Очёска

Глава 1

В волосах - душа, говорила мать,

В каждой прядочке - сила вещая.

Те слова я в подушку спрятала,

Чтобы мёртвому крепче спалося.

Чтоб не слышал он воя волчьего,

Чтоб не чуял он хлада вечного,

А лежал на ней, как на облаке,

Вспоминая мой голос ласковый.

Вадик проснулся ночью и расстроился: чего из сна выдернуло – пойми попробуй! В туалет – так вроде не очень хочется, да и лень: туалеты-то в конце холодного коридора, пока добежишь, последний сон растеряешь, лежи потом, ворочайся с боку на бок.

А не сходить ещё хуже. Опять же будешь мучаться и прислушиваться к себе – хочется, нет? – и всё одно придётся идти, иначе не заснуть точно.

Вадик зло откинул одеяло. Сунул ноги в стоптанные тапки.

Остальные спят – аж завидно – да и тихо в палате так, что дыхание слышно, только кран в углу капает: опять специальную тряпочку не кинули, чтобы по эмалированной раковине не барабанило. Ночник выключен, но и без ночника всё залито тусклым светом – огроменная луна запуталась за окном в ветвях дуба, светит так, что каждую складочку на кровати видать.

Вадик встал и направился к двери, специально шаркая тапками – может, ещё кто проснётся, что одному-то страдать? Нет же, спят как убитые.

Разве дверью хлопнуть? Но не стал, постеснялся.

На посту никого. Сегодня дежурит тётя Марина – она хорошая, не ругается попусту и разрешает играть в коридоре, а то целый день в палате сидеть – скука смертная. Только уколы делает больно, аж ногу сводит – рука у меня тяжёлая, говорит, протирая пахучей ваткой место укола.

Как так получается, не поймешь: ведь толстая и вредная Анастасия Петровна с противным голосом ставит так, что и не почувствуешь. А руки у Анастасии Петровны – каждая в обхвате как Вадикова нога, уж потяжелее будут, чем у тёти Марины.

Вадик бодро дошоркал до поста – мать для больницы привезла свои старые большие тапки, того и гляди потеряешь – заглянул за стойку. Компьютер на столе стоит древний, из игр там только какие-то скучные плиточки – но тётя Марина упорно их перекладывает в своё дежурство, из ночи в ночь, как и не надоедает только. Вот и сейчас то же самое запущено.

Может, и она в туалет отлучилась? Или спит в сестринской – это запрещено, но запреты дело такое, если не видит никто – то и не было.

Вадик подтянул трусы – резинка совсем слабая – и решительно двинул в туалет. Зря штаны не надел, в коридоре почему-то всегда зябко.

В туалете ещё холоднее – окно кто-то открыл. Может, пацаны из взрослой палаты опять курили тайком, прячась от тёти Марины. Вадик, ёжась, быстро отжурчался, злясь на себя – стоило и просыпаться, право слово, вот что б не потерпеть было до утра! – смыл, выскочил из кабинки. Задержался на мгновение около раковины – руки мыть, нет? – решил: ну их, лень, да и горячей воды как обычно нет.

Глянул в зеркало с трещиной и замер – в углу, около мусорного бачка, стояла невысокая тощая девчонка в длинном, до самого пола коричневом шерстяном платье. Две русых косы перекинуты вперёд, в каждую вплетён белый бант.

Вадик резко обернулся.

– Это мужской, – буркнул он, снова подтягивая трусы. И чего штаны не надел?

– Я знаю, – ответила девчонка, нагло рассматривая Вадика. Тот смутился.

– А чё тогда? – глупо спросил он.

Девчонка улыбнулась и промолчала.

– Новенькая? – спросил Вадик. – В какую палату положили?

Девчонка неопределённо мотнула головой.

– Почему не спишь? – спросила она.

– А ты как думаешь? – ответил Вадик. – Поссать сгонял. Я Вадик, из шестой.

– Очёска, – сказала девчонка, продолжая улыбаться.

