Очевидное да

Договор

Есть ли звук падающего дерева в лесу, когда его некому услышать?

Слышен ли крик умирающего, если он один?

Слышны ли слова любви, если вокруг пустота?

– Что я там забыл? Иди сам, если тебе так наскучила вечность. — Претендент на позицию Очевидца нахмурился, не ожидая ответа. Зная, что он непременно последует и аргументы будут весомы.

– У тебя нет выбора. Игра вот-вот начнётся, и ты в ней – неслучайный свидетель жизни. Ты должен отыграть свою миссию. – Голос был ласков, но непреклонен. – Подтверди готовность стать Очевидцем и начнём.

– Я могу хоть что-то выбрать? Договор даёт только обязанности, или я имею какие-то права?

– Договор даёт тебе жизнь. Иди, живи, не хмурься. – Голос явно терял терпение. – Подтверждаешь?

Договором называли условия игры, пытаясь облечь их в какую-то, пусть и ненадёжную, структуру. Так много людей и так они похожи, что их мысли сливаются в один невыносимый жалобный гул: «Любите меня, признайте меня, цените меня, подтвердите мою правоту, смотрите, смотрите же на меня!»

Отчаянно синхронные мольбы не могли остаться без внимания. В игре появились неслучайные свидетели жизни – Очевидцы.

Была ли у них своя настоящая жизнь, так и осталось философским вопросом, вроде того, что про падающее дерево в лесу. Разумеется, Очевидцы выглядели обычными, располагали собственными фактами и событиями, считали себя вполне реальными. Они не помнили своего назначения: с первым криком при рождении память рассеивалась. Оставалась функция, и идти против неё значило заблудиться, отклонившись от сути. Только некоторые смутно догадывались о своём предназначении, сопоставляя личные траектории с чужими и давая им непредвзятую оценку. Но признаться самому себе, что ты не участник, а всего лишь неслучайный свидетель жизни – обеспечить бессмысленность до конца существования.

Очевидец не привязан к вещам, событиям и людям. У него почти нет собственных стремлений. Он постоянно пребывает в неосознаваемом, но настойчивом поиске того, кто обрадуется стороннему подтверждению своих смыслов. Неслучайный свидетель начинает по-настоящему жить только после встречи с объектом созерцания.

– Подтверж... – А как отличить нормального человека от неслучайного свидетеля жизни?

– Если попытаться сделать из обычного человека Очевидца, он станет сопротивляться чужой открытости. А Очевидцы для этого и созданы. Не любят говорить о себе. Они – слушатели, им интереснее наблюдать, чем демонстрировать. Готовы присоединиться, но не разделяют ничьих ценностей. – Голос звучал нетерпеливо и раздражённо.

– Я буду хорошим человеком? – просительно заскулил претендент на роль Очевидца. – Ну пожалуйста, можно я хоть в этот раз не стану портить жизнь всем, с кем соприкоснусь?

– Будешь, будешь… – усмехнулся голос. – Никто не мешает поступать правильно. Никто не забирает у тебя благих намерений. Но это ничего не гарантирует. Хватит болтать. Давай к делу или проваливай.

Гарантий, действительно, нет. Их нет ни у кого, поэтому обижаться бессмысленно. Но нужно хотя бы выяснить, во что влип.

– Ты расскажешь мне правила? Или я должен сам догадаться?

– Не смеши меня, догадливый! Там такое жалкое время, что ты не только догадаться не успеешь, но даже не сообразишь, что вообще нужно до чего-то додуматься! Если вдруг Очевидец сам себя так определит, вся наша игра пойдёт насмарку. Ставки обнулятся. Но не переживай, ты выйдешь отсюда оснащённым по всем правилам.

– Не томи, что за правила? – манера Голоса отодвигать разговор на недосягаемые высоты раздражала кандидата в Очевидцы, но выбирать не приходилось.

