Одиночество и море

Глава 1

Этой ночью море заполнило мой дом. Когда я засыпал, оно привычно пело мне тягучую колыбельную, шелестело бегущими на берег волнами, убаюкивало и обещало ночь, полную сладких снов. И я уснул, и спал крепко, и не видел глазами, но чувствовал сквозь сон, как море выходит из берегов. Волна за волной море захватывало ракушечный пляж, захлестывало деревянные пристани, проглатывало пришвартованные лодки и яхты, жадно, словно это были шоколадные конфеты.

Море не спешило, но силы его были так велики, что короткий путь от пляжа до дома оно проделало за три вздоха: волны качнулись лишь раз, да еще дважды успел вздохнуть я сам, преждем чем соленая вода налегла на оконные рамы. Стекло не могло долго выдерживать этот напор, оно дрогнуло и впустило море. Море хлынуло внутрь, торопливо, как будто только для этого оно и затеяло всю эту эпопею. Заполнило кухню, помыв наконец-то посуду в мойке, а заодним и совершенно чистую коллекцию бокалов для виски. Море обосновалось в гостинной, став первым, хоть и непрошенным гостем на сером диване, налив соленого прозрачного кофе в пижонские крошечные чашечки, пролистав девственные страницы модного журнала.

Наконец, оно добралось и до спальни на втором этаже. Я слышал его шаги на лестнице, шаги ночного вора, слишком уж уверенно ведущего себя в чужом доме. Я хотел пошевелиться, проснуться, схватить лежащий в прикроватной тумбочке пистолет. Но тело не слушало меня, и я мог лишь слышать, но не смотреть. Я чувствовал, как оно напирает на дверь, мою последнюю защитницу. В жизни мне никогда не везло на честных и преданных людей, зато дверь держалась до последнего, хоть силы и были не равны. Я слышал, как скрипит и гнется она, как говорит: “Бегите, господин! Я их задержу!”

Я плакал, когда море убило её, мою надежду. Кровать подо мной вдруг ожила, заплясала, и начала подниматься к потолку. Матрас намок, и я спиной ощущал холодные прикосновения равнодушной стихии. Наконец, вода залила меня, влилась в мои уши, затем в мой нос, затопила легкие, заполнила всего меня изнутри.

Я наконец-то ощутил в себе слабое подобие сил, отзвук телесной оболочки, отчаянно не желающей умирать. Внутри я вопил от ужаса, но едва ли мог пошевелить рукой.

— Что ты хочешь сказать перед смертью? — спросило море.

Я молчал, растворяясь в воде.

— Еще немного, и ты умрешь, — повторило море. — Неужели ты так ничего и не скажешь? Последнее слово перед встречей с вечностью?

— Я бесконечно одинок, — сказал я, и наступила тьма.

Утро выдалось серым и морозным. Свежий соленый воздух проникал через едва приоткрытую форточку, вступая в преступный сговор с пуховым одеялом. Я проснулся резко, как и всегда за мгновение до начала песни исполнительного будильника. Кнопка выключения еще хранила тепло моего пальца, а я уже успел умыться горячей водой, почистить зубы и влезть в теплый вязанный свитер.

Попивая кофе, я смотрел в окно: на зеленые волны, игравшие монотонную симфонию по ракушкам на пляже. Я пытался вспомнить, что мне снилось, но голова рассталась с подушкой, древней хранительницей сокровищницы сновидений. Наверное, где-то там, в этой сокровищнице лежат все мои сны: там красотки бесконечно ублажают меня; там в винтовке раз за разом не оказывается патронов и в окоп влетает мина; там я падаю, падаю, падаю, но не разбиваюсь, а вдруг удивительным образом отскакиваю от земли и подлетаю еще выше, чем был, в облака. Там меня сбивает машина, настигает рогатая тварь, там я тону, захлебываюсь соленой водой. Да уж, чего там только не происходит. Надо бы попробовать написать что-то о снах, буквально два-три стихотворения, глядишь и сборник закончу.

