Образы чужих миров

Пролог

Давным-давно, когда у меня не было ни бороды, ни жены, я открыл для себя англоязычный сектор интернета. Это как открыть планету с иной формой жизни. Там были картинки со смешными подписями, которые ещё нескоро перекочуют в Рунет; юмор, понятный лишь местным обитателям форумов; «шокирующие» истории, совершенно не шокирующие тех, кто пережил девяностые в странах СНГ. В общем, интересно, но надоедает.

Вдоволь побарахтавшись среди буржуйских сайтов и попрактиковавшись в языке, я уже готов был вернуться к родным берегам, как случайно наткнулся на ныне почивший форум, где обычные люди делились мистическими историями из своих жизней. И внезапно эти байки меня зацепили.

Зацепили интересными сюжетами и простотой изложения, за которой чувствовалось волнение живых людей. Некоторые истории были на уровне тех страшилок, что мы рассказывали друг другу в детстве: «…одна тётенька купила своей дочери зелёные перчатки… приехал гроб на колёсиках и всех…». Зато другие поражали проработанностью, богатством фантазии и откликом читателей. Например, парень писал о людях-тенях, которые преследовали его, от которых он не мог скрыться. Так в этой ветке форума парню накидали советов на пять страниц, его расспросили о подробностях и даже предложили реальную помощь.

Форум я читал довольно долго. Потому что было забавно и мило. Постепенно охладел. Где-то сюжеты шли под копирку. Где-то истории куда сильнее пугали глупостью персонажей и их поступков, чем попыткой создать мистическую атмосферу.

Последней каплей была история девушки, которая, как она считала, «украла» чужую удачу. Мне как читателю не было дела до того, что «доказательства» автора притянуты за уши, однако категорически не нравилось, что между строк этой наивной истории так и читалась слёзная просьба: «Пожалуйста, верьте мне!».

Была и ещё одна причина, по которой я покинул тот форум. Жуткий язык изложения. История за историей – всё хуже и хуже. Словно создавал форум Достоевский, а его наполнением занимался Тимати с компанией.

В какой-то момент я настолько перестал отслеживать жизнь форума, что потерял закладку в браузере. Но представьте моё удивление, когда через год-два я вернулся и увидел, что та самая ветка форума разрослась на более чем две тысячи страниц. И там было что почитать, было чему удивиться.

Конечно, в этом ворохе историй хватало детских страшилок, но порой попадались сверкающие жемчужины. И было бы большим грехом не скопировать форум, не перевести и не опубликовать.

Итак, перед вами понравившиеся мне истории. Они систематизированы и переведены с моими попытками олитературить наиболее нечитаемые места интересных рассказов.

Вы хотите узнать, что такое эффект Манделы на самом деле? Или как удалить неприятные воспоминания из собственной памяти? А вы знаете, как находят потерянные вещи благодаря «ретрознанию»? Так отправляйтесь со мной в небольшое путешествие по образам чужих миров.

Глава 1. Сокровенные слова. Тайные речи

Несколько лет назад в сети завирусился ролик. Голый мужчина ходил по краю одного из нью-йоркских мостов. К счастью съёмка велась с вертолёта какого-то телеканала, так что лица было не разглядеть, как и сморщенного на октябрьском холоде «дружка». И слава богу.

Не буду вас томить. Этим эксгибиционистом был я. Но не подумайте плохого – никакой я не извращенец. Да и прыгать с моста я не собирался.

Родом я из Дорхёрста – американское захолустье, сельская глубинка со всеми её плюсами и минусами. С одной стороны, тихая и размеренная жизнь в каком-никаком достатке. С другой стороны, местная публика – это через одного персонажи с картины «Американская готика»[1].

Там и сейчас царят нравы из середины XX века. А всё из-за традиций, которые особенно сильны, если замешаны на старом-добром лютеранстве немцев-переселенцев.

К примеру, истово верующих в Дорхёрсте два с половиной калеки, но до сих пор никто не регистрирует брак в мэрии. Стоит заикнуться об этом, и на тебя посмотрят как на идиота, потому что всем и каждому очевидно: для брака и прочих ритуалов существует церковь, а в мэрию нужно идти за разрешением на бурение скважины.

Не могу сказать, что меня напрягала жизнь в Дорхёрсте. Во-первых, иной реальности, кроме жизни на ферме, я не знал. Видел, конечно, в кино и телешоу, но воспринимал как картинки, сказки далёкого нереального мира. Во-вторых, в семьях нас учили правильным вещам: рациональности, честности, труду и любви к правде. Это лучше, чем с пелёнок учить вере в ложные надежды.

Рациональность была неотъемлемой частью моей жизни. Я рано перестал верить в Санту и чудеса вообще. Правда, вера в чудо воскресения и превращения воды в вино сохранялись подольше, поскольку это красивые и сложные чудеса из древности. А к древности какие могут быть претензии? Немытые кочевники на патлатых лошадях растоптали не одну великую империю. Не чудо ли?!

В своё время знакомство с бритвой Оккама[2] не стало для меня открытием, поскольку к тому времени я уже привык к рациональному мышлению. Поставьте эксперимент и спросите сельского ребёнка, откуда берутся дети, и он без стеснения объяснит вам весь этот несложный процесс на собачках, кошках и коровах.

Бывало я натыкался на сложные вопросы. Почему идёт дождь? Откуда берутся ураганы? Почему нельзя напечатать много денег и раздать их нищим? На них отвечала школа, книги, образовательные передачи по ТВ.

На какие-то из моих вопросов отвечали родители. Вот вы знаете, почему нельзя доверять ирландцу, особенно если он рыжий? А я знаю. Мне отец объяснил.

В девять лет я участвовал в школьном конкурсе, занял какое-то место и вместе с тремя десятками таких же деревенских простаков впервые выехал за пределы штата. Это шокировало. В один миг моё мировосприятие было разорвано Большим взрывом. Я поразился огромности страны, разнообразию её традиций. А уж паромы, поезда и самолёты, которые я увидел, к которым прикоснулся, казались чем-то волшебным.

Сказки далёкого мира превратились в явь. Одновременно с этим я впервые задался вопросом: «Почему я живу не здесь, не во-о-он в том небоскрёбе с видом на Центральный парк?».

В компании таких же счастливчиков, как и я, мы делились впечатлениями и мечтали. Лишь однажды неприятное происшествие затмило всё ранее увиденное.

Мы ждали на паромной станции Нью-Йорка, когда, минуя парковку, прямо к посадочному трапу подлетел автомобиль. Из него выскочил разъярённый мужчина. Он выхватил из толпы неприметную женщину и грубо, с криками и оплеухами, потащил её к машине. Все присутствующие осуждающе загудели, но на помощь несчастной бросились лишь трое мужчин. Этот урод успел одному сломать нос и тут же достал нож. Количество решительно настроенных и осуждающе гудящих при виде ножа резко уменьшилось.

Потом, когда мы обсуждали случившееся с учителями, нам рассказали, что это был муж несчастной женщины. Она пыталась сбежать от побоев.

Но во всей этой ситуации меня заинтересовала совсем другая женщина: средних лет, высокая, светловолосая, в старомодном пальто. В её взгляде не было ни намёка на страх, хотя она ближе всех находилась к эпицентру конфликта. Она подошла к мужчине со спины, когда тот уже обходил капот машины, и что-то сказала. Тихо-тихо.

Не могу описать эти непонятные слова на несуществующем языке. Какие-то разрозненные звуки, целостность которым придавала непостижимая для меня логика. Они и сейчас звучат в моей голове, но я не могу их воспроизвести ни голосом, ни на бумаге.

Я посмотрел на дебошира, взгляд которого успел погаснуть после короткой фразы таинственной женщины. Вы видели когда-нибудь человека, впавшего в столь глубокую задумчивость, что хоть иголкой его коли, он не почувствует? Вот и этот словно потерялся в наркотическом сне. Его лицо превратилось в неподвижную маску. Нож из рук он не выпустил, но весь как будто обмяк. Женщина вырвалась и кинулась в сторону бежавших к нам охранников.

Внезапно мужчина завопил: дико и пронзительно. Он стал бить себя острой кромкой ножа по голове. Кровь. Повсюду была кровь. Лилась по восковой маске лица, брызгала во все стороны.

Я не долго смотрел на это, потому что моё внимание снова переключилось на женщину в старомодном пальто. Она уходила, будто ничего не произошло. Будто она случайный очевидец, человек непричастный.

Охранники повалили безумца, примчалась скорая помощь, а женщина всё удалялась. Внезапно она замедлила шаг, обернулась, безошибочно определив меня среди толпы. Она приложила палец к губам, и я отчётливо услышал внутри своей головы мягкий женский голос:

- Мальчик, не стоит искать встречи с тёмными тайнами.

В тот день мы больше никуда не поехали, а вернулись в гостиницу. Наша школьная группа оживлённо обсуждала увиденное. Учителя собрали нас вместе, чтобы больше часа объяснять прописные истины о семейных ценностях, семейном насилии, дозволенном, недозволенном и границей между ними. Одно и тоже. Сами утомились и нас утомили. А я, хоть и сидел как на иголках, но терпеливо ждал.

Я был уверен, что вот сейчас эти правильные и нудные внушения закончатся, и учителя расскажут нам о колдовстве таинственной женщины, о её мистической способности воздействовать на чужую волю.

Пока ждал, я даже термин выдумал – «сокровенные слова». Хотя, не знаю, выдумал, или откуда-то из глубин памяти всплыло.

- Думаю, мы все вынесли для себя полезный урок из увиденного, - сказал мистер Стивенс. – Дети, прошу всех разойтись по своим номерам.

Я аж подскочил. То есть как разойтись?

- А про эту женщину вы нам что-нибудь расскажете? – не выдержал я.

- А несчастной женщине мы посочувствуем, - ответил мистер Стивенс, не понявший моего вопроса.

Я подталкивал друзей к разговору о женщине в старомодном пальто. Но выходило, что никто её не заметил, кроме меня. Этого просто не могло быть. Я начал приставать с расспросами к учителям. Вопросы в лоб оказались жуткой ошибкой, поскольку меня в лучшем случае принимали за фантазёра. К концу поездки, к концу моих поисков правды мистер Стивенс и вовсе начал смотреть на меня насторожённо.

Однако тема с сокровенными словами никак не отпускала. Хотелось разобраться. Непонимание случившегося копилось внутри, периодически выплёскиваясь на родных и друзей. Глупые фантазии детей меня не интересовали, а расспросы родителей привели к тому, что отец…

- Значит так, - сказал отец. – Я всё понимаю. Сам был пацаном и всякое умел напридумывать. Но сейчас ты хватил лишнего. Я устанавливаю правило трёх «П»: поменьше фантазий, поменьше комиксов, поменьше киношек.

- Это не три «П», а одно, - запротестовал я. – Всего поменьше, просто подставляешь любое второе слово.

- Чем-то недовольны, молодой человек? – переспросил отец.

- Нет, сэр, - вздохнул я.

После такого спрашивать кого бы то ни было мне расхотелось. Ещё какое-то время я искал ответы самостоятельно и находил их в глупом кино, журнальных ужастиках. Но стоило переварить эту целлулоидную и бумажную жвачку, как крепли сомнения. Может, взрослые правы? Может, свои фантазии я принял за настоящее? Плюс ко всему поездка и впечатления от неё замещали собой поиски. Эти впечатления были понятны и близки. Со временем мысли о Нью-Йорке вышли на передний план. Воспоминания о таинственном происшествии с возрастом исказились и скрылись за мечтами о моём успешном будущем в Большом яблоке[3].

Та поездка расставила приоритеты и определила мою дальнейшую жизнь. И пусть не всё оказалось столь радужным, как представлялось, но уроки родителей помогали справляться с любой проблемой. Труд, честность, самоотдача и рациональность ценились в Нью-Йорке не меньше, чем в Дорхёрсте.

Наконец, в двадцать пять лет я переехал в Нью-Йорк, ещё через три года поступил на работу в крупную страховую компанию, обслуживающую промышленных гигантов по всему миру. Вкалывал, как китаец Крокера[4], привлекал новых клиентов, был на хорошем счету.

С первых дней работы меня посвятили в давний конфликт между смежными отделами компании. Не стану называть настоящие имена, и не просите. Пусть руководителем одного отдела был Томас Эккер, а второго – мой босс, Уилл Андерссон. В ссоре было начальство, значит, и сотрудникам отделов оставалось лишь участвовать в этой войне.

Вы не поверите, но до середины девяностых эти два директора были лучшими друзьями. Разлад случился, когда компания боролась за контракт с нефтяной корпорацией – лакомый кусок для любой страховой компании. Андерссон упорно разрабатывал стратегию, которая бы устроила будущего клиента, и по дружбе делился идеями с Эккером, а тот… Он присвоил эти идеи, выдал за свои и так получил седло на ракете, стремительно поднявшей его вверх по карьерной лестнице.

Андерссон пожаловался Совету директоров, но люди в дорогих костюмах не нашли в действиях Эккера ничего предосудительного. Напротив, едва не выставили виновным самого Андерссона:

- Вы ведь сами показали свои наработки постороннему. И кого прикажете винить за вашу ошибку? Зачем вы делились концепцией страховой стратегии? А кому ещё вы сообщаете информацию, доверенную вам компанией?

Я не хотел иметь отношение к этой войне, но порой приходилось подносить патроны, приходилось делать сложный выбор. Например, когда я готовился к свадьбе, то не смог пригласить своего давнего приятеля. Он работал в отделе Эккера. Пригласи я его, и для нас обоих это закончилось бы плачевно.

В день, когда я вновь столкнулся с сокровенными словами, я поднимался в лифте на этаж, где располагался мой офис. Через стеклянную стенку лифту я увидел, как в фойе вошёл Томас Эккер. Помню, я подумал: «Неужели для этой сволочи не найдётся достойного соперника, который бы поступил с ним так же, как он поступает с другими?».

На нужном мне этаже двери лифта разъехались, и увиденное натолкнуло меня на мысль о конце света. В офисе царила то ли анархия, то ли паника. Коллеги, прежде носившиеся вокруг секретаря, кинулись ко мне с расспросами:

- Что там внизу происходит? Кто этот человек?

Но я не мог им ничего ответить. Во-первых, не понимал, что они имеют в виду. Во-вторых, считанные секунды назад в фойе было тихо. Лишь через пару минут к нам поднялся охранник, чтобы успокоить. Он сообщил:

- Вероятно, у директора Эккера случился припадок. Он прошёл мимо меня, направился к лифтам, а потом ни с того ни с сего схватил стул и принялся крушить всё вокруг себя.

Томас Эккер разломал всё, на что падал взгляд: информационные мониторы, торговые автоматы, регистрационную стойку и стойку охраны.

- А вы-то чем занимались? Стояли и смотрели? – спросил кто-то у охранника.

- Вы просто не представляете, - ответил тот. – В Эккера будто дьявол вселился. Рик и Сэнди не смогли заломать его вдвоём. А вы же знаете этих ребят?! Они любого в первом раунде положат. Я кинулся им помочь, но даже втроём у нас ничего не вышло. В конце концов, Микки выскочил из комнаты наблюдения и вырубил Эккера тазером.

Самозародились слухи и разлетелись со скоростью света. Тут вам и наркотики, и тяжёлый развод, который буквально свёл несчастного с ума. Тут и версия о сорвавшейся по вине Эккера сделке, после чего его должны были вышвырнуть на улицу в одних трусах.