Голос молчал так долго… Стало казаться, что его не то что не существует, но и никогда не было. Вновь зазвучав, тембр Голоса менялся от бесстрастно-нейтрального до мягкой бархатистой ласки, успокаивающей бдительность.

– Логика подсказывает, что хотят того, чего недостаёт. Ну вот эти все банальности: бедные жаждут богатства, не вполне представляя, зачем оно им нужно, не осознавая ответственности. Богатые стремятся к свободе, запирая себя в своих неисчислимых цифрах. Несчастные вожделеют радости, находя в ней новый источник страданий. Даже самые обыкновенные не прочь побыть немного сумасшедшими, если это их ни к чему не обяжет. Только безумцы честны с собой и не пытаются искать нормальности – она за гранью их интересов. Но неизменно одно, для всех общее. Практически все, едва себя осознав, стремятся к уникальности. «Я такой, какой есть, – пытаются донести свою истину до всего мира. Любите меня без условий. Этого я достоин».

– Но это неправильно! – воскликнул будущий Очевидец. – Не такие уж все одинаковые. Как можно любить всех подряд? Должна же быть избирательность, право на предпочтение, несовпадения, в конце концов?

– Наивный ты. Эта потребность в признании исключительности – исходная настройка. Без неё мир стал бы относительно разумным и нам было бы не во что играть.

– Ладно, тебя не переспоришь. Давай правила.

– Даю. Но сначала ты признаешь, что ты Очевидец. Признаёшь? – без тени сомнения в утвердительном ответе пропел Голос.

– Да.

– Отлично. Ты Очевидец. Твоя задача – быть не просто ситуативным свидетелем. Ты должен давать своему объекту подтверждение его собственной значимости.

– Но как я это сделаю? Я не судья и не оценщик.

– Ой, не смеши! – задребезжал голос. – Каждый сам себе оценщик, причём такой необъективный, что тебе и делать ничего не придётся. Записывать будешь или запомнишь?

– Запомню уж как-нибудь, – насупился Очевидец. Его охватил азарт. Дороги назад не было.

– Правило первое. Признаёшь правоту доставшегося тебе объекта. Искренне.

– Но как же признать её искренне, если этого не чувствуешь? – запротестовал Очевидец.

– Соврёшь – проиграешь. – Голос снова стал безжалостно холодным.

– Но тогда нужно предать себя. Отказаться от собственной правоты.

– Вот и реши, что для тебя важнее. Собственная правота или участие в игре. Это первый уровень. Самый простой.

– Ничего себе, простой. Допустим, мне это удалось. Что дальше?

– Правила второе. Ищи хорошее. Находи. Относись бережно и благодарно к любым проявлениям великодушия. Цени слова. Не подвергай их сомнению. И такое же условие. Слукавил, даже сам с собой – проиграл.

Очевидец не успевал перестраиваться с суровых интонаций на шёлковые пришёптывания Голоса.

– Что-то мне кажется, ты перепутал местами уровни. Искать хорошее существенно проще, чем отказаться от правоты, разве нет?

– Да, если сам выбираешь объект для созерцания. Но ты его не выбираешь. – Злорадно пророкотал утративший искушающую негу Голос. – Объект назначается случаем. – Голос ехидно захихикал.

– Ясно… – обречённо кивнул Очевидец, уже не понимая, настолько ли он заскучал, что готов в это ввязаться.

– Не-не-не-е… – протянул Голос, – отказаться ты уже не можешь. Ты только что признал, что в игре.

– А на что мы играем? Какой приз достанется победителю?

– Ну наконец-то нормальный разговор. Призом в этот раз станет роль, лучше которой не придумаешь – роль случая. Победитель будет целый год играть чужими судьбами, сопоставлять знаки, сводить дороги... – Голос замер в предвкушении.

– Ясно.

– Иди.