С этими мыслями и новой чашкой кофе я сел за стол. Передо мной чистый лист нового дня, еще не окрашенный чернилами слов и разочарований. Лист пустой, как моя голова, моя жизнь и мое сердце. И как тут напишешь что-то стоящее?

Я стою у соленого моря,

Море шепчет мне, любит меня.

Состою, состою я из горя,

Черной ночи, и серого дня.

Ухожу от кошмарного мира,

Не могу уйти от себя.

Это я разрушил Пальмиру,

Это я, это я, это я.

По хорошему мне б утопиться,

Но смешно, а жизнь я люблю.

Остается, конечно, напиться,

Потому-то я здесь и стою.

Я напьюсь из соленого моря,

Горя чашу испью я до дна.

Горе сладкое, чудное горе!

Ты со мною, со мною всегда.

“Мира” и “Пальмира”, ну и рифма, куда я качусь? Кажется, и не смотришь новости, а все равно отголоски долетают. Как выходит, что люди выбирают заполнять свою жизнь всем этим бесконечным потоком дерьма, который льется на них из новостей? С другой стороны, а чем эту жизнь наполняю я?

Я покинул свой пост за столом у машинки, чтобы налить себе на пару пальцев виски. Выбор пал на японский, пахнущий ванилью, персиком и той сладкой жизнью, какой не сыщешь в этом приземленном мире. Первый глоток согрел язык и горло, от второго оттаяла и душа. Да пусть заполняют чем хотят, мне-то какое дело? Я заполняю свою никому не нужными стихами, которые печатают только потому, что я однажды не знаю уж чем, но смог понравиться богачу-меценату.

Да вот еще хорошим виски, единственным островком надежности в этом вечно меняющемся мире. Виски никогда не подводит, никогда не оказывается чем-то другим, не пытается произвести впечатление. Это всегда старина сингл молт или дружище бурбон, честный и надежный партнер. И неплохая причина изучать географию: знал бы я что-то об острове Айл, если бы не их торфяные произведения искусства?

Я вернулся за машинку в том чудесном и благостном состоянии, когда вокруг уже образовался купол из равнодушия напополам с радостью, когда строчки сами льются на бумагу, когда хочется не критиковать себя и исправлять, а просто отдаться потоку и смотреть по сторонам. Как жаль, что длится оно так недолго! Если бы можно было находиться в нем всегда, я был бы настоящим поэтом. Но скоро первый стакан сменится вторым, и поток станет мутным. Потом придет третий, потом четвертый, и о стихах можно будет забыть. Но пока этого не случилось…

Пивом да по почкам,

Виски да по печени!

Листики-цветочки,

Да баллады-песенки.

В море, так за жемчугом,

В люди, так за суженной.

Птицы только певчие,

Песни только в душеньку.

И блинов заботливо

Напечет мне бабушка.

А в гробу я с Господом

Ой-да сыграю в ладушки!

Судя по количеству восклицательных знаков, я гораздо более пьяный, чем мне казалось. А когда это бутылка оказалась на столе? И разве она была наполовину пустой? Чушь какая-то.

Стук-стук-стук.

Хватит пить японца, оставлю на завтра, на потом. Где-то был бурбончик.

Стук-стук.

Что это за звуки?

Стук.

Кажется, это стучит мое сердце. Не стучит, вернее. Остановилось.

Я, наконец, собрался с мыслями и сконцентрировался на реальности. Оказалось, что на дворе вечер, что я стою в гостинной, с бутылкой бурбона в руке, почему-то в халате и в тапках, а в мою дверь кто-то стучит. Принесла нелегкая!

Я бережно поставил бутылку на столик, и похлопал себя по щекам, убеждаясь, что я ничего не чувствую и значит, чертовски пьян. Гостиная превратилась в палубу корабля, сражающегося за жизнь с разгневанным морем. Палуба накренилась, и я ухватился за кстати подвернувшийся шкот. Парус отчаянно хлопал на ветру, рулевого смыло волной, и кто-то стучал деревяшкой по кружке, видимо сзывая матросов.

— Свистать всех наверх! — заорал я, перекрывая ветер. — Пошевеливайтесь, палубные крысы!