Было много вариаций, но меня они не интересовали. Я точно знал причину помутнения рассудка у Томаса Эккера. Поднимаясь в лифте, я видел, как в фойе Эккер остановился у лифта, как рядом с ним оказался неприметный старик. Он наклонился и что-то шепнул на ухо Эккеру.

Не спрашивайте, зачем, но я задался целью найти того старика. Под надуманным предлогом я проверил журнал регистрации посетителей. Шесть листов мелким шрифтом. Около сотни людей, большая часть которых – мужчины, конечно же, без указания возраста и внешности.

Я обратился к Микки, оператору видеонаблюдения в службе охраны.

- Я просто посмотрю запись с камер.

- Нет-нет-нет, - сразу отказался Микки. – Пойми, я не имею права. А кроме того… Чувак, я в одного из директоров компании пальнул из тазера. Эту тему кое-как замяли. Так что ещё одного повода для увольнения мне не нужно.

И вот, когда я начал хоронить свои надежды, в Центральном парке я увидел его! Нет, увидел их! Старик сидел на лавке, и его я узнал мгновенно, а когда подошёл поближе, узнал и своего босса – Уилла Андерссона. Только увидев их рядом, я заметил то сходство между ними, какое бывает у близких родственников.

Старик был расстроен. Андерссон возмущённо жестикулировал. Его длинные взволнованные фразы больше всего напоминали шипение рассерженной змеи.

- Безумная гонка… - говорил старик. – Она уничтожает тебя.

- Я взрослый самостоятельный мужчина, и сам в состоянии решить свои затруднения.

- Твои затруднения – это соревнование со лжецом, жуликом и карьеристом. Ты не сможешь его переиграть…

- Это моё дело! – взорвался Андерссон. – И моя игра! И я хочу, чтобы она была честной хотя бы с моей стороны. Не лезьте в это и всё!

- Но ведь мы переживаем, - не унимался старик. – Я всего лишь хотел помочь… я не думал…

- Ты не думал о последствиях! Вы никогда не думаете о последствиях, когда обращаетесь к тайным речам! – Андерссон резко вскочил и, прежде чем уйти, довольно громко сказал: - Именно поэтому я не учил тайные речи семьи, как бы вы с матерью меня не убеждали!

Потом я долго крался за стариком, уныло шаркавшему через весь Нью-Йорк. Спроси меня тогда, что я намерен делать дальше, и я бы не ответил. Но в тот момент мне это казалось очень важным. Старик в очередной раз свернул за угол, а я выждал время и скользнул следом, чтобы нос к носу столкнуться с ним. Было очень внезапно и потому очень жутко.

Вот только что я стоял в ужасе от неожиданности встречи и напряжённой улыбки старика, а в следующий миг – как по щелчку пальцев гипнотизёра – пришёл в себя на холодном и скольком мосту. Мне что-то кричал патрульный полицейский. Я часто-часто моргал, рассчитывая, что скоро должен проснуться, и при этом крепко сжимал ледяную балку окоченевшими руками.

В моей голове звучал далёкий старческий голос:

- Не ищи встречи с опасными тайнами. Не ищи.

Мне выписали штраф и обязали пройти курс психотерапии. Три месяца и минус семь с половиной тысяч из семейного бюджета. Я никому не стал рассказывать, что со мной приключилось. Сослался на напряжённый график работы, на потерю памяти. Возможно, мне кто-то и не поверил, но с готовностью принял моё оправдание.

В компании этому инциденту вообще не придали большого значения, поскольку ещё свежа была история с Томасом Эккером. Развивать вторую никому не хотелось. Мне предложили неплохие отступные с последующим увольнением. Однако я нашёл способ перевестись в один из филиалов компании, пусть и с понижением.

В общем, я зарёкся искать встречи с таинственным. Больше ни единой попытки не предпринимал. И всё-таки иногда в голове отчётливо раздаются напоминания – женский или мужской голос, а иной раз оба одновременно. Следят ли они за мной? Или это лишь моя мнительность?

[1] «Американская готика» - картина Гранта Вуда 1930 года (https://ru.wikipedia.org/wiki/Американская_готика#/media/Файл:Grant_DeVolson_Wood_-_American_Gothic.jpg).

[2] Бритва Оккама – философский принцип, в силу которого если существует несколько логически непротиворечивых объяснений какого-либо явления, объясняющих его одинаково хорошо, то следует, при прочих равных условиях, предпочитать самое простое из них.

[3] Большое яблоко – одно из прозвищ Нью-Йорка.

[4] Чарльз Крокер – железнодорожный магнат в США XIX века, активно использовавший для строительства труд китайских иммигрантов, которые соглашались работать в тяжелейших условиях и за мизерную оплату.

Глава 2. Зов вещей (часть первая)

В прошлом году я вернулся из Японии. Пять лет служил на авиабазе Мисава[1] техником по обслуживанию самолётов. Одним из первых моих друзей на базе был Дзиро Кураёси. Тоже техник, но из местных работников.

Дзиро был совершенно повёрнут на культуре Америки. Я серьёзно. Не просто повёрнут, а совершенно повёрнут. Порой это походило на какое-то безумие. Например, он говорил, что тридцать пять тысяч часов потратил на просмотр американских фильмов, сериалов и шоу. На секундочку, это же полторы тысячи суток! Четыре года жизни из двадцати двух!

Дзиро игнорировал традиционную японскую кухню, предпочитая американский фаст-фуд (впрочем, на нём это не сказывалось). Он носил исключительно бейсбольные куртки с символами американских колледжей и составлял карту будущего путешествия по Штатам. Собственно, с денег на это путешествие история и началась.

А ещё история началась со сдвига Дзиро на раритетных американских машинах. Особенно ему нравился Крайслер Нью-Йоркер пятьдесят какого-то там года – двухдверный купе с откидным верхом. Я вот вообще не знал о существовании такой машины, а Дзиро знал и мечтал только о ней.

И представьте счастье парня, когда ему доставили этот раритет. Из Албании, кажется. Не спрашивайте, сколько это стоило. Примерно, сколько у Дзиро было на счёте и чуть добавить – вот столько и стоило. Но Дзиро любая цена устраивала, потому что грузовым военным бортом притащить мечту из самой Латинской Америки[2] – это бесценно.

Состояние машины было как у самолёта в музее, то есть полюбоваться можно, но даже не пробуйте взлетать. Дзиро начал копить теперь уже на восстановление Крайслера.

Наша компания взяла пива и устроила вечеринку в гараже Дзиро. Мы, конечно, полюбовались машиной, посидели в ней и покрутили руль, но очень быстро переключились на пиво, музыку и девчонок. Обычная такая вечеринка.

А пока мы отвлеклись, Майк Эдисон – ещё один техник с базы – ни с того ни с сего подходит к Крайслеру и начинает откручивать декоративные накладки передних поворотников. Когда мы обратили на это внимание, было уже поздно – накладки были у Майка, он тряс одну из них, пытаясь что-то вытряхнуть.

Все в шоке. Дзиро в шоке и гневе. Он подскочил и со сжатыми кулаками побежал на Майка. И тут к его ногам из открученной накладки выпадает увесистый плотный пакет, до отказа набитый деньгами. Во второй накладке обнаружился такой же. Нашим радости и веселью не помешало даже то, что деньги оказались старыми, и давно вышли из оборота. Дзиро куда-то умудрился их потом пристроить, правда получил чуть больше чем ничего.

Претензий к самоуправству Майка не было, тем более он ничего не сломал, и накладки поворотников вернули на места. Нас всех, включая Дзиро, гораздо больше интересовало, как именно Майк догадался, что в машине что-то спрятано.

- Не знаю, - ответил Майк. – Как будто что-то накатило. Чутьё какое-то. Внутренняя уверенность. Просто возникла мысль: «Там внутри что-то есть». И вот я уже с отвёрткой кручу винты. Сам не знаю, как это случилось.

И ладно бы Майк был гангстером из чёрного квартала, где каждый малец с пелёнок знает, как лучше в машине устроить тайник. Нет же, обычный белый парнишка из благополучного городка в Мэне.

Из всей нашей компании чутью Майка я удивлялся меньше всех, потому что в своё время уже сталкивался с подобным… Я называю это «зовом вещей».

В детстве (лет, наверное, до пяти) я никак не мог разобраться в степенях родства. Мама и папа нашли меня в капусте, купили в магазине или освободили из рабства аистов. В общем, они меня родили. Они мои родители и это понятно. Но бабушки и дедушки для меня не были членами семьи.

Когда другие дети рассказывали о подарках на Рождество, которые им сделали бабушки и дедушки, мне казалось, что речь идёт о людях в возрасте – каких-то дальних родственниках, друзьях родителей, коллегах по работе, соседях.

Вот только не держите меня за отсталого. Вспомните себя маленькими. Наверняка ведь тоже верили во всякую дичь и не понимали чего-то вполне очевидного?

Так вот. У меня в голове не укладывалось, что маму и папу тоже кто-то родил. А всё от того, что своих бабушек и дедушек я не знал.

Мой отец сирота, и жизнь его началась с детского приюта. У мамы ситуация сложнее – она из неблагополучной семьи с длиннющим послужным списком, где есть наркотики, криминал, бесконечные отсидки и тому подобное. Но мама у меня кремень. Она очень рано уяснила, от чего следует держаться подальше, и как только выдалась возможность, ушла из дома, порвала со всеми и начала жизнь с чистого листа.

Отец матери умер, когда мне было четырнадцать лет. Бабушка умерла ещё раньше, но нас об этом даже не уведомили. Мама решила, что проститься с отцом и в его лице со всей семьёй – её последний долг, который нужно отдать.

Она сказала:

- Нужно простить, очиститься и наконец-то освободиться.

Я был слишком юн, чтобы понять слова матери, но поехал вместе с ней в Калифорнию.

Мы приехали в разбитую квартиру родителей матери не принимать наследство, а платить по счетам. Всё мало-мальски ценное раздали по соседям, которые радовались даже прожжённому дивану без одной подушки. И вот тут случилось странное.

Мы стояли в практически пустой квартире, как вдруг открылась входная дверь, и зашла девчушка лет шести. Она деловито прошла в кухню, открыла нишу, где были запрятаны счётчики воды и моментально достала оттуда чуть запылённую картонную коробку. Лицо девчушки надо было видеть – сама сосредоточенность. Будто маленький Эйнштейн, размышляющий, куда это пропал «Элдридж»[3].

Я онемел от такой наглости, а мама спросила:

- Девочка, а что ты делаешь?

Та протянула коробку нам:

- Это, наверное, ваше? Вы могли не заметить.

И после этого она ушла. С тем же самым сосредоточенным выражением на лице.

Семья девочки жила двумя этажами ниже, никогда не общалась с родными моей матери, никогда не бывала в этой квартире. Просто что-то щёлкнуло в её маленькой голове. Она знала, что именно нужно взять и кому отдать. Просто знала.

В коробке лежала куча вещей из прошлого мамы. Пожелтевшие школьные табели, благодарность директора начальной школы за участие в какой-то социальной программе, значок лучшего ученика класса. Там лежал пупс без руки с чумовой причёской зелёного цвета.

- Это я придала ему стиль и раскрасила волосы фломастером, - грустно пошутила мама, бережно держа пупса на ладони.

В коробке лежал керамический пони, открытка на День матери, выцветшая атласная лента, которую мама так и не смогла вспомнить. Там лежала её тетрадь с текстами песен из девяностых и вырезками из журналов. Там было много всего. Полная коробка мелочей из прошлого. Вся эта мелочь была в хорошем состоянии, ведь её явно периодически перебирали.

Напомню, что мне было четырнадцать, но даже я понимал.

Люди спустили в унитаз свои жизни, поломали чужие, и всё, что у них оставалось – коробка с памятью о дочери, коробка с надеждой, что её жизнь сложится иначе, лучше, счастливее. Значит, что-то оставалось в их душах, если они это хранили, дорожили этим.

Мне даже стало жаль незнакомых людей. Думаю, если бы я пообщался с ними, то… Чёрт его знает, что тогда произошло бы… Мне в любом случае жаль их.

[1] Авиабаза Мисава – авиабаза ВВС и ВМС США, а также Воздушных сил самообороны Японии, находящаяся в городе Мисава, префектура Аомори, Япония.

[2] Так в оригинале. Переводчик в курсе, что Албания не находится в Латинской Америке.

[3] Имеется в виду городская легенда о Филадельфийском эксперименте (он же «Проект «Радуга») с исчезновением эсминца «Элдридж», к которому якобы имел отношение Альберт Эйнштейн.

Глава 3. Статуя из серой вакки

В воскресенье прочитал историю mike74. Очень понравилась. Спасибо. Первая реакция у меня была: «Ребята, я тоже могу рассказать крутую историю». Но сразу написать не получилось. Нужно было всё вспомнить и собраться с мыслями. А как собрался… Ну-у, история mike74 сильно лучше моей. В моей-то нет такой динамики, нет явной мистики. Но всё равно решил выложить, а вы уж судите сами.

В 2010 году я с родителями переехал в Четвинд. Места для Британской Колумбии да и для Канады самые обычные: дикие леса, много воды, и горы громоздятся одна на другую.

Сейчас, когда я полностью вымотанным возвращаюсь под городской шум с работы, иногда ловлю себя на мысли, что было бы неплохо очутиться в Четвинде, просто постоять на краю леса, вдыхая его запахи, просто послушать успокаивающий голос реки, почувствовать свежесть ветра, летящего с гор. Но в 2010 году мне было 12 лет, большую часть из которых я прожил в Ванкувере, и потому Четвинд и окрестности не произвели на меня впечатления, а лишь навевали тоску и уныние. Из всех занятий, доступных в Четвинде, я мог развлечься разве что пересчётом деревьев на заднем дворе дома, а в поисках чего-то новенького только и мог, что переключиться с пересчёта деревьев на созерцание горных вершин.

Жили мы в доме, с трёх сторон окружённом лесом, и если бы окна моей спальни и окна гостиной не выходили на дорогу, то казалось бы, что живём мы в глуши, вдали от цивилизации и всяких её следов. При этом Четвинд – местность столь тихая и спокойная, что за всю историю округа там вряд ли происходило что-то более интересное, чем вышедший на дорогу медвежонок, и что-то более пугающее, чем рыбак, поймавший на острый крючок собственную задницу.

Переездом я, конечно, был очень расстроен. Ни друзей, ни родных. В маленькой школе муниципального округа были только местные, с которыми я сумел найти общий язык лишь через год, когда моя ссылка уже подходила к концу.

С мамой была примерно такая же история. Но она вела хозяйство, присматривала за мной. Ей всегда было чем заняться, на что отвлечься. Кроме того, ей нравилась природа Четвинда. Каждый день после обеда и практически в любую погоду она отправлялась на прогулку и возвращалась повеселевшей и посвежевшей.

Отцу в этом плане было проще. Он работал ведущим инженером в компании, строившей ветроэлектростанцию Доки-Ридж. Работал он много, то и дело пропадал в командировках и даже дома был весь в делах.

Долгое время единственными людьми, с которыми я общался в окрестностях дома, была пожилая пара, державшая небольшой магазин на 48 Авеню. И как-то летом, катаясь на велосипеде, я заехал в магазин мистера и миссис Броссар за чипсами и банкой колы.