***

Нужно собираться. Тело пусть будет, для разнообразия, женским. Играть в мужском настолько проще, что уже наскучило. Пусть оно не будет совершенным, а то неинтересно. Красота почти уравнивает возможности, а это делает сюжет не таким захватывающим. Способностей достаточно средних – тем азартнее будет выкручиваться и добывать дополнительные баллы. Мораль пусть будет гибкой – неизвестно, с какими ситуациями придётся столкнуться. Очевидцы не должны уметь осуждать и знать, как правильно. Что касается ума, ему лучше не выходить за пределы развития тех, чьи эпизоды придётся смотреть – слишком велико будет искушение вмешаться.

Итак, Договор. Тот, кто его сформулировал, не дал исчерпывающих инструкций. Но обещал прощение за случайные неудачи. Дело как дело: живи, наблюдай, смотри внимательно. Так пристально, чтобы тот, на кого смотришь, видел в тебе своё отражение.

Итоги игры просты: если объекту наблюдения оно нравится, делает его счастливым – то ты проиграл. Если же то, что видишь и отражаешь, даёт возможность открыть самые омерзительные и неприглядные черты объекта ему же самому – ты выиграл.

В следующем уровне получишь возможность стать Наблюдателем. У них большое преимущество – Наблюдатель бесстрастен. Очевидцу же отмерены обычные человеческие чувства. Это делает игру особенно циничной. «Пусть у меня будет хотя бы одно утешение», – загадал Очевидец и, зажмурившись, рухнул в бездну.

Игра

Почему принято думать, что самые ужасные вещи происходят ночью? Понятен детский страх: малыши ещё помнят затяжное падение сквозь тёмный тоннель от света к серой беспросветности. Многие и повзрослев, продолжают бояться тьмы, не отдавая себе отчёта в том, что настоящая жуть происходит исключительно утром. Именно в эти яркие солнечные минуты и тела, и души особенно уязвимы. Они не защищены покровом темноты. Слова не так бережны, как ночью, когда опасения сдерживают порывы. Утро своей мнимой безопасностью расслабляет и высвечивает то, что тщательно скрывает дружелюбная темнота. Ночь – время доверия, сближения, сопричастности. Солнце всё приглушает и напрочь стирает остатки осторожности. Иди, живи, действуй! Реагируй, пытайся прогнозировать последствия на основе жалкого фрагмента субъективной реальности.

– Кофе… Пожалуйста, Джули, свари мне кофе.

– Ещё раз так меня назовёшь – поссоримся!

– Ладно, Юль, не буду. Кофе дашь? – Мар потянулся, едва сдерживая тошноту. Вчера был дико весёлый вечер. Такой весёлый, что расплачиваться за него придётся сегодняшним днём.

– Мартынчик, оторви зад от дивана, умойся хотя бы! – отомстила Юлька за ненавистную переделку своего имени на иностранный манер. Как собачья кличка – Джули. Придумал же, романтик порнхаба! Юлька злорадно ухмыльнулась, наблюдая за хмурым мужем, и мысленно вознося благодарность свекрови, давшей своему сыну такое имечко. Хоть что-то могло на секундочку вывести его из себя и сбить непоколебимую уверенность в своей осведомлённости о логике мироустройства.

Конечно, высказать вслух претензии Юлька не решилась. Не так уж и часто муж посещает эти свои фесты, после которых утром от неё требуется особенно тщательно подбирать слова и имитировать заботу. Да и никакого порнхаба нет. Весь домашний сервер забит нудными фильмами об устройстве вселенной. Мар просматривает их на двойном, а то и тройном ускорении. Юльке кажется верхом неуважения к говорящему настолько искажать записанную наверняка с должным старанием, речь диктора. Но Мартын обрабатывает информацию с неимоверной скоростью и не может пережидать смысловые и интонационные паузы. Он и Юльку наверняка считает заторможенной дурочкой, судя по тому, как часто перебивает её незатейливые рассказы. Ему всё понятно. Может без труда объяснить любое физическое явление, нарисовать чудовищную формулу, но теряется, не в состоянии найти ответ на вопрос о местонахождении собственных ботинок. А дурацкое прозвище придумал в честь голливудской красотки-актрисы. Юлька, к сожалению, её антипод: невысокая, с чуть раскосыми невыразительными глазами, прямыми и не особо густыми волосами, да ещё и фигура ничем не примечательна. Сравнение с роскошной красавицей оскорбительно, но Мар упорно не желает этого понимать, считая, что делает жене весомый комплимент, называя именем кинодивы. Впрочем, чуткости от физико-математического ума супруга ждать не приходится. Однако в таком раскладе есть свои достоинства. Драгоценный спутник жизни не лезет в душу, не требует близости и предоставляет свободу, сохраняя все блага ненавязчивого присутствия.