Рука легла на дверную ручку, и я снова оказался в гостинной. Кто же может стучать? Почтальон? Сосед, которого я заливаю? Нет, у меня же собственный дом у моря, подо мной никто не может жить, разве что кроты. Вдруг я заливаю нору крота?

Я чуть приоткрыл дверь и выглянул наружу. Кажется, морские видения не до конца меня отпустили, потому что в дверь мою стучалась русалка. Не в смысле, что с голой грудью и с рыбьим хвостом, а просто неземной красоты рыженькая девушка, с зеленовато-синими глазами и в бирюзовом платье, несмотря на мороз.

— Э-э-э, здрасьте, — выдохнул я облачко пара.

Она улыбнулась, но ничего не ответила. Зато подошла ближе и вдруг погладила меня по лицу. Точно русалка, еще и немая, решил я.

— Я могу вам чем-то помочь?

Она покивала и поцеловала меня в губы. Я был так удивлен, что отпрянул, а она воспользовалась моментом и проскользнула внутрь.

Что, черт возьми, происходит? Грабители изобрели новый способ проникать в дом? Или какой-то друг решил подарить мне на день рождения немую шлюху? Но у меня нет друзей, да и день рождения был давно.

Девушка, тем временем, обследовала гостиную: она провела рукой по спинке дивана, как будто проверяя качество ткани, уселась на него, потом схватила бутылку виски, понюхала и скорчила такую мордочку, словно там был бензин, а не отличный кукурузный спирт разбавленный чистейшей артезианской водой.

— Мне очень приятно, что такая очаровательная… Э-э-э, что такая красивая и таинственная незнакомка заглянула ко мне в гости, но я чувствую себя неловко, когда не знаю, как мне обращаться к гостю. Я вот выдающийся местный поэт, которого вы можете знать под псевдонимом…

Вместо ответа, не обращая внимания на мой треп, русалка уплыла на кухню. Я потер лицо, в тщетной попытке прогнать опьянение, и двинулся туда же. Гостья, тем временем, стояла у мойки, с интересом разглядывая кран. Она осторожно, как будто ожидая от него подлости, потрогала ручку включения воды, и с визгом отпрыгнула, когда вода полилась. Испуг мгновенно сменился смехом, а нежные тонкие пальчики зачерпнули воды и бросили в мою сторону несколько брызгов.

— Есть что-то неизъя… Неизъяснимо очаровательное во всей этой ситуации, — заметил я, не обращая внимания на капельки, застрявшие в усах. — Словно сюжет романа: юная незнакомка навещает поэта…

Однако, то ли я говорил неразборчиво, то ли попросту что-то скучное, но юная незнакомка уже показала мне как стремительны бывают ее движения: я только и видел, как мелькнули плавники на ее хвосте, а с лестницы донесся торопливый топот.

Она что, пошла инспектировать спальню? Эта девушка сведет меня с ума!

Я поднялся следом, все еще не понимая, что происходит. Я свалил бы это на галлюцинации, но я никогда не ем психотропов по будням, а сегодня как раз вторник, среда или четверг, словом, рабочая неделя.

В спальне было неожиданно темно. Я пошарил рукой в поисках выключателя, но вместо этого нащупал что-то теплое и шелковистое. Я застыл, чувствуя себя идиотом, не в силах ни убрать руку, ни добавить вторую. Вдруг чьи-то руки увлекли меня к постели, губы задышали мне на ухо, коготки впились в плечо, а зубы легонько укусили за мочку. Да уж, с хищной рыбой мне заниматься любовью еще не приходилось, только и успел подумать я.

Говорят, будто мы живем в одной из бесконечного множества вселенных, похожих и непохожих на нашу. Всякий раз, во всякий момент времени возникает ситуация “или-или”, когда нужно сделать выбор. Самурай в такой ситуации без колебаний выберет смерть, и тем самым породит две вселенных: одну, в которой он умер, и вторую, где он жив. Если умножить количество населяющих землю самураев на количество выборов, которые им предстоит совершить за жизнь, то мы получим огромную кучу весьма близких друг другу вселенных. Если же опуститься на атомарный уровень и посчитать количество ситуаций, когда электрон мог пойти так или этак, то…

Словом, на следующее утро я совершенно точно проснулся в другом мире. И не просто таком, где я с вечера не почистил зубы, а в вообще другом. Мне предстояло заново открывать привычные вещи, потому что с того дня, как в мою жизнь вошла Хани, я перестал просыпаться в старом мире, зато начал в новом.