- Марти, надеюсь вас не беспокоит дух леса? – неожиданно спросил меня мистер Броссар.

Я не понял вопроса, решив, что «дух леса» это нечто вроде «духа свободы» или «Духа Запада»[1].

И всё бы прошло мимо меня. Он спросил, я помотал головой, никто никого не понял, и все разошлись, чтобы в следующий раз даже не вспомнить о случившемся. Но тут миссис Броссар шикнула на мужа:

- Молчи, старый чудак. Зачем ты пугаешь мальчишку?!

Какие там чипсы с колой? Я летел домой так, что с трудом вписывался в повороты. Разве что машины не обгонял. И пусть парень я не робкий, но в детстве обладал столь бурной фантазией, что, например, по одному лишь названию фильма и его постеру мог сотворить внутри своей головы историю с масштабным сюжетом, и необходимость идти в кинотеатр отпадала сама собой.

Из короткой беседы я сделал однозначные выводы: дух леса – это то, что пугает, а раз так, то его следует бояться. С этого момента мне стало мерещиться, что в лесу около дома кто-то ходит, кто-то стоит и всматривается в наши окна, кто-то крадётся по краю леса, скрытый кустарником, и следит, следит, следит, чтобы однажды… думаю, вы меня поняли.

Однако бояться бесконечно невозможно, и бояться, для полноты переживаний, лучше в одиночестве. Поэтому, когда через пару недель вернувшаяся с прогулки мама позвала меня в лес, я ни о каком духе не вспомнил. Впрочем, если и вспомнил, то боялся уже не так сильно.

- Что-то нашла на тропинке? – спросил я.

- Чуть в стороне от неё, - ответила мама. – Это какая-то статуя. Сначала показалось, что просто камень – большой кусок серой вакки. А когда возвращалась к дому, то посмотрела на него с другой стороны. Это точно статуя.

Исторически так сложилось, что северо-запад Канады не особо славится древнегреческими и древнеримскими мастерами скульптуры, но я отчего-то ожидал увидеть именно античную статую – с отколотой рукой, стёсанным носом, как изображают в учебниках. Я был разочарован.

Ничего грандиозного. Серая вакка, кусок серого песчаника высотой в полметра и грубо обработанный с одной стороны. На нём была высечена морда. И не человеческая, и не звериная. Приплюснутый нос, огромные глаза и широкий рот с чуть разжатыми губами, которые не закрывали верхних клыков. Под мордой скрещённые руки, вполне человеческие, только с очень длинными пальцами-веточками. Страшновато, но не жутко.

Во всей фигуре разве что глаза поражали. Серая вакка часто содержит кристаллы кварца – белые, желтоватые или бурые, прозрачные, полупрозрачные. У найденной нами морды глаза были размером с мужскую ладонь и представляли собой столь плотную россыпь белого полупрозрачного кварца, что казалось, будто эту часть неизвестный мастер выполнил отдельно и затем вставил в фигуру чудовища, чтобы в лучах света именно глаза светились и блестели ярче всего.

- Как ты думаешь, что это такое? – спросила мама.

- Это дух леса, - не задумываясь, ответил я.

Мама улыбнулась и сказала:

- Очень может быть. Я часто ходила здесь и никогда его не замечала. Видимо, он решил с нами познакомиться.

Вдвоём с мамой мы перенесли фигуру поближе к тропинке, поставили поровнее, и уже через полчаса я летел в магазин, чтобы расспросить мистера и миссис Броссар о духе леса.

- Я думал, что вы знаете? – удивился мистер Броссар.

- Нет. А о чём мы должны были знать?

И старики рассказали, что лет десять назад в нашем доме жил Том Брайтман – старый управляющий угольной шахтой. Местные угольные шахты закрывались, шахтёры и округ вообще сильно переживали по этому поводу. Каждый справлялся с депрессией, как мог, а вот Брайтман немного тронулся умом.

- Ему мерещилось какое-то невысокое существо, - сказал мистер Броссар, - серое и с огромными глазами. Говорил, что оно прячется за деревьями и кустами, следует за ним, куда бы он ни шёл. А несколько раз поутру он видел его сидящим на своём заднем дворе. Брайтман называл его духом леса и считал, что тот мстит ему за работу на шахте.

- Это правда? – спросил я.

Миссис Броссар пожала плечами:

- Правда в том, что так говорил Том Брайтман. Мы ничего подобного не видели. А мы прожили в Четвинде всю жизнь. Так что, Марти, не думай об этом. Нечего вам бояться.

Когда миссис Броссар отвлеклась, обслуживая покупателя, старик шепнул мне:

- У Брайтмана были известные проблемы, - он кивнул на витрину в углу магазинчика, где стояли бутылки со спиртным. – Брайтман сейчас живёт у своего сына, где-то на востоке. Так после его отъезда муниципалитет вывез из дома два прицепа пустых бутылок. Но кто знает, он видел дух леса, потому что крепко пил, или же он крепко пил, потому что видел и действительно чего-то сильно боялся?!

Если правильно помню, это был вечер субботы. С работы приехал отец, и ещё до ужина я поволок его в лес, на тропинку, чтобы показать найденную нами фигуру. Мне пришлось вернуться за мамой и упрашивать её идти с нами, потому что, как ни искал, я не смог найти статую из серой вакки. Я был совершенно убеждён, что вот то самое место, вот изгиб тропинки, вот склон холма, откуда мы приволокли чудовище, но чудовища-то нигде не было.

- Может быть кто-то ещё здесь прогуливается? – предположил отец. – Кому-то статуя приглянулась, и он забрал её. Поставит у себя на подъездной дорожке.

Я не верил, что за нашим домом кто-то может прогуливаться. В конце концов, это же наш задний двор. В конце концов, любой житель Четвинда, сделав десять шагов в любую сторону, уже оказывался в лесу – гуляй, где хочешь.

Ужинал я с чувством обиды, а когда пошёл к холодильнику, бросил взгляд на задний двор и от неожиданности вскрикнул. В густых сумерках, метрах в десяти от окна светилась пара огромных глаз.

Мы вышли и обнаружили, что у нас на заднем дворе стоит та самая статуя из серой вакки, которой тут не было и взяться ей было неоткуда.

Отец повернулся ко мне, хмыкнул и явно хотел спросить, не я ли приволок статую, чтобы разыграть его с матерью, но быстро сообразил, что я весь вечер крутился на виду. Да и тяжеловата была эта штуковина, чтобы 12-летний мальчишка смог притащить её к дому, не оставив никаких следов.

Отец зашёл в дом и вернулся с небольшой кружкой. Он поставил её перед статуей, плеснул пива, а сверху положил кусок пиццы.

- Держи, приятель, - сказал отец духу леса. – Поужинай с нами. Только, пожалуйста, больше никого не пугай.

Это я сейчас понимаю, что отец подбадривал меня и маму. Это сейчас я знаю, что отец уверен, будто всё случившееся – глупая шутка кого-то из местных. Но я так не считал тогда и не считаю сейчас.

Уже утром чудовища на заднем дворе не было, и я с тех пор его никогда не встречал. Вместе с ним исчезли и пицца, и кружка. И вот кружку я позднее нашёл, самым неожиданным образом и довольно далеко от дома.

Весной 2011 года мы уже сидели на чемоданах, поскольку работы по запуску электростанции Доки-Ридж подходили к завершению. Я приехал к реке вместе со школьными приятелями. Мы лазали по камням, опасно соревнуясь в ловкости, а когда подошли к велосипедам, на крупном валуне рядом с моим рюкзаком стояла та самая кружка, из которой отец угощал духа леса пивом.

[1] «Дух Запада» («Spirit ofthe West») – канадская группа из Северного Ванкувера, исполняющая фолк-рок и келтик-рок.

Глава 4. Зов вещей (часть вторая)

Из комментариев к оригинальной теме:

Спасибо за рассказ. Я никогда раньше не слышала историй про паранормальное чутьё, которое можно объяснить вот этим вот «зовом вещей». Не слышала, однако в детстве сама такое пережила. Никаких пачек денег в машине мы с двоюродным братом не нашли, зато раскрыли убийства.

Когда мне было восемь, отцу предложили должность в университете Южной Флориды. Мы переехали в Тампу, где нам предоставили небольшой дуплекс[1]. В левой части жили мы, в правой – семья преподавателей психологии. Милейшие люди, слегка с чудинкой. Наверное, преподаватели психологии другими не бывают.

Своих детей у них не было, и поэтому я очень быстро заняла нужное место в их сердцах. Я могла вить из них верёвки. Они позволяли любую шалость, порой прощали такое, за что от родителей мне бы обязательно крепко досталось. Уж от мамы точно.

У родителей с соседями сложились дружеские отношения. Куча общих тем для разговоров: работа в университете, президентская предвыборная гонка 2004 года, коммунальные службы, изменение климата, рост популярности Интернета и социальных сетей, рост цен и многое другое. А когда обсуждения грозили утихнуть, кто-нибудь обязательно говорил:

- Нет, просто не укладывается в голове! Как они могли предпочесть Джорджу Харрисону этого слащавого мальчишку[2].

Тема с той премией была актуальна даже через несколько лет.

Задний двор дуплекса был разделён на две части невысоким забором, который через пару месяцев сочли препятствием для общения двух семей и убрали. Туда вынесли садовые кресла, столики, а по выходным и праздникам выносили огромный диван. Ещё на заднем дворе был небольшой аккуратный сарай для хранения инструментов. Я никогда не видела, чтобы им кто-либо пользовался. Сарай просто был. Он остался от старых хозяев, и к нему никто не проявлял особого интереса.

И вот четвёртого июля 2004 года мы отмечали День независимости. Пригласили гостей, на заднем дворе накрыли два стола – для взрослых и отдельно для детей, чтобы не путались под ногами родителей. За детским столом мне досталось такое место, что сарай для инструментов был прямо перед глазами.

К тому времени он должен был примелькаться и вообще не вызывать никакого интереса, ведь я видела сарай тысячи раз. Но именно тогда сработало то самое чутьё, ну, или «зов вещей». Он приковал всё моё внимание. Я была абсолютно уверена, что внутри этой крохотной постройки спрятано что-то очень важное. И чем больше я смотрела на его дверь, тем больше крепла эта уверенность.

Кевин, мой двоюродный брат, заметил, с каким интересом я рассматриваю сарай. Он всегда отличался беспокойным характером, так что его без труда можно было подбить на любое мелкое хулиганство. Он только спросил:

- Что интересного в дурацком старом сарае?

Но я была уверена, что стоит мне оказаться внутри, как я легко найду то самое, важное и бесценное.

Сарай был заперт, но такие мелочи уже не могли нас остановить. Тем более мой внутренний голос не подсказывал, а просто требовал поскорее забраться внутрь.

Около сарая, с той стороны, что выпадала из поля зрения взрослых, находилось окошко. Кевин подсадил меня. Я целую вечность возилась с оконной щеколдой, пытаясь поддеть её зубчиком пластиковой вилки. Когда майка Кевина окончательно была испорчена моими кроссовками, я всё-таки победила чёртову щеколду.

Кое-как я помогла Кевину подтянуться к окну, и мы вдвоём оказались внутри сарая. У стены, напротив входа, стоял полупустой стеллаж, слева завалился запылённый верстак, справа – узкий проход.

Кевин испытал разочарование, но не я. Меня-то вёл... ну, пусть это будет «зов вещей». Я присела и заглянула под столешницу верстака, ощутив при этом что-то схожее с чувством дежавю, когда в мозгу вспыхивает – а ведь такое со мной уже было. В моём случае речь идёт об уверенности. Словно я уже заглядывала под верстак, смотрела на столешницу под этим самым углом.

Я наугад пошарила под верстаком, и с торца выдвинулся потайной ящичек. Он был небольшим даже по меркам моей детской ладошки. Мы с Кевином по очереди крутили его в руках, не понимая, как открыть эту штуковину. А пока бились над разгадкой, нас хватились взрослые.

И вот, распахивается дверь сарая, за которой моя суровая мама и успокаивающие её соседки... И вот, мы с Кевином таращим глаза от испуга, роняем ящичек... все вместе наблюдая, как на пол летят небольшие сверкающие зип-пакеты.

Всего было шесть пакетов. В каждом что-то из мелкой бижутерии – серёжки, цепочки, колечки. Мне хорошо запомнилась заколка-невидимка с мордочкой Минни Маус. К каждой из вещей была привязана прядь волос. На пакетах были наклейки с датами.

Нас с Кевином не ругали только потому, что просто не успели. Увидев содержимое нашей находки, взрослые, наверное, сразу поняли, что это такое и для чего была спрятано. Вечеринка закончилась многозначительными переглядываниями и перешёптываниями взрослых, а потом ещё и приездом полиции. Меня как главного инициатора детективного квеста пытали на протяжении нескольких дней вопросами «откуда ты узнала?», «кто тебе рассказал?», «тебе кто-то запретил говорить правду?». Но я действительно ничего не могла внятно объяснить, потому инцидент списали на детскую любознательность и случайность.

Вся та бижутерия и пряди волос принадлежали шести девочкам в возрасте от 9 до 13 лет. Их похитили в начале девяностых годов. Первое похищение в 1991 году, последнее в августе 1994 года. Тела девочек со временем нашли в окрестностях Тампы, а вот убийца вплоть до 2004 года находился в розыске. Хвала генетической экспертизе.

Убийцей был добропорядочный джентльмен, примерный семьянин, про которого невозможно было сказать ничего плохого. Он когда-то жил в нашем дуплексе и прекратил убийства лишь потому, что в сентябре 1994 года умер от инфаркта.

Я не могу назвать его имени, поскольку семья этого милого пожилого джентльмена до сих пор оспаривает его причастность к похищениям и убийствам. Но ведь никто не запретит мне рассказать историю без указания деталей.

Пусть мне и понравился термин «зов вещей», но у меня нет собственной версии случившегося. Может быть, это голоса мёртвых? Они где-то рядом, подсказывают и подталкивают нас? Может быть, вещи на самом деле хранят информацию, а мы её неосознанно считываем? У меня нет ответа.

[1] Дуплекс – дома, предназначенные для проживания двух семей, как правило имеющие отдельные входы в каждую часть постройки.

[2] Имеется в виду 46-я церемония «Грэмми» в 2004 году, когда в номинации «Лучшее мужское вокальное поп-исполнение» премия была присуждена Джастину Тимберлейку вместо участвовавшего Джорджа Харрисона (умер в 2001 году).

Глава 5. Человеческая ферма

Я проработал на телевидении более двадцати лет. Начинал с должности «принеси-подай» на региональном канале. Канал, скорее всего, не смотрел даже его владелец. Тот ещё отстой. Но для меня это был первый опыт, небольшая ступенька, которая в дальнейшем привела к работе на канале ABC[1].

Карьеру на ТВ я закончил в 2012 году и не прогадал. Меня не выгоняли взашей, я ни с кем не ссорился, просто интернет-медиа стремительно завоёвывали рынок, им требовался человек с моими познаниями и опытом работы.

Моей истории на форуме могло и не быть, если бы я не стал копаться в воспоминаниях и не перебирал записи, оставшиеся со старой работы.