Метагалактика, экстраполяция и прочая сингулярность обычно были непременным атрибутом завтрака. Тяжёлый рок в наушниках позволял легко справляться с назойливыми и бессмысленными для Юльки словечками, бодро бубнящими из динамика.

Однажды она полушутя-полусерьёзно попыталась выяснить, какую роль Мар отводит себе во вселенной. Он сначала не понял вопроса, а когда сообразил, что его пытаются вовлечь в какую-то экзистенцию, разразился получасовой лекцией об астрономической вселенной. Добив запутавшуюся в терминах жену утверждением, что философы – недалёкие люди, слабо представляющие себе устройство физической сферы, Мар заметил её кривую физиономию и примирительно предложил купить туфельки. Мир был восстановлен.

Муж всегда был для Юльки какой-то инопланетной загадкой: не представляла, как работает его голова. В быту Мартын был надёжен, предсказуем и часто смешил неожиданными умозаключениями. С ним было легко – Мар не нуждался в подтверждении своей значимости, ему вообще не было дела до внутренних миров, в том числе и до собственного.

Решив больше не спорить, Юлька смиренно побрела на кухню, открыла жестяную банку и, забыв о благих намерениях, заорала:

– Мар! Я сто раз просила не класть мокрую ложку с твоим омерзительным тростниковым сахаром в банку с кофе! – отшвырнув крышку в сторону, она чихнула от поднявшейся коричневой пыли, и, разъярившись ещё сильнее, выбежала в коридор, на ходу надевая кеды. Схватила сумку и хлопнула дверью так, что услышала за спиной хруст осыпающейся штукатурки. Жаль. Ремонт совсем свежий, в него вложено много душевных и не только усилий. Ну и чёрт с ним. И с этим начинающим алкоголиком тоже. И с этим слепящим утренним солнцем. Очки остались дома. Да катись оно всё!

Такие сильные желания сбываются чаще, чем принято думать. Никто не услышал визга тормозов – его просто не было.

Пауза

– Первый раунд ты проиграл. Так себе Очевидец из твоей Юлии. Перегнули с эмоциями. Девочка нестабильна, несмотря на все твои воспитательные усилия.

– Что делаем?

– Что, что… Традиционно – анализ, поиск ошибок, корректировка. Ставь на паузу и поехали. У неё доля секунды, чтобы сделать шаг назад. Мы успеем. Начинай, слушаю тебя очень внимательно.