Например, в этом мире часто светило солнце. Иногда стыдливо прикрываясь сероватым одеялом туч, иногда игриво выглядывая из-за облака, а по временам гордо и ясно, как и полагается солнцу.

— Представляешь, — сказал я как-то, беря Хани за руку, когда мы прогуливались по пляжу, слушая прибой. — Этот ласковый золотой диск в небе, который так приятно гладит тебя по лицу — это на самом деле огроменный раскаленный добела шар, мчащийся на всех порах из ниоткуда в никуда. И он увлекает нас за собой, и дает нам жизнь, и даже не задумывается, а есть ли в его существовании какой-то смысл. Пока есть в нем порох, он будет производить гелий, а как закончится, так сразу и помрет, не собирая даже родню на похороны. Как думаешь, как звали его родителей? Маму-солнце и папу-солнце? Не знаешь? Я тоже, никогда об этом раньше не задумывался.

Хани никогда не отвечала словами, но это не мешало нашему общению. Я понимал ее лучше, чем если бы она говорила. В конце концов, слова - всего лишь шелуха, в которую мы заворачиваем мысли и чувства, не в силах выразить их напрямую, от сердца к сердцу. Кому как не поэту знать об этом?

И все же я всегда говорил, а она всегда молчала, реагируя на мои слова смехом, вздохами, забавными мордочками. Поначалу я пытался понять, почему так, но быстро оставил эти попытки. Хани была умна, отлично меня понимала, она могла напевать, визжать, а её губы и язык (о сколько раз я убеждался в этом!) могли вытворять удивительные вещи. Короче, ее немота была не столько обстоятельством, сколько выбором, и мне оставалось только уважать его. В конце концов, если человек не хочет говорить, то разве можно его в этом упрекнуть? Разве не стал бы я сам чище и лучше, если бы хоть иногда мог заткнуть этот мечущийся и страдающий голос внутри, который не затихает, пока не изольется на бумагу стихами?

Изменились и стихи, конечно. Я никогда прежде не писал ничего подобного. Я бывал влюблен и раньше, как мне казалось, и были у меня весьма симпатичные вещи из сборника любовной лирики, но я бы никогда не поставил их на одну полку со строками, посвященными Хани. Однажды мне нужно было отлучится ненадолго, на пару дней, уладить кое-какие вопросы. В разлуке мне было так плохо, как будто меня вытряхнули из меня, и я оказался голый и без кожи, в центре холодного-холодного мира. И когда я возвращался к Хани, сидя на борту самолета, я написал:

Под моими ногами

Восемь тысяч метров пустоты.

За окном зима, Хани.

Перед окном я, в голове - ты.

Под моими ногами

Восемь тысяч метров пустоты,

Я полями, горами, лесами

Иду. Моя цель - ты.

Я своими руками,

Ногами, глазами, губами

Заполняю

Восемь тысяч метров пустоты.

Хватит ли жизни? Не знаю.

Да и черт с ним, ведь есть ты.

Слова сами ложились на свои места, мне почти не нужно было что-то менять или переделывать. Рифма, ритм, мне стали подвластны все стихии, я больше не был скован никакими законами. Что бы я не пробовал, все удавалось. Разве могло такое случится в старом, покрытом пеплом мире?

Изменились даже люди, хоть я не за всеми признаю право так называться. Если поглядеть на суть вещей и немного подумать над устройством мира, то станет ясно, что землю населяют не люди, а главным образом гоблины, орки, тролли и прочие малоприятные существа. Человек человеку не волк, а натуральная акула, отвернешься, а тебя уже цапнули и отхватили полбочины. И как же было странно проснуться однажды в мире, где по улицам ходят стройные и красивые люди, где на остановке тебе вдруг улыбается эльфийка в очаровательной фиолетовой шапочке, где пиво варят дружелюбные гномы, и пиво это оказывается не ослиной мочой, пропущенной через сифон, а настоящим горьким элем.