В 2011 году на канале ABC вышла программа «Primetime: Beyond Belief» (Прайм-тайм: За гранью веры). Она была полностью посвящена паранормальным и сверхъестественным явлениям. Каждый выпуск строился по простенькой схеме: гости разной степени известности рассказывали о своих встречах с необъяснимым, а затем никому неизвестные учёные строили кучу немыслимых догадок вокруг якобы случившегося. Логика, объективность, доказательства там и рядом не валялись, но это мало кого заботило. Главное — забористая тема для развлечения.

Когда я узнал, что в эфир вышло пять выпусков, то был удивлён, поскольку занимался звуком, монтажом звука и сведением в шести сериях программы.

Куда делся шестой выпуск? Он не был хуже или лучше остальных, так почему же его не пустили в эфир? Как я ни пытался узнать, ответов так и не получил.

Всё, что у меня осталось от той серии, — запись интервью, с которого начинался шестой выпуск программы. Ведущая общалась с Уильямом Ирвином, довольно известным нью-йоркским писателем и драматургом.

Итак, июнь 2011 года. Студия ABC:

Вопрос. Наш общий друг, Ник Элвуд, как-то обмолвился, что в юности вы оба встречали людей в чёрном. Это правда?

Ответ. Не думаю, что Ник так их назвал. Мы всегда считали тех людей правительственными агентами, но никак не людьми в чёрном.

Вопрос. Когда состоялась эта встреча?

Ответ. Летом 1973 года.

Вопрос. Почему правительственные агенты вами заинтересовались?

Ответ. Во время поездки в Национальный парк Мононгахела[2] мы столкнулись с жутким и необъяснимым событием. После этого обратились за помощью к властям. Полиция Западной Вирджинии к нашей истории отнеслась... хм, мягко скажем, прохладно. Шериф Хаттонсвилла вообще угрожал, что доведёт дело до суда, и мы получим срок за хулиганство. Якобы наша история вредит местному туризму. Но у нас были доказательства. Мы смогли подтвердить свою версию событий, которой как раз и заинтересовались правительственные агенты. К сожалению, результатов нам в дальнейшем так никто и не сообщил.

Вопрос. Итак, вы и Ник Элвуд путешествовали по Западной Вирджинии...

Ответ. Я, Ник и наши подружки из колледжа. Давайте-ка во избежание неприятностей я назову их Роуз и Диана. Летние каникулы 1973 года мы проводили в путешествии по штатам и должны были встретиться с родителями Роуз в парке Мононгахела. Собирались отправиться в пеший тур по лесам. Было утро. Трасса 250 после поворота от Хаттонсвилла в сторону Дурбина была практически пуста. Мы проехали миль десять и увидели этакий классический придорожный мотель с кафе и магазинчиком. Никто из нас в тех местах прежде не бывал, потому мы ничему не удивились. Ну, мотель и мотель. У нас тысячи похожих по всей стране.

Вопрос. Выходит, вас всё же что-то удивило в этом мотеле?

Ответ. Сначала удивило, да. Потом испугало настолько, что мне вся эта чертовщина порой снится.

Вопрос. Что не так было с мотелем?

Ответ. Мы прошли мимо стойки администратора в мотеле. Пусто. На стойке открытый журнал и какие-то платёжные документы. На подоконнике чашка кофе. И ни души, ни звука. Мы не придали этому значения. Всё равно не собирались там останавливаться. Потом мы заглянули в кафе и... Помните самый первый эпизод «Сумеречной зоны» Рода Серлинга[3]?

Вопрос. Это где военный лётчик оказывается в пустом городе и задаётся вопросом, куда все подевались?

Ответ. Верно. Там была сцена с абсолютно пустым кафе. Вот и мы оказались в точно таком же положении. На плитах что-то кипело и поджаривалось, шипела кофеварка, музыкальный автомат играл что-то лёгкое, на паре столиков были тарелки с завтраком. Там даже касса была открыта, словно кассир только что принял деньги, отсчитывал сдачу, как вдруг все растворились в воздухе. Мы тогда переглянулись, и Диана с улыбкой вспомнила фразу того лётчика из фильма: «Куда все подевались?» Правда улыбка у Дианы была отнюдь не весёлая.

Вопрос. Вы никого не нашли ни в мотеле, ни в кафе?

Ответ. Думаю, самой глупой затеей было бы искать там кого-то. Дело в том, что стоило нам выйти из машины, как всех четверых накрыло какое-то гнетущее иррациональное чувство. Казалось, вот-вот произойдёт нечто страшное. Внутри меня росла уверенность, что все покинувшие это чёртово место вернутся с минуты на минуту, и лучше бы нам с ними не сталкиваться.

Вопрос. Вы уехали?

Ответ. (смеётся) Тогда это была бы самая глупая из мистических историй. Нет, нам показалось, что мы мало пощекотали себе нервы. Девчонки решили забежать в магазинчик, набрать каких-нибудь закусок в дорогу, а я пошёл искать в кафе туалет.

Вопрос. Видимо, здесь и начинается самое таинственное?

Ответ. Роуз и Диана рассказали, что никогда в жизни они не испытывали такой растерянности, как в том магазинчике. Они не смогли узнать ни одного товара. Там начисто отсутствовали привычная упаковка и привычные товары. Всё подписано, всё на английском языке. Всё в целлофане, пластике, алюминии. Но ни одного знакомого названия. Знаете, это как заехать в какую-нибудь глубинку в... ну, например, в Бурунди...

Вопрос. (смеётся) Это где?

Ответ. Где-то в Африке, кажется. Так вот, в глубинке Бурунди отыскать магазинчик с их продуктами и пытаться понять, как это готовить, как есть, и, в конце концов, не прикончит ли вас кровавый понос. Короче говоря, девчонки взяли с собой то, что посчитали понятным — мясные чипсы, и прихватили то, что посчитали забавным — какие-то колбаски, на пачке которых было написано «Копчёные пальчики».

Вопрос. И там...

Ответ. Не торопитесь. В то же самое время я нашёл туалет. Ник ждал меня в зале кафе. Я потянулся к ручке двери, и меня бросило в холод от мысли. Нет, даже не от мысли. От полной уверенности, что если я войду и закрою за собой дверь, то уже никогда не вернусь, исчезну, как все посетители кафе, которых на столиках ждал завтрак. У меня ноги подкосились от панического ужаса. Я кое-как развернулся и упёрся взглядом в рекламный плакат на стене. От увиденного тот панический ужас, что я испытал секунду назад, показался мне лёгким напряжением.

Вопрос. Не томите, Уильям. Что было на рекламном плакате?

Ответ. Он зазывал посетить кемпинги в городке Олив. В рекламе говорилось: «Отличные барбекю с великолепными видами. У нас есть собственная человеческая ферма».

Вопрос. Человеческая ферма?

Ответ. Да. «У нас есть собственная человеческая ферма. Все расы. Все сорта. Выбор и вырезка по вашему желанию». В центре плаката красовалась эмблема кемпингов — нож и вилка, скрещённые под человеческой головой с вываленным языком и пустыми окровавленными глазницами. Я вылетел из кафе, зацепив Ника и буквально волоча его за собой к машине. Я кричал Роуз и Диане, чтобы они срочно бежали к машине.

Вопрос. А почему вы решили вернуться в Хаттонсвилл, а не поехали дальше?

Ответ. Выруливая на дорогу, я увидел указатель «Олив. 20 миль». И если бы мы поехали дальше, то следующей точкой маршрута был бы именно Олив, с его кемпингами, барбекю и человеческой фермой. Нёсся я как сумасшедший. Пытался что-то объяснить друзьям, которые с одной стороны верили, что мне привиделось нечто жуткое, а с другой... чёрт, они-то не видели этот кошмар про человеческую ферму.

Вопрос. И тут они открыли пачку снеков?

Ответ. Роуз открыла пачку «Копчёных пальчиков», Диана запустила руку и через миг заверещала так, что я от страха едва не выпрыгнул из машины на полном ходу. Она вытащила пару вполне узнаваемых человеческих пальцев. Обработанных, без волос и ногтей. Упаковка не наврала — пальчики были копчёными.

Вопрос. Это и были ваши доказательства перед властями?

Ответ. А ещё мясные чипсы. В них, помимо свинины, нашли следы человеческого жира. Да-а, ещё Роуз в магазинчике прихватила несколько долларов. Но вы не подумайте чего плохого. Роуз решила, что это не настоящие деньги, хоть они и выглядели как настоящие.

Вопрос. Что же ненастоящего в них было?

Ответ. Это были банкноты номиналом в 3 доллара.

Вопрос. 3 доллара? Забавно. А кто из президентов там был изображён?

Ответ. Мы так и не сумели его узнать. Впрочем, времени было недостаточно. Едва Роуз показала купюры, как власти их изъяли.

Вопрос. И в конце концов вашей истории поверили?

Ответ. Сначала нет. Ведь сложно поверить в мистический придорожный мотель, особенно, если его там никогда не существовало. Дело в том, что местные знали отрезок дороги от Хаттонсвилла до Дурбина, как свои пять пальцев. Помощник шерифа сказал: «Там даже цент невозможно потерять. Обязательно кто-то заметит и поднимет. А вы про какой-то мотель и забегаловку». Шериф Хаттонсвилла и вовсе буйствовал, как раненый носорог. Рвал и метал. У него было с полсотни версий, почему мы врём. Он кричал на нас: «Не держите меня за идиота! Захотели дешёвой славы? Кто вам платит за эту ложь? Наши конкуренты?» Этих ребят никто бы не убедил. А вот правительственные агенты — я правда до сих пор не знаю, к какой организации они имели отношение — поверили нам почти сразу.

[1] ABC (Эй-би-си) — телевизионная вещательная сеть в США, созданная в 1943 году и с 1996 года принадлежащая «Уолт Дисней компани».

[2] Мононгахела — лесной парк в США, расположенный в Аллеганских горах на востоке Западной Вирджинии.

[3] «Сумеречная зона» — культовый американский телесериал-антология, выходивший с 1959 года и оказавший существенное влияние на развитие современной фантастики. В разное время с сериалом сотрудничали знаменитые писатели Ричард Мэтисон, Джордж Клейтон Джонсон, Харлан Эллисон, Рэй Брэдбери, Джордж Р. Р. Мартин.

Глава 6. Зов вещей (часть третья)

Из комментариев к оригинальной теме:

У меня насчёт «зова вещей» своё мнение. Я называю это явление «информационным полем». Не спрашивайте, почему. То ли где-то слышал, то ли само придумалось.

Не буду утверждать, что моя версия единственно правильная, просто предложу её.

Я не согласен с тем, что сами вещи или их прежние обладатели так или иначе воздействуют на наш мир, позволяя что-то узнать или найти. А что если знание как таковое уже существует? Что если оно существовало всегда в виде некоего поля из мыслей, чувств и чего-то на более тонком уровне? Чего-то, что некоторые люди могут воспринять.

Знаком вам такой термин, как «ретрознание»[1]?

Я впервые услышал о нём от своего учителя истории – господина Томайера. На уроках он иногда рассказывал о том, как в молодости объехал почти всю Францию. В одну из поездок он побывал во дворце аристократической семьи, последних представителей которой срезали под корень в конце XVIII века, во времена Французской революции.

Экскурсовод водил группу туристов по огромному особняку. Он показывал комнаты, где несчастные пытались укрыться от разъярённой толпы. Он говорил, как разбежались слуги, а те из них, кто прежде считался очень преданным, радостно присоединился к расправе.

Толпе даже не пришлось брать дворец штурмом: никаких высоких каменных стен, башен с бойницами, тяжёлых непробиваемых дверей.

Как рассказывал Томайер, он подумал тогда: «И ведь негде укрыться. Какого черта прадед перестраивал замок?».

И эта мысль не была оценкой посторонним человеком постороннего человека, жившего века назад. Томайер воспринимал её как собственную мысль, как сожаление свидетеля революции. Наверное, что-то вроде эмпатического смущения[2].

Настоящая живая обида. Словно здесь и сейчас он предъявил обвинение своим давно умершим предкам.

Будто уловив мысли туристов, экскурсовод сказал, что до середины XVII века резиденция представляла собой укреплённый замок, угрюмый и неприступный, с глубоким рвом. Но эпоха французского классицизма в архитектуре принесла моду на перестройку старых замков. Некоторые и вовсе снесли.

Дальше – больше. По ходу экскурсии группа подошла к старому дубу, на котором повесили семью аристократов. И Томайер почувствовал, как забилось сердце, побагровело лицо и затряслись руки от непередаваемой злости на самого себя.

Он подумал: «На что ты надеялся? Ведь была возможность бежать. Вместо этого ты прятал золото в пещере».

Мысли были так органичны, что Томайер воспринимал их как свои личные, рождающиеся внутри его головы, не принадлежащие никому, кроме него, стоящего с верёвкой на шее перед ликующей толпой.

По завершении экскурсии он осторожно спросил:

- Вроде бы ходили слухи, что старые владельцы спрятали свои ценности где-то неподалёку.

- О-о, это вовсе не слухи, - ответил экскурсовод. – Недалеко отсюда, в лесу, есть пещера. И глава семьи обустроил в ней тайник ещё в самом начале смуты.

- Клад нашли?

- Сразу же. Те, кто помогал прятать ценности, и те, что устроили расправу над семьёй, - одни и те же люди. Быть может, прямо от этого дуба они отправились в лесную пещеру за сокровищами.

В юности я выслушал историю Томайера с сомнением, однако термин «ретрознание», которым он объяснял свою историю, засел в голове. Через десять лет мне представился случай вспомнить.

Я со своей девушкой снимал квартиру. Жили уединённо и тихо. Разве что на кошку могли прикрикнуть из-за её шалостей. Шумных вечеринок не устраивали, пьяных компаний не водили.

На одном этаже с нами жил мужчина лет пятидесяти – одинокий и какой-то вечно погружённый в себя. Мы с ним не общались, лишь здоровались при встрече, не ожидая ответа. Пожалуй, никто из соседей с ним не общался и даже не замечал его присутствия в доме.

Из-за вечно унылого выражения лица и совершенно потухшего взгляда моя девушка дала соседу прозвище Брат Печали Отец Депрессии.

Вообще, странный был мужчина. Например, он всегда был хорошо и чисто одет, но всё равно умудрялся выглядеть нелепо. То не завязан шнурок, то из кармана куртки торчит рваный пакет, то к рукаву пиджака прилепится обрывок какого-то рекламного стикера. Но ему не было дела до таких мелочей. Он их не замечал.

Однажды осенью в нашу дверь постучала полиция. Арендодатель обеспокоился исчезновением Брата Печали. Он не платил за жильё с конца августа, не являлся на работу, ни с кем не выходил на связь, однако его вещи по-прежнему находились в квартире.

Полицейские подробно расспрашивали нас:

- Когда вы видели соседа в последний раз? Не говорил ли он о том, что..? Ах, вы не общались?! Почему не общались? У вас с ним были конфликты? Нет?! А у кого были?

Мы с девушкой ничем не могли помочь полиции. Впрочем, на нас особо не давили. Скорее всего, полицейские сделали достаточные выводы: съехал, сбежал, стал жертвой несчастного случая.

Но у меня была непонятно откуда взявшаяся уверенность, что Брат Печали где-то неподалёку и никуда не съезжал. Не знаю, как толком описать это ощущение. Стоишь ты среди толпы и чувствуешь кожей неприятный взгляд. Крутишь головой, присматриваясь. И действительно, кто-то с противоположной стороны улицы пристально тебя изучает. Примерно такое чувство.

