Очередную ночь ей не спалось

Глава 1

Очередную ночь ей не спалось.

Луна сияла на небе, как огромный фонарь. Её свет разрывал облака, и они неслись, гонимые ветром и страхом, спасаясь от этой устрашающей луны. Казалось, там, в небе, холодно. Холодно звёздам, померкшим рядом с луной, холодно тучам, которые подсветил лунный свет. И стало видно, что они серые, а не чёрные, и от этого какие-то слабые и тонкие, как проношенный пуховый платок. Холодно самой луне, и оттого она старается забрызгать всё светом, теплом – но тепла нет, только луна этого никогда не поймёт.

Вот в такие ночи она выходила прогуляться. Ведь спать невозможно.

Она бродила по полям, путалась ногами в вялой траве, отвратительно мокрой и холодной. Такими ночами ей не хватало человека, но в окрестностях уже давно никто не жил. И она ходила кругами, кругами около своего дома.

Она что-то забыла, как забываешь одну строчку из известной песни, или имя знакомого человека, или своё имя. Она искала зацепки в пейзаже, но он был так знаком, что становилось тошно. Неужели всю жизнь она прохаживалась дождливыми мрачными ночами вот так: одна?

Она смотрела на свои руки, девичьи, тонкие, но почему-то сухие и обветренные, и думала: отчего они так увяли? Она никогда не снимал своего платья светло-жёлтого цвета. В нём были длинные рукава, переплетенные тонкими шнурами, высокий ворот, а по спине бежал ряд мелких пуговиц. И она знала, что никогда не сможет расстегнуть их. Ей было даже не интересно, что скрывается под мятой шуршащей тканью. Она сожалела лишь о том, что розы, большие малиновые розы, которыми было усеяно всё платье, завяли. Она знала, что когда-то они были настоящими, но никто не гладил их и не поил водой, поэтому былые живые лепестки превратились в ткань. И теперь даже капли дождя не вернут их к жизни.

Иногда она выходила к замку. Он пугал её своей пустотой и старостью. Да, он был стар и кроме того мёртв. Даже крысы ушли из него, даже приведения не будоражили комнаты стонами. Летучие мыши не селились там, а пауки оплели стены и ушли из этого мрачного замка.

Когда-то здесь всё жило, рождалось, умирало и снова рождалось. Но однажды смерть оказалась сильнее. И все умерли, и никто не родился. Тогда и замок постепенно угас.

Ей становилось безумно тоскливо около замка. Внутрь она не заходила, просто не могла. Она никогда не жила в замке, но отчего-то знала все лестницы и ходы там. Но что значило пройтись по ним? Зачем было поднимать пыль, которая веками копилась в этом пристанище грусти и страха?

Замок сохранился очень хорошо. Люди почти не заходили в эти отдалённые места. И если кто-то вдруг решил бы отремонтировать его, осветить тысячей свечей, отмыть, то приятнее здесь не стало бы. Потому что всё здесь мёртвое, всё.

Она не задерживалась долго у замка. Стояла у ограды, смотрела издалека на тёмные провалы окон и уходила.

Она никогда не помнила рассвета. В момент становилось светло и душно. Она шла домой и засыпала. Иногда она не просыпалась сутками.

Это случилось в годовщину смерти её отца. При чём вспомнила она об этой дате только в полночь. Снова моросил дождь, а ветер гнал пленные тучи мимо хозяйки-луны. И было холодно, было тревожно. Она вышла из дома - вскарабкалась, как обычно, по высоким щербатым ступеням на улицу и направилась к замку. Она шла не хотя, но иного пути для сегодняшнего дня не знала, ведь отец бывал в замке и даже жил там. Поэтому нужно было навестить эту груду камней, холодную, поросшую мхом и плесенью.

Она пробиралась сквозь заросли чертополоха и проклинала эту ночь и замок, к которому заросли все тропы. Наконец, она выбралась на чистое место и вгляделась в очертания замка. Он был похож на исполина – дракона, угловатого и мощного. Он спал, раскинув по долине хвост и лапы, сомкнув изуверскую пасть. Она боялась его, но не дрожала от ужаса. Скорее это было отвращение, жгучая ненависть. Она не желала подходить к проклятым стенам близко, но память отца требовала этого подвига.

Платье цеплялось за сухую траву, а ноги спотыкались о кочки, но она подошла к замку и положила руку на мшистый камень стены. Мертвенный холод сковал её руку и проник в душу, заставив замереть. Только ветер цеплялся за углы замка, трепал её волосы и волочил за подол платья. А она всё стояла и вглядывалась в старую разбитую дорогу, уходящую из долины. Как захотелось ей вдруг ощутить человеческое тепло, увидеть огонь и лошадь, бредущую по этой дороге к замку.

Всё умерло здесь. И стены, и травы, и само небо мертвенно безразличное.

«Но ведь я-то живая!» - мысленно вскрикнула она, но рта не разомкнула. «Я докажу это! Докажу…» - и она стала закатывать рукав, чтобы обнажить кожу, которую она никогда не видела. Её руки, её плечи, должно быть, мягкие и нежные, розовые и полны крови. Она хотела показать замку, что с его смертью не умерли все, что жизнь продолжает течь по её венам, что её тело способно согревать и давать жизнь.

Но скорее всего она хотела самой себе напомнить - она не умерла.

Но, начав закатывать рукав, она увидела лишь сухую кожу мертвеца, гнусную пергаментную плёнку, под которой усыхали кости. Кровь не пульсировала по венам, она застоялась, превратившись в бесполезную густую жижу.

Она рванула рукав и изорвала его в клочья. Но жгучая паника заставила одёрнуть лохмотья. Она попыталась прикрыть свою руку, но что толку?

Вдруг она поняла, что бродит по этой долине не год и не десятилетие, а два века. Поняла , что ложится спать в родовом склепе, где лежит и её отец, человек, построивший замок, тот, что был её домом. Она поняла, почему не видала рассветы и почему спит днём. А также поняла, почему так невыносимо одинока: многие десятилетия в окрестностях никто не живёт, ведь страшно наблюдать каждой дождливой холодной ночью призрака, призрака в старинной платье и с неестественно густыми и чёрными волосами