— Нет, я говорю “люди”, но только потому что так привык, — сказал я как-то, размахивая стаканом виски, прохаживаясь по гостинной.

Хани сидела на полу, положив под попу подушку, и рисовала. У нее получалось необыкновенно хорошо, неважно чем: будь то акварель, карандаши, тушь, все материалы рады были подчиниться её очаровательным пальчикам.

— Назваться человеком, — продолжил я, — это много ума не надо, но что такое в сущности человек? Симпатичное животное, сообразительнее кошки или собаки, но чуть менее честное, зато отлично поддающееся дрессировке. Быть прямоходящей обезьяной, иметь руку с большим пальцем, и уметь извлекать из гортани звуки, складывающиеся в слова — это еще не значит быть человеком. Я читал о горилле, которая выучила язык глухонемых, представляешь? Но человеком ведь она не стала. Да и вообще! Дельфины тоже разговаривают, знаешь? Или косатки. У этих есть не только свой косатачий язык, у отдельных групп еще и свои диалекты. Жутко умные животные, одним словом. Так что же такое человек? Я провозглашаю так: видеть и принимать в себе животное, не метить выше, но и не соглашаться на меньшее, чтобы иногда иметь возможность воспарить над собой и узреть всю тщету и красоту мироздания — вот истинное лицо человека.

Стоит ли говорить, что это был третий стакан?

А вообще, пить я начал меньше. Я даже удивился, как легко это произошло. Хотя, новый мир — новые правила, но раньше я и дня без виски протянуть не мог, а теперь иногда не вспоминал о нем неделями.

Зато я полюбил готовить. Хани на удивление мало заботилась о делах домашних. Ее не беспокоили ни грязная посуда в мойке, ни грязный пол, ни все те вещи, которые под силу заметить только женщине, и которыми мама истязала меня все детство. Хани же, словно, не замечала этих мелочей. Она ела, что находила, или что я готовил ей, пила только воду, а из всех домашних дел занималась только стиркой. Она вообще любила воду, много времени проводила в душе и в ванной, часто ходила гулять на пляж, и могла целыми днями глядеть на море. В такие моменты мне казалось, что она не здесь, а там: в морской глубине, в царстве водорослей, ракушек, рыб и крабов. Чем она там занималась? Бог весть, мне она никогда не рассказывала. А я не стремился расспросить.

Если я чему и научился у жизни, так это не смотреть в зубы дареной лошади. Жизнь скоротечна и полна неприятных сюрпризов, так стоит ли лишать себя редких моментов счастья, ради беспокойства о том, что ты не понять, ни изменить не можешь? Живешь себе, радуешься, а тут вдруг саркоидоз или амебный менингоэнцефалит приключится, и привет. Нет уж, дудки. Я впитаю каждый момент отпущенного счастья.

Так я думал тогда, так я жил.

И так жила со мной женщина всей моей жизни, которую я называл Хани.

Когда Хани забеременела, я испытал странную смесь счастья и отчаянья. С одной стороны это была так же легко и естественно, как летний ветер, пахнущий солью и водорослями, или бег пушистых облаков по синеве неба. Мы никогда не обсуждали это, но я иногда думал о такой возможности, и находил ее удивительно успокаивающей и даже желанной. Было в этом что-то очень земное, в отличие от всей нашей загадочной истории. Я ведь так ничего и не знал о Хани: ни откуда она, ни кто ее родители, ни чем она занималась до нашей встречи. Была она учителем пения, охотником на привидений или морской колдуньей, для меня все эти варианты казались равновозможными. Хани казалась мне плодом моей фантазии, вдруг ожившим, чересчур совершенным для нашего мира.

А ребенок - это же что-то из простой и понятной реальности. Это я и она, соединившиеся в любви, но ставшие чем-то большим. То общее, что свяжет нас навсегда. И не в облаках, а прямо тут.