Освободившуюся квартиру заняли новые жильцы, полиция перестала интересоваться судьбой Брата Печали, но иногда, занимаясь своими делами, я возвращался к мысли о пропавшем. Иногда мысли накатывали и уходили. Иногда рождали чёткие образы: человек, медленно поднимающийся по лестнице, засов на невысокой двери.

Но хуже всего было, когда на меня накатывали яркие и чужие переживания.

Мы смотрели по ТВ какую-то романтическую комедию, как вдруг мной овладело осознание своего глубокого одиночества. Это чувство не передать. Буквально до слёз. И никакая логика не могла вернуть меня в реальность. Я сидел, обняв свою девушку, понимал, что могу прямо сейчас позвонить родителям и близким друзьям. Я знал, что не одинок, но избавиться от охватившего меня чувства был не в состоянии.

Всё закончилось в декабре. Утром я опаздывал на работу, выскочил в подъезд и… Сначала я почувствовал, как лопнул каблук правой туфли. Вот только обут я был в кроссовки, и они были целы. Я чувствовал, как при каждом шаге каблук прогибается, как дети этажом выше громко спорят с матерью, не желая укладываться спать. Я вновь ощутил себя в шкуре человека, медленно поднимающегося по лестнице и переживающего неудачи и одиночество, которых в моей жизни не было. Это была буря из мыслей и эмоций, из которой я вынырнул стоящим на техническом этаже.

Передо мной была короткая лестница, ведущая на крышу здания, а слева невысокая дверь технического этажа. И вот же он – засов, который преследовал меня в воображении.

Стоило мне приоткрыть дверь, как в нос ударил неприятный запах гибели. Наваждения схлынули, как только я понял, что нашёл Брата Печали Отца Депрессии.

Он сидел в позе, напоминавшей позу лотоса. Голова была откинута далеко назад, к стене. В тёплом сухом воздухе технического этажа, среди труб и проводов тело самоубийцы превратилось в мумию.

Потом была полиция. Мне пришлось соврать, что я погнался за кошкой, выскочившей из квартиры, поднялся наверх и уловил запах. Моя девушка в подтверждение этой версии всё время, что длился разговор с полицейскими, держала кошку на руках.

С одной стороны, скрывать было нечего, с другой же – не думаю, что, скажи я правду, полицейские потрепали бы меня по плечу и сказали:

- Да, так бывает, дружище. Именно так мы обычно находим трупы.

Вернусь к ретрознанию. Мне кажется, что всё, что было, есть сейчас и ещё только должно произойти, уже произошло. Всё вместе – прошлое, настоящее, будущее – когда-то уже случилось, в один момент. Оно зафиксировано раз и навсегда, записано во «вселенскую книгу знаний», объединено в информационное поле. И некоторые люди по складу ума или по стечению обстоятельств имеют возможность получать знания из этого информационного поля.

В общем, вот такое у меня мнение. Есть лучше – предлагайте.

[1] Ретрознание – знание о прошлых событиях, которые не могли быть изучены или выведены обычными средствами познания.

[2] Эмпатическое смущение – чувство смущения от наблюдения за действиями постороннего человека. Распространённый во многих языках синоним этого чувства - «испанский стыд».

Глава 7. Доппельгангер

Мой прадед Альфред Норткот умер задолго до моего рождения. Даже мой отец его толком не помнил. Всё, что нам осталось от прадеда, так это набор генов и история о встрече с доппельгангером.

Когда началась Первая мировая война Альфреду едва-едва исполнилось восемнадцать. Патриотизма прадеду было не занимать, как и его неразлучному другу Филипу Бакстеру. Только услышав об открытии в Гилфорде[1] вербовочного пункта, парни кинулись туда опрометью.

Вербовщики высоко оценили рвение добровольцев, но отправили обоих по домам, напутствовав одобрительным пинком под зад. Дело в том, что Филипу ещё и восемнадцати не было, Альфред же в любой непонятной ситуации начинал нервничать и заикаться. Чтобы вы понимали: среди хорошо знавших моего прадеда ходила шутка, что выслушать Альфреда способен лишь человек с бесконечным запасом времени.

Неудача не остановила Альфреда и Филипа. Они добрались до Мейдстона[2], где на местном вербовочном пункте легко избежали прежних ошибок. Альфред тяпнул огненной воды – достаточно, чтобы не нервничать, но и не засыпать во время осмотра. А Филип соврал про возраст, пояснив, что паренёк он из глубинки и документов не имеет.

На фронт они попали в начале 1915 года. К середине лета их перебросили в район французского города Аррас. Линия фронта на тот момент устоялась. Ничейная полоса местами составляла меньше тысячи футов[3]. Противники били друг по другу артиллерией, перестреливались и укрепляли оборону, но все редкие вылазки служили одной цели – не дать неприятелю расслабиться за рюмочкой шнапса или виски.

Дедушка Альфред говорил, что такое положение вещей иногда тяготило больше, чем самый безумный бой. Командиры не посвящали рядовых в планы командования, или же сами их не знали. Неопределённость и догадки. Только неопределённость и догадки: то ли тебя сию секунду бросят на окопавшегося врага, то ли в следующее мгновение предстоит обороняться от бесчисленной орды марширующих смертников. Ожидание одного сменялось ожиданием другого, а предчувствие чего-то плохого накапливалось. Плохого лично для тебя.

Филип оказался мнительным человеком. Он переживал и часто повторял:

- Скоро для меня всё закончится.

- Прекрати, - одёргивал его Альфред и пытался отвлечь друга шутками, воспоминаниями, мечтами о будущем после победы. Тщетно.

Однажды утром Альфред и Филип заступили на дежурство. В окопах и на ничейной полосе было спокойно. Только тишина, только ласковая утренняя прохлада, которая ближе к рассвету сменилась туманом. И в этих перекатывавшихся волнах тумана юноши одновременно заметили движение.

Первое предположение о наступлении немцев отбросили сразу. Вряд ли немцы действовали бы так явно и лишь на этом крошечном отрезке фронта. Альфред и Филип всматривались в туман, пока отчётливо не разглядели фигуру человека. Одну-единственную. Некто направлялся в сторону британских позиций. Он не пригибался, не ускорял и не замедлял шага. Словно джентльмен после сытного английского завтрака решил совершить утреннюю прогулку.

Фигура замерла посреди ничейной полосы. Стена тумана расступилась, и юноши увидели солдата в британской форме.

Кто-то из наших сбежал из плена? Разведчик возвращается? Немец переоделся и пытается пересечь нашу линию обороны? Немцы задумали какую-то хитрую провокацию?

И пока Альфред отбрасывал одну версию за другой, Филип зачем-то перелез через бруствер и пополз вперёд. Альфред недолго думал и последовал за другом. Пополз, чтобы остановить, а если не удастся, то хотя бы не оставить его в случае опасности. Когда он догнал Филипа, тот сидел на корточках и с открытым ртом, как безумец, таращился на неизвестного солдата.

Альфред посмотрел на пришедшего с той стороны фронта и не поверил увиденному. Перед ними стояла точная копия Филипа Бакстера. Один рост, одна комплекция, одно лицо. Та же самая форма. Разве что форма с иголочки. В ней не ползали по траве, её не отстирывали от грязи и копоти. Да и лицо… Оно было неправильным, неестественным: ассиметричное, с глазами навыкате, кожа бугристая и серая, как обёрточная бумага.

Незнакомец заметил, что его пристально изучают, и улыбнулся.

Прадед говорил, что это было самое жуткое, что он видел в жизни. А он видел своими глазами две войны, и в обеих едва не погиб. Видел такое, о чём человек в здравом уме вспоминать не решится.

Губы существа расползлись, будто края резаной раны. Его зубы – кривые и разного размера, будто выдранные у разных людей – сомкнулись и заскрипели. Уголки губ всё разъезжались и разъезжались, словно улыбка вот-вот разделит голову на две части.

В этот момент Филип начал подниматься во весь рост. Альфред бросился на него, перекинул через себя и принялся толкать в сторону британских позиций. Назад. Обратно. Быстрее. Ещё быстрее. И ни в коем случае не оборачиваться! Идёт ли это существо следом, или продолжает стоять с чудовищной улыбкой на жуткой морде – неважно. Назад, к своим и побыстрее!

Путь до позиций занял целую вечность. Показалось солнце, и туман ушёл в траву, больше не скрывая солдат. Альфред перевалил через бруствер, развернулся, чтобы помочь Филипу, протянувшему руку. В этот миг с немецкой стороны ударил пулемёт. Рука Филипа дёрнулась и исчезла за насыпью. Вновь стало тихо.

Альфред упал в окоп и уткнулся лицом в земляную стенку. Ему всё было понятно.

Всякий раз, когда в моей семье вспоминали эту историю, её заканчивали так: «Этим существом был доппельгангер. Двойник. Как известно его появление предвещает скорую смерть».

На каждой встрече родственников вспоминали прадеда. В общем, практически любая тема сводилась к этой семейной легенде. Родня любила рассказывать её друзьям, коллегам и вообще мало-мальски знакомым людям.

В период юношеского максимализма меня это раздражало. Прямо-таки до анальных колик. Во-первых, я был убеждён в том, что это – обыкновенная байка. Во-вторых, мне казалось странным верить в неё, выставляя себя глупыми и суеверными людьми перед посторонними. Так и хотелось однажды крикнуть:

- Пожалуйста, забудьте эту страшилку. Не позорьтесь и никому её больше не рассказывайте!

С возрастом я изменил мнение. Нет, не проникся и не начал верить. Просто стал иначе относиться к людям, к их историям, желанию удивить и проявить себя. В конце концов у меня есть лучший друг, утверждающий, что на него нападала чупакабра. У него и шрам есть. Хотите вы или нет, но он обязательно расскажет вам про это нападение и даже шрам покажет. Однако эта вера не мешает ему быть хорошим другом.

Долгое время казалось, что я нашёл объяснение семейной легенде.

Это ведь история из начала XX века. История людей, только-только вырвавшихся из века XIX. Тогда многие с ума сходили по всему мистическому, по спиритуализму, оккультизму, эзотерике, теософии и прочему. Байками вроде встречи с доппельгангером, люди делились на светских вечерах, не боясь прослыть деревенскими дурачками.

Что же касается самого сюжета, то я навскидку припоминаю с десяток похожих. Например, Байрон и Мопассан рассказывали о своих мистических двойниках. При этом первый был известным фантазёром, а второго сифилис довёл до безумия и смерти в сумасшедшем доме. В дневниках Гёте упоминается то ли встреча с двойником, то ли с самим собой из будущего. Какая-то королева, зайдя среди ночи в тронный зал, увидела на троне себя, но приняла доппельгангера за самозванку[4].

Если разбираться в каждом конкретном случае, то выяснится, что ничего сверхъестественного в них нет. Есть лишь полёт фантазии, только аллегории, метафоры, аллюзии… Что там ещё бывает? Шизофрения и параноидный бред?

Но если вы думаете, что объяснение семейной легенды – основная часть моей истории, то я вас огорчу. Не-а. Вот ещё об одной встрече с доппельгангером и её последствиях.

Я работаю в одном из дилерских автоцентров Лондона, и до недавнего времени бухгалтером у нас был Гленн Пенроуз. Персонаж второго плана из какой-нибудь комедии, не иначе. Невысокий, пухленький, в потёртом пиджаке, слегка рассеянный в плане быта, но не в работе. Именно таким был Гленн. Отличный человек. Слегка занудный, но милый. Он иногда служил объектом для шуток, при этом был объектом всеобщего обожания.

На работу Гленн приезжал за час до остальных. Он говорил, что привык рано вставать, привык настраиваться на работу, когда в офисе никого нет, и никто его не беспокоит. И однажды мы очень удивились, не увидев на парковке около офиса автомобиль Гленна – красный «Вольво» универсал. Не было машины, не было и самого Гленна. Когда день за днём происходит одно и то же, когда ты привыкаешь к чему-то постоянному, такой сбой в матрице очень сильно напрягает.

Наш бухгалтер опоздал на полчаса, а когда появился в офисе, то был сам на себя не похож. Выглядел более странно и более рассеянно, чем обычно. Сначала побежал прямиком в кабинет босса, а с нами поздоровался лишь выйдя оттуда минут через десять.

Гленн отпросился с работы и уехал. Так получилось, что больше мы его живым не видели и на следующий день узнали, что он погиб в автомобильной аварии.

Кто-то сразу предположил:

- Помните, как он выглядел, как странно себя вёл? Он будто предчувствовал свою смерть.

На следующий день после похорон в офисе случились спонтанные поминки. Наш босс, необычно мрачный, выпил лишнего и как-то неожиданно выдал:

- Ребята, а вы знаете, кто такие доппельгангеры?

Я испытал давно забытый приступ анальных колик, но ответил:

- Это злой двойник. По легенде, является предвестником смерти.

Босс посмотрел на меня осуждающе и сказал:

- По легенде, значит?! Давайте-ка я вам расскажу, почему Гленн в тот день опоздал на работу.

Гленн ехал на работу и остановился при въезде на круговое движение, пропуская поток машин. Он заметил, что справа от него остановился красный «Вольво». Точно такой, какой был у самого Гленна.

Наш бухгалтер решил глянуть на водителя, чтобы как-нибудь улыбкой и жестом похвалить того за выбор автомобиля. Он повернул голову и увидел, что водитель машины-близнеца сам пристально изучает Гленна. От его зловещего взгляда Гленна бросило в пот, а внутри всё словно заледенело. Но напугал не сам взгляд, а то, что из второго «Вольво» на Гленна пялилась его точная копия. Один в один.

Гленн сказал боссу:

- Наши взгляды будто примагнитились. Я ничего не мог с этим поделать. Только когда сзади начали настойчиво сигналить, наваждение исчезло.

И тогда же бухгалтер с удивлением обнаружил, что рядом с ним нет никакого красного «Вольво» – только серый «Форд», который и перекрыл самым нетерпеливым выезд на кольцо.

Гленн тоже знал много историй о доппельгангерах, но сделал для себя выводы, о которых я бы и не подумал. Он приехал на работу, чтобы отпроситься, затем прямым ходом направился к ближайшему юристу, чтобы составить завещание.

В конторе ближайшего юриста ждал отказ, поскольку приём там вёлся по предварительной записи. Кое-как Гленн дозвонился до какого-то знакомого адвоката и поехал к нему на другой конец Лондона. В момент, когда он в пути звонил жене и отвлёкся от дороги, произошла авария. У тяжело гружёного самосвала отказали тормоза, и он покатился под уклон, набирая скорость. Гленн не успел среагировать, и его машину буквально размазало по асфальту.

Вот такая история. Не могу утверждать, что именно видел Гленн, и видел ли вообще, но задаюсь вопросом: если бы он поехал не к юристу, а домой к любимой жене, он бы погиб? Может быть, да, а может, и нет. Или же, если появление доппельгангера в любом случае предвещает гибель, то какой была бы смерть, останься Гленн в офисе? Сердечный приступ, инсульт? Может, да, а может, нет.

[1] Гилфорд – город в Юго-Восточной Англии, административный центр графства Суррей.

[2] Мейдстон – город в Юго-Восточной Англии, административный центр графства Кент.

[3] Тысяча футов – около 305 метров.

[4] Вероятно, имеется в виду легенда о встрече российской императрицы Екатерины II (1729 - 1796) со своим доппельгангером.

