёгкое сжалось — раз, другой. Маттео схватился за грудь, закашлялся. Кровь?

Нет. Только пустота.

Через два часа он лежал на полу, глядя в потолок. Желудок отказал. Почки отказали. Второе лёгкое — тоже. Он задыхался, но не мог умереть.

Перед глазами встала тень. Цезарь. Смотрел пронзительно — оттуда, где у него должны были быть глаза.

— Контракт исполнен. Ты стёрт из этой реальности.

Тень подошла к стене. Прижала контракт к камню. Вытащила откуда-то нож и воткнула его в стену, закрепив бумагу.

Щелчок.

Маттео вдохнул. Легко. Свободно. Он мог дышать. Мог шевелиться. Существовать.

— Что… что ты сделал?

— Не важно. Ты ещё существуешь. Помни это. Пока что.

Щелчок.

Маттео поднялся в воздух — его понесло к потолку, к той самой балке, где ещё висела одна свободная петля. Он попытался вырваться, дёрнулся — и сила отпустила. Он упал. Нет — полетел.

Петля затянулась на его шее.

— Ты был хорошим парнем, — сказала тень, уже исчезая. — Но теперь тебя нет. И не было. И не будет.

30 мая. 2026 год.

Солнце взошло над Сан-Джиминьяно — лучистое, золотое. Тёплый ветер трепал листья тополей и нес запах цветущих садов.

На вершине башни — той самой, шестидесятиметровой, белой, как кость, — сидела тёмная фигура.

Безликий.

Он смотрел на рассвет. И говорил — всем, ветру.

«Он думал, что продаёт душу. Глупец. Душу нельзя продать — она и так принадлежит тому, кто может её описать. Я просто… перестал её описывать. И она исчезла. Как строчка, которую выскребли с пергамента. Башня осталась. А строчки — нет. Самый страшный контракт — это когда от тебя не остаётся даже жалобы».

Ардингелли соединили свои башни мостом через площадь. Думали, что это сделает их сильнее. Сальвуччи возвели третью башню — и она рухнула через два века. А Маттео построил одну. Самую высокую. Без мостов, без союзников, без наследников.

Только я сижу на её вершине и считаю камни. Третий день. Как всегда».

А внизу, на площади, экскурсовод показывал туристам на башню из белого известняка:

— Это Торре дель Дьяволо. Говорят, её построил сам дьявол за одну ночь. Хозяин исчез — никто не помнит его имени. Странно, правда?

Но никто не задумался, почему странно.

Он глотнул пива…