– Понимаешь, для Очевидца не должно существовать таких понятий, как любовь, а уж тем более – верность. Это было моё упущение. Я не сразу понял, с кем она связалась, когда была совсем девчонкой. С виду он был обычным объектом, даже иногда прикидывался слегка придурковатым. Кто же знал, что он тоже – Очевидец. Вот и получилось, что, по большому счёту, у неё за всю жизнь был только один герой. Ошибочно набранный номер. Можно сказать, Юлька его вытащила для себя, как лотерейный билет. С первого звука голоса, с первого взгляда, с первого прикосновения. Руки потянулись к лицу ещё незнакомого, но уже совершенно точно навсегда самого близкого. Того, с кем было всё и закончилось ничем. Полный крах иллюзий был неизбежен. Два Очевидца не могут существовать вместе – нет предела отражения, они только бесконечно перетекают друг в друга, отображая пустоту. У неё началась обыденная жизнь после жизни, и ему тоже нашлось там вполне дружественное место. Бывало, Юлька даже ненадолго влюблялась, и тогда точно знала, что он затаится, интуитивно отстранившись. Не побеспокоит ни единым знаком, она не увидит номер его машины случайно на перекрёстке, не посигналят друг другу короткими гудками. Когда они только расстались, такие подарки от случая происходили чаще, чем положено вероятностям, и тогда кто-то из них менял свой маршрут и несколько минут ехал сзади, улыбаясь морганию аварийки и двойному нажатию на тормоз от оказавшегося впереди. В их случайный счастливый кортеж обязательно вклинивался какой-нибудь автобус, и магия заканчивалась до следующей нечаянной встречи. Это прекратилось, как только было принято окончательное негласное решение о взаимном нейтралитете. Юлька всё ещё чувствует его как продолжение себя, часть её души навсегда в нём. Достаточно знать, что он где-то есть, на этом и держится её мир. Но они Очевидцы, им нельзя быть вместе. Как бы ни пробовали, ничего, кроме взаимных мучений, это не принесло. Когда становится совсем невыносимо, Юлька может поймать миг особенной тишины и вслух попросить: «Скажи мне что-нибудь». И очень скоро на дисплее высветится короткой строчкой имя и отчество. Он записан в телефонной книге безо всякой фамильярности, но фотография этого контакта такая дурацкая, что Юлька иногда просто открывает её, чтобы встретиться глазами и подмигнуть сморщенной от смеха физиономии с надутыми щеками. Она никогда не побеспокоит – избегает неуместности. Время присутствия закончилось, они оба это знают. Но ему можно, он берёт на себя это отступление от правил, не злоупотребляя частотой и интенсивностью импульсов. У неё нет такого права, как нет и его интуиции – не знает, когда нужна ему и нужна ли вообще. Иногда даже злится на эти короткие сообщения с дежурными фразами, обвиняя в плановой проверке сохранности её принадлежности ему, выглядящей как инвентаризация личного имущества. Но не ответить не смеет. Если и эта ниточка оборвётся, то вообще непонятно, зачем открывать глаза каждое отвратительно яркое утро.

– А что там у вас за влюблённости? Расскажи, любопытно, – потребовал голос.

– Ой, да не о чем рассказывать. Жалкие попытки обрести независимость и потешиться блеском глаз в собственном похорошевшем ненадолго отражении. Всё проходило по накатанному сценарию: немного бережной теплоты, немного кокетства, нежная благодарность за отклик, эйфория от совместности. А потом эта дурочка непременно делала что-то неприемлемое. Глупая шутка, насмешка, обман, пренебрежение, отстранение – всегда разное и ненарочное, но безошибочно эффективное. Любое действие, прерывающее для другой стороны очарование флирта и дающее ей безопасную невозможность продолжения. Плакала, конечно, дышать не могла, злилась на себя. Вовсе она не была циничной сукой, как считали несостоявшиеся прекрасные авторы её гипотетического блаженства. Просто знала – у неё одна вероятность счастья, и она уже не сбылась.

– Ну всё, сейчас мы даём ей время сделать шаг назад и играем дальше. Нормальный она Очевидец, только взбалмошная. Успокоим, прибавим ценностей, увлечём текстом. Писательницу-романистку из неё сделаем, хочешь? Мистику всякую пускай ваяет, ей можно.

– А что, романтично! Чёрные блокноты с матовыми страницами, пахнущие типографской краской собственные книжки… Ночные бдения с голубым экраном. Давай, мне такое подходит.

– Не забывайся. Никого не волнует, что подходит тебе! – строго напомнил голос. – Твоё дело – видеть, замечать в случайных, зачастую вполне заурядных объектах скрытое чудо. Говорить приятную правду, рассказывать лестные истории о них самих. Показать, как они уникальны, важны, но не вовлекаться. Ты знаешь, что мне нужно, – голос был вкрадчиво-плотоядным, обволакивающим ложной мягкостью.