Глава 8. Жёлтый дождевик

Я верю в возможность предсказывать будущее. Верю в пророков.

По большому счёту в предсказаниях нет ничего особенного. Даже сказанное наобум может однажды совпасть с реальностью. Поупражняйтесь сами. Например, в описании грядущего используйте общие фразы: «Мир будет стоять на краю, но придёт великий муж и спасёт человечество».

Или наоборот, вместо общих фраз возьмите унцию горячечного бреда, смешайте с приступом потока сознания и упакуйте всё это в белый стих. На выходе получится что-то вроде катренов Нострадамуса. И то, и другое толкуй, как хочешь, подгоняй под какое угодно событие.

Ещё один вариант пророчеств вообще не требует от предсказателя усилий. Все громкие заявления в таких случаях делаются постфактум, то есть уже после происшествия. Думаю, многим знакома фраза маршала Фоша[1], якобы сказанная им после заключения Версальского мира[2]: «Это не мир, это перемирие на двадцать лет».

И ведь как в воду глядел! Вот только первоисточником этой фразы является Уинстон Черчилль, очень удобно вспомнивший её в своих мемуарах в 1948 году. Так что есть вероятность, что маршал Фош, при всём его уме, таких слов не говорил и провидцем не был.

Пророчества, которые лично у меня вызывают восхищение, основываются на точном анализе, на прогнозировании. Только представьте, каким массивом информации должен был обладать Жюль Верн, чтобы из крупиц современных ему технологий сложить масштабную картину грядущего прогресса. Это намного труднее гадания на потрохах животных, астрологических расчётов и нумерологии.

И всё-таки я верю в пророчества и пророков, ведь у моей семьи более чем вековая история собственных предсказаний. Проблема в одном – в момент откровений в них мало кто верит. Порой в них сомневались даже те, кому открывалось будущее – настолько невероятными были видения.

Началось всё в 1900 году с моего деда Эдварда Саттона – младшего. Ему было лет шесть-семь. Он с родителями и двумя старшими сёстрами жил на ферме к югу от Лондона.

Однажды за семейным ужином Эдварду сделали замечание:

- Эдди, ты уже не маленький мальчик, но помощи от тебя не дождёшься.

И в самом деле Эдварда не особо нагружали работой, однако с определённого момента он полностью охладел к любым делам по дому.

Эдвард отмахнулся со словами:

- И вы бы не работали. Всё равно это ни к чему. Скоро мы будем жить в Лондоне, а нашу ферму купят военные.

- Что? – едва не подавился отец. – Что ты несёшь?

- Коттедж снесут, поля сравняют, - уверенно сказал Эдвард. – Тут везде будут длинные широкие дороги. А в небе полетят крылатые машины.

- С чего ты это взял? – спросил отец.

- Мне приснилось, - ответил Эдвард так, словно ни капельки не сомневался в верности своего предвидения.

Родители устроили сыну взбучку. Не за то, что он не помогал на ферме, а за, как они считали, ложь, которую Эдвард прикрывал фантазией. Мальчишка расстроился и обиделся, потому что ему не поверили.

Его старшая сестра Лиз пошла на хитрость. Она попыталась успокоить брата и сказала:

- Я верю тебе, Эдди. Верю. Расскажи мне свой сон подробнее.

И Эдвард рассказал всё, что видел. Как по просёлку едут три машины, как он зовёт отца, как они встречают группу военных и чиновников в чёрных костюмах. Он видел преображение фермы, и во сне поднимал руку, чтобы заслониться от солнца и получше рассмотреть ревущий в небе самолёт.

Рассказывая это, Эдвард вдруг осёкся и уставился на левую руку. Он посмотрел на ладонь и в недоумении заметил:

- Во сне у меня было кольцо.

- Какое кольцо? – уточнила Лиз.

- На безымянном пальце, как у папы и мамы.

- Обручальное, - поняла Лиз. – Выходит, Эдди, когда военные к нам приедут, ты будешь женат. Расстрою тебя, малыш. Как минимум, десять лет тебе ещё предстоит пожить и поработать на ферме.

- О-о, это не скоро, - с огорчением заметил Эдвард.

Прошло больше десяти лет. Лишь в 1915 году на ферму явились военные чины с весьма заманчивым предложением. Землю выкупили и в том же году обустроили на ней аэродром. Он даже некоторое время назывался Фермой Саттона, а затем был переименован в авиабазу Хорнчёрч, закрывшуюся где-то в шестидесятых.

Вторая история связана с Робертом Грином-Саттоном – сыном Лиз. Летом 1923 года ему приснилось страшное.

Раннее утро. Роб наливает чай, открывает окно, ведущее из кухни в весну, пахнущую зеленью и цветами. Он пьёт чай, искоса поглядывая на свежую газету, лежащую перед ним на столе. Общее гнетущее настроение не даёт Робу не то что прочесть передовицу, но и просто взять газету в руки.

Внутри у него бушует пожар, но он находит в себе силы схватить газету и пробежаться по заголовкам: «Подводный клинок Германии разит британский флот», «Брюссель пал!», «Германия вторглась…», «Битва за Норвегию продолжается. Немецкие войска отступают».

Роб отшвыривает газету, успев заметить дату её выхода: 18 мая 1940 года. Он отодвигает чай, резко встаёт и поправляет на себе военную форму.

Не сразу он рассказал родным об увиденном. А они… они хорошо помнили сбывшееся предсказание Эдварда Саттона, но отказались принять видение Роба.

- Это глупость. Нищая разорённая Германия? Вы слышали, какая у них сейчас инфляция[3]? Немцы не смогут восстановить страну за семнадцать лет. Не смогут.

Семнадцати лет немцам не понадобилось. Уже к середине тридцатых настроения в семье поменялись. Саттоны видели, как воскресла мощь Германии, как к власти пришёл Гитлер, видели милитаризацию Рейха и то, как недавние победители заигрывали с фюрером, пытаясь его задобрить.

Саттоны часто возвращались к видению Роба, рассчитывая услышать от него что-то новое. Но ему нечего было добавить, кроме слов о надежде и вере. Он просто не знал, чем завершится война.

И не узнал. Роберт Грин-Саттон погиб в январе 1942 года в Киренаике[4].

Предсказание моего отца было сделано до начала войны. Его собственные воспоминания немного смазаны, потому что отец был совсем мал. Саттоны собрались за рождественским столом, что-то бурно обсуждали, поздравляли Роба с получением офицерского звания и назначением в часть лётным инструктором.

Дети набросились на него с расспросами: может ли самолёт подняться так высоко, что вылетит в космос?

Роб в подробностях объяснил, что такое невозможно, и мечтательно добавил:

- Очень скоро инженеры изобретут мощные реактивные двигатели, придумают оборудование для пилотов, и тогда мы начнём покорение космоса. Может быть, именно я стану первым человеком в космосе.

Мой отец, не проявлявший к этому разговору большого интереса, внезапно возмутился:

- Вы что?! Первым в космосе будет русский!

Реакция маленького мальчишки смутила и взрослых, и детей. Все смолкли, но лишь для того, чтобы тут же взорваться хохотом. Кто-то сказал:

- Разве что русские своим летчиком из пушки выстрелят.

В тот вечер было много шуток про медведей, но отец их не понимал. Во-первых, в силу возраста. Во-вторых, он свято верил в правильность своего видения.

В конце сороковых и начале пятидесятых он с удовольствием следил за космической гонкой, но всё это время знал исход. Запуск первого искусственного спутника убедил в семье многих – первыми будут русские.

Только не подумайте, что пророчества случались раз в десятилетие. Просто другие не столь интересны. Они касались вполне приземлённых вещей.

Например, моя кузина лет в десять огорошила свою подругу, сказав:

- Если когда-нибудь за тобой начнёт ухаживать констебль, пожалуйста, не выходи за него замуж.

Дело в том, что во сне она видела, как будущий муж жестоко избивает её повзрослевшую подругу, и нет никого рядом, кто бы мог помочь и защитить. Подруга кузины очень рано выскочила замуж. То ли она не отнеслась серьёзно к детскому предостережению, то ли просто забыла. Её избранником стал недавно назначенный молодой констебль. Красавчик, завидный жених.

Какое-то время всё шло замечательно. До тех пор, пока муж не показал себя патологическим ревнивцем. Дальнейшее – постоянные побои, переломы, выкидыш, бесконечные оскорбления и унижения – подтвердили правоту слов моей кузины. А несчастная женщина двадцать лет не решалась обратиться в полицию за защитой.

Другой интересный случай связан с моим детством. Однажды мне приснилось, что я внезапно стал взрослым. Я прогуливался по Лондонскому зоопарку в компании совершенно незнакомого мне мальчугана. Во сне я не узнавал в нём родственника или друга, но всё равно чувствовал, что испытываю к нему глубокую симпатию.

В какой-то момент некто с размытым лицом поздоровался со мной и спросил:

- Роберт, неужели это твой…

- Нет-нет, это мой племянник, - поспешил ответить я. – Оуэн.

И вот, спустя не знаю сколько световых лет, моя беременная сестра вместе с мужем выбирала имя для ребенка. Я и ляпнул:

- Если будет мальчик, то, может быть, Оуэн? Отличное имя.

Толком я не помнил тот детский сон. Мне просто хотелось поучаствовать в их выборе, и я назвал имя, крутившееся где-то в подсознании, но сестра с мужем вдруг оживились. Итог – моего племянника зовут Оуэн Дэвис. И я не раз и не два водил его в Лондонский зоопарк.

В 1978 году я заканчивал колледж и готовился к выпускным экзаменам. Очень много готовился. Поэтому неудивительно, что заснул прямо за письменным столом. Мне снился тёплый осенний день. Я стремительно бежал куда-то по незнакомой улице неизвестного мне города. Кто-то бежал рядом со мной, кто-то обгонял, но финишем для всех был магазин бытовой электроники, где на витринах светились экраны телевизоров. Маленькие, большие и просто огромные экраны передавали одну и ту же картинку – небоскрёбы.

Кто-то спрашивал в толпе:

- Это что, взрывы?

Кто-то отвечал:

- Нет. Самолёты. Около девяти был первый удар. Чуть позже второй самолёт врезался в Южную башню.

С ужасом я наблюдал за огненными всполохами, так похожими на взрывы и скрывавшимися за плотными столбами дыма. Я видел, как с разницей в полчаса башни-близнецы рухнули.

Расскажи я кому-то об этом видении – никто бы не поверил. Я и сам отказывался верить. Да и что бы я рассказал? Сон?

Мои сыновья никогда не видели пророчеств. Наверное, поэтому и не верили в историю семейных предсказаний, ведь в такое трудно поверить, если не пережил подобного сам. Мне казалось, что это вовсе не плохо. Дар или проклятие обошли их стороной. Можно вздохнуть с облегчением. Однако я ошибался.

На днях мой старший сын Эдвард пожаловался на сон:

- Такой тяжёлый и депрессивный, что я был рад проснуться. Я думал, забудется, но он всё время в моей голове. И не отпускает. Эти образы… они по-прежнему перед глазами.

Он видел сумерки и сплошное серое полотно вместо неба, видел почерневшие стволы деревьев, без веток и листвы. Через этот мёртвый лес брела нескончаемая вереница угрюмых людей. Все молчали, ни у кого не хватало мужества поднять глаза к крошечной жёлтой точке посреди безжизненного неба – к Солнцу. Обречённость и ожидание смерти преследовали этих людей.

Где-то впереди замаячил жёлтый дождевик с утёнком на кармашке. Вслед за этим Эдвард услышал крик мальчика. По голосу он узнал Томми – своего сына, моего пятилетнего внука. Эдвард пытался бежать, идти или ползти на помощь, но не мог пошевелиться. Лишь перед самым пробуждением он осознал, что мёртв и лежит на краю воронки от бомбы.

Эдварду удобно объяснять этот сон своей любовью к фантастике и недавно просмотренной подборкой фильмов на тему постапокалипсиса. Вроде бы где-то там он и видел эти пугающие образы.

Я с ним, конечно же, соглашаюсь. Мне тоже хочется в это верить, но я не могу. У Томми скоро день рождения, и мы с женой купили ему подарок – жёлтый дождевик с забавным утёнком на кармашке. Если мы не подарим внуку дождевик, спасёт ли это мир? Или грядущее уже ничто не изменит?

[1] Фердинанд Фош (1851 – 1929) – французский военный деятель, маршал Франции, военачальник времён Первой мировой войны.

[2] Версальский мирный договор, подписанный в Версале 28 июня 1919 года и положивший конец Первой мировой войне.

[3] Имеется в виду период гиперинфляции в Германии 1923 года, когда номинал одной банкноты достигал ста триллионов марок, бумажными деньгами топили печи, а заработная плата выдавалась несколько раз в день, чтобы на полученную сумму можно было что-нибудь купить до ее обесценивания.

[4] Регион в Северной Африке, часть современной Ливии. Один из театров боевых действий во Вторую мировую войну.

Глава 9. Загадочник

В детстве мне нравилась поговорка, которая была в ходу у родителей подруги. Столкнувшись с проблемой, они говорили: «Это не несчастье, а скрытое благословение. Вспомните Джима»[1].

Джим – дядя моей подруги – служил на флоте. В марте 1982 года он получил краткосрочный отпуск в связи с рождением сына, но не отгулял и недели. Его немедленно отозвали с началом Фолклендской войны. Он выехал в Девонпорт[2] ранним утром. Полусонный водитель автобуса не справился с управлением и вылетел с дороги. Из пассажиров серьёзно пострадал лишь Джим. Сломал ногу и пару рёбер. Когда его корабль ушёл в Атлантику, он находился в госпитале. Возможно, это стечение обстоятельств спасло Джиму жизнь, потому что фрегат «Ардент», на котором он служил, 22 мая 1982 года был потоплен аргентинской авиацией. Погибло более двадцати британских моряков.

Впервые услышав эту историю, я подумала: «Какое счастливое совпадение. И бывают же такие случайности. Жаль, что в моей жизни ничего подобного не произойдёт». Я была неправа. В моей жизни тоже нашлось место мистической случайности.

Я выросла в Ниддри. В конце восьмидесятых и на протяжении всех девяностых – не самый благополучный пригород Эдинбурга. Ну, так, чтобы вы понимали, о чём я: магазин, где работала моя мама, грабили пару раз в год, как по расписанию, а новость, что где-то кого-то порезали ножом или бритвой, никого не удивляла.

Помню, отец раскладывал мороженое по креманкам и спросил маму:

- Помнишь Нэда? Работал со мной в порту. Его вчера пырнули на автобусной остановке. Он сейчас в больнице, но состояние тяжёлое.

- Боже, какая жалость, - ответила мама. – Что творится, что творится?

Слова отца и реакция матери были полны сочувствия, но при этом звучали очень буднично. Люди ко всему привыкали и приспосабливались. Люди выживали, прятались и старались ни во что не вмешиваться. Единственным шансом вырваться за пределы Ниддри было образование.

Училась я хорошо. Меня рано стала привлекать профессия врача, я довольно быстро определилась со специализацией. Вот только родители не могли себе позволить оплачивать моё обучение. Поэтому после школы были медицинские курсы, дополнительные занятия по химии и биологии и работа в магазине. А ещё была очень важная подработка в хосписе, предоставлявшая льготу при зачислении в медицинскую школу Эдинбургского университета.

