Одиннадцать

Глава 1

Нынче тайга выплюнула зиму шибко злую, дурную. Мороз давил такой, что птицы, не успевшие откочевать, падали на лету тяжелыми комками, а хиус, тянувший с гольцов, сек лица и долгим, тоскливым воем выдувал из изб последнее тепло. Двенадцать дворов, тесно зажатых в распадке меж сопок, тихо замерзали.

Сперва замолчали собаки.

Все началось прошлой ночью. В деревне не бывает абсолютной тишины: то один пес гавкнет на тень, то другой звякнет цепью. Но тогда распадок словно накрыло толстым войлоком. Ни единого бреха, ни скулежа. Утром мужики вышли во дворы и остановились, не понимая. Возле будок лежал бурый, смерзшийся в стекло снег. И следы. Огромные, широкие, продавленные сквозь плотный, держащий человека наст до самой мерзлой земли.

Шатун.

Антон долго стоял над пустой будкой своего кобеля. В груди было пусто и тяжело. Почему они не подняли хай? Зверовые псы, бравшие сохатого, сдались без боя. Они даже не рвались с ошейников — просто легли на снег и ждали. Будто оцепенели, почуяв такую нутряную, тяжелую страсть, против которой животный инстинкт велел только одно: лечь и умереть тихо.

Знамо дело, шатуны бродят по одному. Голод сушит их, делает одиночками. Но следы, уходившие в стланик, говорили о другом. Из вымороженного, мертвого леса спустилась целая стая. Проклятое дело. Неправильное.

Вечером Антон сидел на полу в кути, вжавшись спиной в кирпичный бок печки. Угли в топке давно подернулись серой золой. Печь остывала, и кирпич уже не грел, а начал жадно тянуть тепло из Антонова тела. В избе стояла глухая, плотная темень. Только в единственном незавешенном окне синим, колючим льдом стыла луна. Свет ее падал на дощатый пол мертво, как на дно колодца.

Пальцы Антона намертво оплели дедову тулку. От холодного железа ломило суставы, стылое цевье казалось чужим, деревянным продолжением руки. Два жалких свинцовых жакана в стволах. Против того, что бродило сейчас по деревне — это как дробью в каменную скалу кидать. Антон знал это, но не мог заставить себя опустить ружье.

Стынь забиралась под ватные штаны, сковывала колени, тянула сухожилия. Дышать приходилось мелко, через нос, чтобы не шуметь. В тишине избы каждый вдох казался громким, как удар топора по сухостою.

А потом за бревенчатой стеной раздался шаг.

Хрясь.

Снег не скрипнул — он жалобно, протяжно крякнул под чудовищным, неподъемным весом. Земля под полом чуть заметно дрогнула. Эта дрожь передалась через половицы прямо в подошвы Антоновых катанков.

Хрясь.

Шаги были медленными. Зверь не крался. Он шел по деревне тяжело, вразвалочку, как хозяин, проверяющий свои угодья. Тяжесть остановилась прямо под окном.

Антон перестал дышать. Грудь сдавило. В щели рассохшейся рамы, проложенные сухим мхом, ударил тугой, влажный выдох. Воздух в избе вдруг стал густым. С этим дыханием сквозь щели вполз запах.

Это был не дух леса и не запах зверя. На лютом морозе гниль не пахнет, она замерзает в камень. Но эта вонь лезла из самого нутра твари, едкая, парная, удушливая. Пахло мокрой, прелой шерстью, старой запекшейся кровью и разрытой землей. Густой запах осел на языке кислым привкусом медяка. К горлу Антона подкатила тошнота, слюна стала вязкой, но он не смел даже сглотнуть.

Сквозь доски послышался глухой шорох. Туша привалилась к срубу. Лиственничные бревна, простоявшие полвека, крякнули, принимая на себя этот вес.

По стеклу медленно, сдирая намерзший белый куржак, пополз коготь. Звук был сухим, пакостным. Он забирался под кожу, заставляя мышцы Антона каменеть.

И тут раздался звук. Не рык. Не глухое ворчание. Словно за стеной кто-то протяжно стонал. Так стонет в избе человек, из которого по капле уходит жизнь. В этом выдохе было столько осмысленной, тяжелой тоски, что желудок Антона скрутило судорогой. От этого звука тянуло такой черной жутью, что разум отказывался его принимать. От этого нельзя было спрятаться ни за полуметровыми бревнами, ни за железным стволом ружья.

Черная махина поднялась на задние лапы, полностью заслоняя луну. Изба провалилась во мрак. Широкая морда, сплошь покрытая ледяными колтунами, тяжело прильнула к стеклу. Под ее дыханием намерзший лед начал подтаивать.

В тусклом, едва заметном багровом отсвете умирающих в топке углей Антон увидел пасть. Рваные, почерневшие десны, желтые пеньки клыков и густая, тягучая слюна, висящая на искореженной губе.

И глаза. Они смотрели сквозь мутное стекло прямо в темноту кути. Маленькие, воспаленные, лишенные бессмысленной звериной ярости. В них горела тяжелая, холодная ненависть. Злая воля самого распадка. Это не лесной бродяга, ошалевший от голодухи, пришел к жилью. Это сама тайга обрела плоть и пришла судить их по своему закону.

Доски завалинки снаружи громко, сухо треснули, не выдержав веса. Рама надрывно застонала. Стекло медленно, угрожающе выгнулось, готовое лопнуть от малейшего нажима. Антон намертво вжал приклад в плечо.

Указательный палец лег на ледяной крючок. Если стекло лопнет, он выстрелит. В упор. В эту морду. А вторым — себе под подбородок, чтобы не чувствовать, как эти клыки ломают ему ключицу.

Внезапно со стороны дома кузнеца, с другого конца деревни, тишину прорезал крик. Короткий. Хриплый. Захлебнувшийся на самой высокой ноте.

Зверь за окном замер. Рама перестала стонать. Тварь шумно, с присвистом втянула ноздрями морозный воздух и грузно опустилась на четыре лапы. Шаги тяжело заскрипели по снегу. Нехотя, вразвалочку, туша удалялась туда, где уже лилась парная кровь.

Антон сидел на полу, не опуская ружья. Он не мог заставить себя разжать пальцы на цевье. Тело била мелкая, безостановочная дрожь, холод заморозил пот на спине, превратив рубаху в ледяной панцирь.

До рассвета было еще шибко долго. Зажатая в распадке деревня молчала, слушая, как там, у кузнеца, трещат доски. Из двенадцати дворов живых осталось одиннадцать.

И они только начали свою жатву.