– Чего? – не понял Вадик и девчонка терпеливо повторила:

– Очёска. Зовут так. И ты так зови.

Кличка, догадался Вадик. Девчонка его возраста, может, на год постарше.

Женских палат на этаже всего две. Одна для совсем взрослых – там девки здоровые, они из палаты не вылазят – а когда в столовой сидят, со старшими пацанами глупо ржут над чем-то. Другая палата, под номером один, с нормальными девчонками – как раз Вадикова возраста, только Светка там совсем мелкая. Девчонки с ней возятся как с куклой, за руку водят, ещё и друг с другом ссорятся, чья очередь сегодня.

– Тебя, наверное, в первую определили, там два койкоместа было, – сказал Вадик. Вышло ёмко, по-взрослому, Вадику самому понравилось.

Очёска задумалась и кивнула.

– Вот! – обрадовался Вадик, гордо выпрямившись, – Видишь, я тут всё знаю!

Девчонка насмешливо окинула его взглядом. Вадик как-то разом вспомнил, что он стоит в одних трусах, которые, мало того, что имеют глупейшую расцветку – по ткани разбросаны детские машинки из мультфильма – так ещё и предательски норовят сползти вниз. Он отвернулся и всё-таки открыл кран; резко, чтобы не передумать, сунул руки в холодную воду.

Очёска подошла ближе, Вадик зацепился за её взгляд в зеркале и тут же отвёл глаза. Схватил серый обмылок, попытался намылить руки. Куда там, вода – ледяная.

– Сотрёшь руки-то, Вадик из шестой, – Очёска шепнула прямо в ухо, и Вадик непроизвольно дёрнулся, отстранился от этого тихого голоса. Вода продолжала течь, глухо бормоча в стоке.

Вадик снова обернулся. Очёска стояла совсем рядом, прищурившись, смотрела на него каким-то изучающим взглядом.

– У тебя волосы красивые, – вдруг сказала она.

Придурошная какая-то, подумал Вадик.

– Обычные, – буркнул он и скользнул глазами по косам Очёски. Показавшиеся ему нарядными белые банты вблизи оказались обычными марлевыми бинтами.

Вадик решительно закрыл воду. Очёска стояла на проходе, прямо перед дверью, загораживая выход.

– Пройти дай, – нарочито грубовато сказал Вадик.

– Нет, красивые, – утвердительно повторила Очёска. Она подняла руку и вдруг резко выдернула у него волос, – больно, Вадик аж зашипел, а девчонка, услышав это, тихо рассмеялась.

– Ты чё? – он оттолкнул Очёску. Вылетел за дверь, почти бегом зашаркал тапками мимо пустого поста в свою палату.

Перед тем как зайти, оглянулся – никого, новенькая так и осталась в туалете, хмыкнул, успокаиваясь.

Точно, как есть – придурошная.

Отделение спит.

Спит Вадик. Ему вновь снится какая-то чушь – вот он стоит совсем голый перед босоногой девчонкой в длинном платье, а та заливисто смеётся над ним, трясёт длинными косами. Почему-то во сне Вадик точно знает, что платье то – из человечьего волоса.

В сестринской спит дежурная медсестра Марина. Ей ничего не снится – эти несколько часов до утренней поверки слишком ценны, чтобы тратить их на бестолковые сны.

Отделение затаилось, даже старая ночная уборщица давным-давно ушла на другой этаж.

Но не спит Очёска. Она сидит в коридоре прямо на вымытом полу, а вокруг неё аккуратно разложены волосы. Очёска берёт их – волосок за волоском, то длинные, то совсем короткие – подносит к глазам, любуется и со вздохом складывает в застиранную наволочку с выцветшим больничным клеймом.

Она бормочет себе под нос тихую песню – слов не различить, а может, их и нет вовсе; может, она просто шевелит губами, вспоминая имена – ведь имя есть у каждого волоса.

Очёска знает: у живых они снова отрастут.

А мёртвым на такой подушке будет уютнее.