Хоспис при благотворительном фонде – отдельная тема для историй о несчастьях и боли, но одна история произвела на меня самое сильное впечатление.

Я ухаживала за молодым парнем, умиравшим от ВИЧ. Ему было чуть за двадцать. Иссушенный болезнью наркоман, с язвами по всему телу, с пергаментной кожей тысячелетней мумии и непередаваемой скорбью в огромных живых глазах.

Медицинские документы парня были оформлены на Артура Уинна, но весь персонал хосписа понимал, что это не настоящее его имя. Между собой мы называли его Загадочником[3].

Он не распространялся о себе и о том, откуда родом. Держал в секрете данные родственников и с помощью юриста хосписа заранее составил запрет на уведомление близких о своей смерти. Такие случаи были редки, но бывали.

Грустный одинокий человек с ужасом и в мучениях полз к финишной ленте. Я не понимала, почему он не хочет попрощаться с родными, позвонить им или написать. Он хотел уйти, не оставив следа, кроме таблички на муниципальном кладбище. Не понимала, пока Загадочник сам не поделился со мной. Ему хотелось выговориться, рассказать хоть кому-нибудь о том, что жгло его изнутри сильнее болезни.

- Я с детства был непутёвым, - сказал Загадочник. – Алкоголь, наркотики, мелкие кражи. Со мной ничего не могли поделать, да и я ничего не хотел менять. Мне нравилась такая жизнь. Я обвинял взрослых, что это они не умеют жить, что без их опеки мне будет лучше. Я не хотел понимать, что это со мной было невыносимо. С какой-то стороны даже хорошо, что я сам сбежал из дома. Родители не видят, во что я превратился. А теперь… Пусть думают, что я жив и здоров. Пусть верят, что я взялся за ум, что наконец-то у меня всё хорошо. Лишь бы не увидели меня таким. Я причинил им столько боли… Если они узнают, что сейчас… что умираю… им будет ещё больнее.

Не я одна ухаживала за Загадочником, но почему-то именно ко мне он проникся симпатией и позволял себе более-менее откровенничать. Мы разговаривали каждую мою смену. А потом он умер. Я держала его за руку. Он мало что осознавал из-за болезни и обезболивающих, шёпотом звал маму и просил у неё прощения.

После окончания университета я четыре года проработала педиатром, пока мне не предложили неплохое место в Инвернессе[4]. Я недолго думала и согласилась на переезд.

Когда всю юность к чему-то стремишься и чего-то усиленно добиваешься, обязательно что-нибудь да упустишь. Я упустила личную жизнь. С Тони меня познакомили коллеги. Он тоже оказался из тех, кто устраивал жизнь и запоздал с отношениями. Мне было двадцать девять лет, ему – тридцать пять. В таком возрасте не все могут легко сойтись. Ещё бы, сложившиеся люди, и каждый со своими горячо любимыми тараканами в голове.

Мы ссорились и мирились, строили планы и отказывались от них. Мы давали обещания быть нежнее и деликатнее друг с другом, но потом опять налетали бури. Иногда отношения рушились настолько, что мы старались не появляться в привычных местах, потому что боялись случайно встретиться. Затем чувства вспыхивали вновь, и мы вместе двигались дальше, давая новые обещания. Возможно, мы ожидали, что судьба даст нам какой-то знак. И мы этот знак получили.

Тони пригласил меня на юбилей матери. Тогда я впервые была дома у его родителей и сразу обратила внимание на фотографии, висевшие над каминной полкой. На одной из них я без труда узнала Загадочника. Мама обнимала его и устало улыбалась, а он недовольно смотрел куда-то в сторону.

Я отозвала Тони и тихонько спросила его:

- Кто это на фото?

- Это Илай, - с неохотой ответил он. – Мой младший брат.

- Ты не говорил, что у тебя был брат.

Сказав это, я внутренне напряглась. Я ругала себя и одновременно молила, чтобы Тони не заметил моего «был брат».

- Не говорил, - ответил Тони. – Для нас это болезненная тема. Он очень давно убежал из дома. Временами доходят слухи. Одни говорят, что видели Илая в Испании. Он вроде бы травкой там торговал. Кто-то рассказывал, что столкнулся с ним в Лондоне. Я хотел разыскать, но отец запретил.

- Почему?

- Родители боятся узнать что-то плохое о судьбе Илая.

Хорошо, что не ко мне было приковано внимание гостей, потому что весь праздничный вечер я не находила себе места. Рассказывать Тони и его родителям о том, что Илая уже больше десяти лет нет в живых? Держать это при себе до Судного дня?

Всё разрешилось само собой, точнее, моя ошибка меня же и выдала. Праздник закончился, гости разъезжались. Тони уговаривал меня поехать к нему и вдруг осёкся:

- Подожди. Ты сказала «у тебя был брат»? Был? Ты что-то знаешь.

Он посмотрел на меня и в один миг осознал, что брата больше нет, искать некого.

Я всё рассказала Тони. О том, как умирал Илай, как сожалел о своих ошибках. О том, как плакал, вспоминая родителей, и не хотел причинять им страдания известием о своей смерти.

В Шотландии пять с половиной миллионов жителей и десятки городов, помимо Эдинбурга, где я могла работать. Лишь случайность свела меня с Загадочником, с Тони и с их родителями. Лишь случайность занесла меня в Инвернесс, до которого от Эдинбурга 150 миль.

Какова вероятность таких совпадений? Мне кажется, они стремятся к нулю, и потому я уверена – случайности не случайны.

[1] Скрытое благословение (в оригинале «a blessing indisguise») – английская идиома, устоявшееся выражение, согласно которому некое неудачное событие может привести к непредвиденному положительному результату. Близко по смыслу к поговорке «нет худа без добра».

[2] Девонпорт – город в Англии, где размещена военно-морская база Королевского флота Великобритании.

[3] Загадочник – суперзлодей из комиксов о Бэтмене. Артур Уинн – один из множества его псевдонимов.

[4] Инвернесс – город на северо-востоке Шотландии.

Глава 10. Чёрный всадник

В феврале мои родители отметили тридцатую годовщину свадьбы. Они сняли банкетный зал, пригласили полсотни родственников и друзей. Мама вышла к гостям в красивом платье, папа преподнёс ей шикарный букет из лилий и жемчужную подвеску – как-никак жемчужная свадьба.

Когда родители обновляли свои свадебные клятвы, некоторые гости прослезились.

Какая милая пара. Чудесные люди. Тридцать лет в любви и согласии. Но я отлично помню, как эта милая пара изводила друг друга. Всё моё детство – память о бесконечных ссорах с криками и битьём посуды.

В 2001 году, когда я готовился принимать подарки в честь своего одиннадцатого дня рождения, родители «поздравили» меня двумя известиями. Во-первых, ссоры настолько их утомили, что они приняли решение развестись. Во-вторых, пока они собирались утрясать формальности, я должен был провести лето у двоюродной бабушки.

Меня отправили в Бридпорт[1], подышать целебным морским воздухом.

Я никогда не был лично знаком с двоюродной бабушкой, но в её семье меня приняли хорошо. Даже излишне хорошо. Окружили такой заботой, что приходилось постоянно испытывать неловкость. Я итак чувствовал себя не в своей тарелке, а они стеснялись меня разбудить, всё время выспрашивали, что вкусненького изволит моя светлость, чем бы они ещё могли меня развлечь, лишь бы отвлечь от развода родителей. Я понимал причину такого поведения, но согласитесь, это бы утомило любого.

Я нашёл себе занятие, которое избавляло от гиперопеки родных. Мне нравилось гулять по пляжу Вест-Бэя. От дома бабушки до него было мили полторы. Мне нравилось подниматься на знаменитый Восточный клиф и представлять себя парящим в тёплых вечерних потоках воздуха. Но больше всего мне нравилось ни о чём не думать, ни о чём не помнить, ни о чём не переживать.

В один из дней я так долго ошивался на пляже, что спохватился, лишь когда понял, что остался в одиночестве. Я побежал вверх по склону горы. Вскарабкался и остановился, чтобы перевести дух. Подняв голову в сторону моря, я напрочь забыл о своём опоздании домой и даже о сбившемся дыхании.

На небе не было ни тучки, ни облачка, но на фоне серо-синего полотна мчал колоссальных размеров всадник. Действительно огромный, закрывавший треть неба, если не больше.

По воздуху летел могучий чёрный конь, шею и грудь которого закрывали тяжёлые пластины. Всадник был в чёрных рыцарских доспехах, его голову защищал открытый шлем с козырьком.

Он мчал галопом, при этом на небе не смещался ни на дюйм. В какой-то момент всадник склонился к шее коня, потом резко выпрямился, вскидывая своё оружие. Это были два длинноствольных пистолета, имевших просто пушечный калибр. Как если бы у мощных «слонобоев» отпилили приклады.

Последовал залп. Я не слышал его, хотя потом и утверждал обратное. Я лишь видел, как всё потонуло в густых облаках дыма.

Вбежав в дом, я c порога начал рассказывать об увиденном, но не мог и двух слов связать. Бабушка схватилась за сердце и запричитала, решив, что во время прогулки меня испугал какой-то неизвестный всадник. Дедушка из моих объяснений пополам с хриплым кашлем вообще ничего не понял, но побежал по соседям, чтобы узнать, кто оставил лошадь без присмотра.

При этом я злился на себя – ну, никак не получалось толком рассказать! Злился на родных – зачем вы перебиваете и домысливаете? И злость совершенно не помогала моему рассказу. В общем, как-то так выглядит разговор немого с глухим.

Разумеется, в мою историю никто не поверил. Хвалили фантазию и актёрские способности, однако не верили и просили впредь так сильно не пугать. Всё бы могло на этом закончиться. Но мне было одиннадцать, я был чертовски упёрт, глуп и наивен, и потому настаивал, что гигантский всадник в небе мне не привиделся.

И вот вам результат – полгода я посещал детского психолога.

Доктор дважды поймал меня на странностях в рассказе. Помните, я писал про звук выстрелов? Их не было, но моё воображение подсказало пальбу настолько чётко, что я действительно убедил себя, что слышал её.

- Вот видишь, - сказал доктор, - мы можем придумать то, чего не слышали. Это вполне нормально. Но задумайся, можем ли мы придумать то, что не видели? До встречи на следующей неделе.

На очередном сеансе он говорил, что в летний период в Бридпорте и окрестностях проживает более десяти тысяч человек, не считая множества туристов.

- Тёплый вечер, лето, солнце уходит за горизонт и… неожиданно чёрный всадник закрывает собой полнеба. Это ведь сенсация. О таком пишут не только статьи в газетах, но и целые книги. Как ты думаешь, почему, кроме тебя, никто больше не сообщил об этом чудесном происшествии?

В конце концов психолог «разобрался» в ситуации и пришёл к выводам. В силу нерациональности детской психики я склонен обвинять в семейных бедах самого себя. Я хочу показать родителям свои переживания, но в силу возраста не умею этого делать. Кто-то привлекает внимание, мочась в постель, а я заместил энурез богатой фантазией.

Впрочем, доктору стоит сказать спасибо. Часть сеансов проходила вместе с родителями, и уж им-то консультации психолога очень даже помогли. Думаю, доктора стоило пригласить на годовщину родительской свадьбы.

Странно работает память. Что-то со временем блёкнет, а что-то становится куда ярче, чем было на самом деле. Я взрослел, и мнение психолога год от года казалось мне всё более весомым и логичным. Неправильным, излишне рациональным, но весомым и логичным. Порой видение всадника я воспринимал, как воспоминание о сне, и ловил себя на мысли: может быть, я действительно всё придумал?

Загруженный бытом, я всё реже вспоминал чёрного всадника. Разве что когда на вечеринках в компании друзей повисала неловкая пауза, я рассказывал свою историю.

- Да ладно?! – удивлялись те, кто слушал в первый раз. – Это было на самом деле? Серьёзно?

Мои ответы не имели значения. В мой рассказ всё равно никто не верил. Даже те, кто кивал с умным видом. Даже те, кто пытался объяснить произошедшее чем-то вроде миража.

Оптическая иллюзия, преломление света в потоках тёплого и холодного воздуха, атмосферные линзы. Их объяснения больше всего напоминали фразу агента Джея из «Людей в чёрном»: «Свет от Венеры отразился в верхних слоях атмосферы и вызвал взрыв болотного газа».

Два года назад приятель познакомил меня со своей девушкой. И опять в беседе возникла пауза. Приятель предложил мне заполнить её историей о чёрном всаднике.

- Энн как раз учится на психолога. Может, она найдёт другое объяснение той чертовщине?

Я рассказал. Энн выслушала и сначала ничего не ответила. Вместо этого она стала перебирать книги на полках, уточняя у меня, как именно выглядел всадник.

- Мне кажется, я видела такую картину в каком-то мамином альбоме, - сказала Энн. – Моя мама увлекается живописью. Так что альбомов с репродукциями у нас просто невероятное количество.

Нужную книгу она не нашла, но заверила меня, что когда-то видела в сборнике репродукций то, что я описал. А ещё она объяснила случившееся со мной в детстве эффектом ложной памяти.

- Мозг и психика творят такие чудеса, что иногда можно усомниться в своей вменяемости, - сказала Энн. – Ложная память довольно распространённое явление. Думаю, его переживал каждый человек. Если кто-то говорит, что с ним ничего похожего не случалось, то он либо лжёт, либо невменяем. Могу предположить, что где-то и когда-то ты видел картину с чёрным всадником. Достаточно увидеть буквально вскользь, чтобы образ отложился глубоко в памяти. А потом на фоне свалившихся на тебя переживаний, попыток забыться, каких-то фантазий и ассоциаций этот образ рыцаря в доспехах, ломающего и расстреливающего все преграды, стал востребован психикой. Образ проскользнул в подсознании, но ты воспринял его как реальность.

Тогда я подумал: «Зря я не стал психологом. Отличная ведь работа. Трактуй, как угодно, выкручивай, куда пожелаешь, главное в конце упомянуть о детских психологических травмах».

А через пару недель Энн показала мне альбом «Открытые студии 2001» с работами малоизвестных художников Англии. Это была одна из тех книг, что издают к окончанию фестивалей, выставок и прочего. Такие обычно печатают ограниченным тиражом для участников, спонсоров, туристов.

В альбоме я увидел всадника в чёрных доспехах и его могучего коня. В руках рыцаря, приподнявшегося на стременах, были длинноствольные пистолеты. Момент перед залпом.

Это не было что-то похожее. Это был тот самый образ, что летом 2001 года я увидел с Восточного клифа в Бридпорте.

- Оно? – торжествующе спросила Энн. – Сама вижу. Это и есть твой чёрный всадник. Ложная память. Игры разума.

- Но где я мог видеть эту картину?

- Кто знает? Мелькнула на ТВ. Использовалась для наружной рекламы. Где угодно.

Такое объяснение меня не устроило. Я внимательнее рассмотрел репродукцию и подпись под ней: «Художник Френсис Картер, 2001 г. Материалы: обёрточная бумага, карандаш».

Картина больше напоминала качественный набросок. Художника Френсиса Картера я не знал. Год без указания месяца написания работы вполне годился под объяснение Энн. Разве что обёрточная бумага в качестве материала меня смущала. Я начал развивать мысль:

- Вот художник что-то видит. Нужно запечатлеть. Под рукой ничего подходящего, кроме бумаги, в которую ему на рынке завернули покупки.