Очевидец знал, что будет, если его ослушаться, но всё же не удержался и нахально уточнил:

– Тщеславие.

– Ну и? – Голос явно глумился. – Чем, по-твоему, тщеславие хуже всего остального?

– Но это считается грехом… – неуверенно пробормотал Очевидец. Спорить с Голосом не принято. Особенно если не знаешь, кому он принадлежит. А если и догадываешься, то гонишь прочь эти мысли.

– Ха! Подумаешь, грех. Приятно чувствовать себя первым, необыкновенным, исключительным. Немного иллюзии эксклюзивности поднимает дух и позволяет сделать шаг вперёд. Будем спорить? – в Голосе слышится угроза.

– А что со мной будет в случае выигрыша? А с ней? – меняя тему, начинает робкий торг Очевидец. Ему немного страшно, но любопытство пересиливает почтительный ужас.

– Ты сначала выиграй. Не очень-то пока справляешься. Девочка твоя не блещет ни умом, ни способностями. Хочет быть доброй, но не хватает честности признать эфемерность этого понятия и рассмотреть свою природу. Ты сам выбрал такие настройки. Продвинешься до следующего уровня – получишь роль Участника. Придётся всё тащить на себе и ждать своего Очевидца.

– Замкнутый круг…

– Ну замкнутый, а где ты видел разомкнутые круги? Ты наивно веришь в ангелов, но никогда не знаешь, кто стоит у тебя за спиной и направляет руку, создающую пустоту. – Голос устало понизился до мягкого успокаивающего шёпота. – Иди. Упустишь время – обнулишь счёт.

Конец игры

Юлька отступила на шаг назад, будто её дёрнули за шиворот, но тут же оттолкнулась от густого воздуха и ринулась вперёд прямо на это дикое слепящее солнце.

Она догадалась. Вспомнила. Признала факты и перестала от них ускользать.

Случайные свидетели жизни. Их ценят и дорожат ими, их даже не слишком-то старательно избегают, если подтверждённые свидетелем события не были лестны.

Другое дело – Очевидец. Очевидцев любят. Любят как впервые, до безумия, всегда кратковременного. И поспешно избавляются, едва ощутив их неприятную способность отразить всё самое тайное, скрытое, упокоенное. Не всем такие знания о себе отрадны и полезны. Нормальная самозащита.

Рассматривать и признавать чужие смыслы проще и безопаснее, чем обзаводиться своими. Целая жизнь безучастного созерцания: то радостного до щенячьего визга, то удручающего безысходностью. Очаровательно лёгкая бессмысленность, бесследно исчезающая вместе с объектом наблюдения.

В последний раз всё пошло не по привычному сценарию. Объект был необыкновенно приятен для созерцания и слишком далёк – не выразить ясности, не приблизиться, не дотянуться, не дойти до сути. Слова обжигали, как пощёчины, искрами рассеивались в глазах. Плавали во сне назойливым туманом, преследовали днём в тёмной кофейной гуще на дне кружки. Это длилось так долго, что минуты превращались в непройденные километры, закручиваясь вокруг шеи спиральной удавкой.

Неужели никак это не прекратить? Усилием воли, мелкими радостями, пустыми разговорами. Сбежать, наконец, в привычную тёмную нору предвкушения обожаемой осенней меланхолии, окутаться текстами и отсидеться на самом дне до весны.

Как же хочется иметь собственные желания, как надоело быть неслучайным свидетелем чужих жизней!

Очевидное да, зеркально отражаясь, читается как непреклонное нет. Ну и отлично. Ни слова больше. Ни взгляда, ни готовности подтвердить правоту. Ни шагу навстречу.

Пустота, тишина, чёрные буквы и белый снег. Всё, что можно себе пообещать – никем не отражённое очевидное да.