Однако с тех пор, как она показала мне, что беременна, внутри меня словно начал отбивать ритм маятник. Он больно бил меня раз за разом, куда-то под сердце. Заставляя дыхание останавливаться, выгоняя на глаза слезы. Чего я боялся? И разве могло быть иначе?

Хани все чаще с тоской и тревогой смотрела на море, или одна уходила гулять на пляж. Я же писал стихи, не забывая прикладываться к бутылке всякий раз, как не находил любимой рядом. Что-то разделяло нас, и я ничего не мог с этим поделать.

На песке сверкает икринка,

Янтарем, закатом, тоской.

Я родился двуногой рыбой,

На воде, под водой я чужой.

Я иголкой бегу по пластинке,

Издавая протяжный вой.

Неужели солнце остыло?

Я пустой, я пустой, я пустой.

Где же ты, моя нежная Хани?

Где же ты, мой уют и покой?

Ускользают сквозь свежие раны,

Убегают кровавой рекой.

Это не могло продолжаться вечно. Я знал это, но все же ничего не мог сделать.

Когда стало ясно, что рожать нужно будет со дня на день, я стал беспокоиться, предлагать поехать в больницу. До этого Хани отказывалась от посещения врачей, а я не настаивал, но рожать дома? Сколько я не говорил ей, он только смеялась, хмурилась, недовольно цокала языком. И я сдался.

Она родила ночью. Я проснулся от того, что она встала из постели. Я спросил, не нужна ли ей помощь, но не дождался ответа. Зато я услышал как открывается дверь и еще едва слышимый, идущий из самой глубины, стон исполненный боли.

Я тут же сорвался, за мгновение влез в штаны, внизу накинул пальто и каким-то чудом оказался в ботинках.

Снаружи шел снег. Первый осенний снег, пушистые хлопья, которым не суждено дожить до рассвета. В свете фонаря я с ужасом увидел тонкий кровавый след, ведущий к пристани. Мне нечем было дышать.

Расстояние до пляжа я преодолел за три судорожных вздоха. Я увидел её — любовь всей моей жизни — входящий в холодные волны. Я окликнул её, бросился за ней, догнал её, когда вода доходила уже до груди.

— Хани, любимая, остановись! Что ты делаешь?

Она повернула ко мне лицо. Оно вдруг начало расплываться, словно я глядел на нее сквозь туман.

Она застонала, и я услышал боль, тоску и что-то еще. Она как будто упрекала меня. Разве не знал я с самого начала, что все так и кончится?

— Нет, любимая, постой, — я обнял её и впился в исчезающие губы. — Я не хочу, не могу, не смогу без тебя!

Она погладила меня по лицу и в это миг случилось превращение. Хани задела меня хвостом на прощанье, и поплыла прочь от берега. Я все еще не мог поверить в происходящее, я закричал, пронзительно и горько, и бросился в волны.

Я плыл, сбросив пальто и ботинки, захлебываясь ледяной водой, не думая больше ни о чем. Мне не было жизни без Хани, а значит не было пути назад. И тогда я увидел их.

Две касатки, большая и маленькая, закружили вокруг меня. Одна подплыла ближе и ласково задела плавником. Я нырнул, чтобы обнять её и тогда я впервые услышал её голос.

— Ты навсегда останешься в моем сердце, — сказала косатка. — В моем и нашего сына. Прощай, милый.

Не знаю, как я оказался на берегу. Верю, что это Хани отнесла меня обратно. Я очнулся, содрогаясь от кашля, выплевывая море. Занимался рассвет, необыкновенно чистый и ясный.

Солнечный свет расправлялся с последними снежинками, терпеливо ожидавшими конца на ракушечном пляже.

Когда я откашлялся, море продолжало течь из моих глаз. Я вспоминал последнее прикосновение плавника любимой и красоту ее голоса. Где-то там, в волнах, она сейчас учит сына простым косатачьим вещам. Например, как говорить “мама” и “папа”.

Я прошептал ее имя и написал слезами по своей душе:

Навечно вместе,

Разделенные морем.

Косатка Хани.