- Не складывается, - остудила меня Энн. – Посмотри другие его работы: пейзаж на неровном куске фанеры, портрет сестры тоже на обёрточной бумаге, яблоневый сад вообще на клеёнке. Он на чём только не писал. Видимо, такой стиль.

Она захлопнула книгу, сунула её в сумку так, что нижний край обложки мелькнул у меня перед глазами. И я окончательно убедился, что чёрный всадник действительно мчал по небу над Бридпортом летом 2001 года.

Альбом с репродукциями выпускался в рамках программы по поддержке художников «Открытые студии Бридпорта». Того самого Бридпорта! И значит, Френсис Картер был там в 2001 году.

Когда-то мой детский психолог рассуждал о сенсации, о которой следовало бы написать газетную статью или даже книгу. Он спрашивал, почему никто, кроме меня, не сообщил о чёрном всаднике? Теперь мне было бы что ему ответить. Оставалось лишь найти Френсиса Картера и поговорить с ним.

А вот эту задачу выполнить, к сожалению, не было возможности. Художник умер в 2007 году, и всё, что мы смогли, это побеседовать с его сестрой.

С юности Френсис Картер занимался живописью, подавал большие надежды, пока в девятнадцать лет ему не диагностировали шизофрению. И даже не сама болезнь мешала его социализации, а сопутствующие ей галлюцинации. До конца своей жизни он находился под присмотром либо врачей в клинике, либо сестры.

Летом 2001 года сестра привезла его в деревню Бертон-Брэдсток – это в каких-то трёх милях от дома в Бридпорте, где в то же время жил я. Френсис Картер переживал ремиссию в течении болезни. Он был спокоен и собран, много работал и участвовал в выставке картин «Открытые студии Бридпорта».

- Вы тоже видели этого чёрного всадника? – спросила меня сестра художника. Я кивнул, и она закрыла лицо руками: – Боже мой! Он говорил, что вышел из коттеджа, который мы снимали, и в небе увидел немецкого ре́йтара[2], на скаку стрелявшего в невидимые цели. Он набросал рисунок на бумаге, о которую обычно вытирал кисти. Френсис доказывал мне, что видел это, видел собственными глазами, а я не верила.

Женщина плакала. Ещё несколько раз она переспрашивала, уверен ли я, не обманываю ли. Она призналась, что приняла рассказ брата за очередную галлюцинацию, за приближение обострения и поспешила увезти его обратно в Лондон. Френсис не понимал поступка сестры, он обижался и злился, отчего состояние ухудшилось, и его были вынуждены поместить в психиатрическую клинику. После выписки вдохновение навсегда покинуло художника.

Возвращаясь из той поездки, мы – я, мой приятель и Энн – долго молчали. Мы нашли отгадку, но не чувствовали победы. Финал истории оказался слишком грустным.

- Знаешь, - сказал приятель, - радует одно: у тебя никаких отклонений не было и нет. В детстве ты видел то, что видел. И шизофрении у тебя быть не может, потому что, как я слышал, у нескольких людей одинаковых галлюцинаций не бывает.

Это и вправду было единственным, что радовало.

[1] Бридпорт – небольшой курортный город в графстве Дорсет на юго-западе Англии.

[2] Ре́йтары – тип кавалерии в Европе XVI-XVII веков. В качестве основного вооружения рейтары использовали огнестрельное оружие.

Глава 11. Белый шум

Всегда умиляло, как в фильмах и сериалах изображают соседей по квартире. Лучшие друзья, интереснейшие люди, всегда готовые протянуть руку помощи и стать донорами сердца. С такими отзывчивыми соседями мама с папой не нужны.

Мне не везло с соседями ни в студенчестве, ни во взрослой жизни. Кому-то не нравился я, кто-то не устраивал меня. Один сосед тайком приторговывал травкой, храня её за комодом в моей комнате. Второй патологически боялся микробов, мыл и обеззараживал всё вокруг. До сих пор, когда ем овощи, ожидаю почувствовать привкус мыла или антисептика. Сменивший его парень подворовывал у меня из кошелька. В ответ на мои обвинения он закатил глаза и сказал:

- Это всего лишь деньги. Относись к этому проще.

В молодые годы мне хватало сил и времени на ссоры, на поиски нового жилья и переезды. Потом стало не до этого. В 1993 году я перевёлся в Трир[1], преподавал на факультете истории. С началом работы в университете навалилось столько всего, что однажды стало безразлично, какие завихрения будут в головах у соседей по квартире. Я приползал домой с мыслью: «Если сегодня придушат во сне, может, оно и к лучшему».

Моими соседями в Трире были Торстен и Лукас – тихие ребята, любившие отсиживаться в своих комнатах. Только через месяц я начал что-то подозревать. Парни увлечённо разговаривали в кухне и не заметили, как я вышел из комнаты. Лукас говорил:

- Химтрейлы[2]… чаще в семь раз… диагностировали грипп, но ты же понимаешь…

- О чём болтаем? – спросил я.

Торстен и Лукас подскочили, как ужаленные. Всё можно было списать на неожиданность моего появления, но в их глазах заметалась паника. Словно у меня в руке была граната.

Понаблюдав ещё немного времени за парнями, я понял причину их странного поведения.

Как обычно тихо они проводили консилиум в кухне. Я вернулся с работы, поздоровался и спросил:

- Что нового у моих конспирологов?

Над формулировкой и интонацией вопроса я работал пару дней. Старался, чтобы звучало максимально безобидно, не провокационно. Вынес себе мозг, зато сработало, как надо. Недоверие ко мне сходило на нет постепенно. Завязывались разговоры и перерастали в долгие беседы. Поначалу я не всегда был этому рад, потому что практически любую тему Торстен и Лукас сводили к теории заговора. Практически любую тему!

Гравитация вызвана падением земного шара в пустоте. Да, по версии Торстена Земля имела форму шара, но она была полой. А глупые люди, ничего не понимая в мироустройстве, жили на её внутренней полусфере.

По версии Лукаса Земля имела форму чаши и летела вверх среди голографической проекции Вселенной, за каким-то чёртом созданной предшественниками современной цивилизации.

Ещё я узнал, что Николу Теслу убили, потому что он хотел сделать электроэнергию бесплатной, а «Титаник» был намеренно потоплен ради устранения препятствий к созданию в США Федеральной резервной системы.

- А какая связь между «Титаником» и ФРС? – спросил я.

- Ты серьёзно не понимаешь? – возмутился Торстен. - «Титаник» потерпел крушение в 1912 году, а уже через год после этого была образована Федеральная резервная система.

Я пожал плечами в недоумении:

- Всё равно не понял.

- На «Титанике», - начал спокойно объяснять Лукас, - плыли богатейшие люди Америки, крупные банкиры, выступавшие против объединения банковской системы. Их смерти устранили все помехи.

Мировое правительство распыляет с самолётов реагенты, чтобы вызвать у людей ослабление иммунитета. Вакцины содержат ртуть и служат той же цели. Большинство промышленных предприятий на самом деле ничего не производит. Они существуют исключительно для выброса в атмосферу парниковых газов.

- Зачем? – недоумевал я.

- Чтобы изменить климат и подготовить планету для захватчиков, - снова вышел из себя Торстен.

- Инопланетян?

- Нет. Для нового поколения землян, - терпеливо объяснил Лукас. – Мы – одиннадцатая цивилизация на Земле. Двенадцатая уже зародилась среди нас, но для её развития требуется более тёплый и влажный климат.

Спорить с парнями было бессмысленно. На любое моё замечание они отвечали, что я не знаю всей правды, что вот это выгодно корпорациям, вон то выгодно мировому правительству, учёные скрывают истину, а я – глупый обыватель, если не понимаю, что человечество стоит на грани вымирания.

- Что же тогда делать? – спросил я.

- Люди не могут противостоять этой глобальной машине уничтожения, - ответил Торстен. Лукас со вздохом кивнул.

- Тогда, может, в бар сходим? – предложил я.

Это предложение всегда срабатывало. Мы научились мириться друг с другом. Приспособились, называя наше общение «режимом хорошей погоды», то есть договорились не поднимать темы, которые могли бы рассорить. Я не комментировал измышления друзей. Они не спорили со мной об исторических фактах и очевидных вещах.

В конце концов я привык. Мы до сих пор дружим, а Лукас даже был шафером на моей свадьбе. Иногда я воспринимаю их, как подростков, которые всё ещё не преодолели юношеский максимализм и потому отвергают любые авторитеты.

Торстен и Лукас были удивительно работоспособны. Помимо службы в пожарной охране, они подрабатывали в редакции одного из немецких журналов и занимались анализом белого шума[3]. Днём их оборудование сканировало и записывало помехи радиоэфира, а вечером и ночью шла «расшифровка» записей.

К этому их увлечению я относился прохладно и еле сдерживался от насмешек, когда видел замысловатый алгоритм обработки записей. Торстен и Лукас внимательно вслушивались в эфирные помехи. Они переворачивали записи, замедляли, ускоряли, усиливали или ослабляли специальными устройствами. Такие манипуляции могли проводиться несколько раз. Всё для того, чтобы услышать послания из иного мира.

- Слушай, - кричал мне Торстен. – Женщина поёт!

Из динамиков доносилось искажённое шипение с непонятным писком.

- Опера, - подтверждал Лукас. – Слышишь?

Я по-прежнему слышал только шипение и раздражающий писк.

Чего только мне не проигрывали: речи Цезаря и Лютера, предсмертный крик Марата и многое другое. Чаще всего приглашение послушать что-то сопровождалось словами: «Тебе как историку это будет интересно». Но я по-прежнему не слышал никаких голосов.

И всё же в конспирологии был, по крайней мере, один положительный момент. В начале декабря 1994 года возбуждённые Торстен и Лукас влетели в мою комнату с требованием срочно бежать в университет и найти переводчика с древнегреческого языка.

- Вы запеленговали Гомера? – спросил я. – Или ржание троянского коня?

Я понятия не имел, как и к кому обратиться с дурацкой просьбой перевести радиопомехи с древнегреческого. У факультета античности я застыл с немым вопросом к самому себе: какого чёрта ты собрался делать?

Дверь открылась, из кабинета выпорхнула девушка-секретарь. Она обратила на меня внимание и что-то спросила. Я прежде её никогда не видел. Смотрел на неё, на милые веснушки и её рыжие волосы. Я слышал её приятный голос, но не мог уловить смысла слов. Так белый шум свёл меня с моей будущей женой Энорой.

Летом 1995 года мы с ней отправились в небольшое путешествие. Побывали в Люксембурге, Бельгии и Нидерландах, неделю провели на севере Франции и оттуда выехали в Париж, где я должен был впервые встретиться с родителями Эноры.

25 июля 1995 года мы вызвали такси и загружали вещи в машину, когда администратор гостиницы сообщил о звонке.

- Вас просит к телефону ваш друг Люкá.

Мы не опаздывали к поезду, но я был настолько сонным и ленивым, что возвращаться в гостиницу и разговаривать с кем-либо не хотелось. К тому же я не представлял, что такого могло случиться, что требовало бы срочного решения проблем.

- Скажите ему, пожалуйста, что мы только что уехали, - попросил я.

В поезде мы и думать забыли о звонке Лукаса. Я переживал по поводу знакомства с родителями Эноры. Она успокаивала меня, говоря, что мама с папой милейшие люди, и я обязательно им понравлюсь. В общем, было на что отвлечься. И всё-таки, кроме знакомства, что-то меня тревожило.

Между тем Торстен и Лукас бросили на наши поиски все свои умения и связи. Без смартфонов и соцсетей они подняли на уши десятки людей, чтобы сообщить нам нечто важное. До сих пор теряюсь в догадках: случись подобное со мной, что бы я предпринимал, получилось бы у меня? Это сейчас у каждого под рукой множество гаджетов и есть возможность связаться с кем хочешь. В середине девяностых с этим было куда как сложнее.

Было около четырёх часов вечера. Пассажиры оживились и стали собирать вещи, будто прибытие поезда в Париж не через час, а буквально вот-вот.

В вагон вошла проводница. По выражению её лица было понятно, что она кого-то высматривает среди пассажиров. Я догадался, кого именно, когда её взгляд сфокусировался на мне и Эноре – лицо проводницы стало серьёзным, а взгляд более взволнованным.

Она спросила наши данные, откуда мы и знакомы ли нам люди с именами Торстен и Лукас. Мы ответили и подтвердили:

- Да, знакомы. Это наши друзья.

- Только что со старшим дежурным связались по экстренной линии. Ваши друзья пытаются выйти с вами на связь. Что-то очень важное.

- Что случилось?

- Я не знаю, - ответила проводница. – Это был не прямой разговор, а переданное сообщение.

Я поднялся и спросил, куда идти, но выяснилось, что из поезда нельзя напрямую позвонить в Трир. Пришлось дожидаться первой станции в пригороде Парижа. Двадцать или тридцать минут мы провели как на иголках. Нервы были натянуты до предела, бросало то в жар, то в холод, внутри всё колотилось, а голову разрывало от жутких предположений.

Едва выйдя на платформу станции, мы кинулись к таксофонам. Энора сразу же позвонила родителям и сообщила, где мы находимся.

- С вами всё в порядке? – спросила мать Эноры первым делом. – Мы переживаем.

- Всё нормально. А почему вы переживаете?

- Днём несколько раз звонили какие-то немцы, - начала мать Эноры. – Кричали на немецком, и отец положил трубку. Затем позвонила женщина и на очень плохом французском говорила что-то про станцию Сен-Мишель. Мы не поняли и…

Рядом с Энорой я пытался позвонить в Трир. Всё было напрасно: звонок сбрасывался, я натыкался то на тишину, то на короткие гудки. Наконец дозвонился. Когда Торстен понял, что на другом конце провода я, он закричал. Этого крика, этой его паники я не забуду никогда.

- Немедленно сойдите с поезда! Вам нельзя… станцию Сен-Миш…

Нас разъединили одновременно с тем, как по радио, доносящемуся из лавки продавца газет, мы услышали:

- Только что на парижской станции Сен-Мишель-Нотр-Дам прогремел мощный взрыв[4]. Очевидцы сообщают о сильном задымлении и…

Я и Энора, её родители, наши друзья в Трире… Мы услышали эти новости одновременно. Мы с Энорой не должны были оказаться на Сен-Мишель-Нотр-Дам, но кроме нас об этом никто не знал. Никто не знал, будет ли ещё взрыв и где. В тот миг все замерли. Время для каждого остановилось. Мы ждали и гадали, останемся ли в живых.

Я подхватил застывшую в шоке Энору. Мы побежали к выходу со станции и с ужасом представляли, что можем нестись навстречу новому взрыву. Но терактов в тот вечер больше не было. Позднее мы узнали о восьми погибших и сотне раненых при взрыве на станции Сен-Мишель-Нотр-Дам.

Торстен и Лукас рассказали, что в тот день были на выходных. Проснулись поздно и не сразу принялись обрабатывать ночную запись. Они просто включили её в замедленном режиме и тут же погрузились в кошмар. Они услышали звук взрыва, крики боли, крики умирающих людей. И на фоне этого ужаса кто-то монотонно повторял: «Сен-Мишель… смерть придёт… Сен-Мишель… придёт за неверными…».

Я несколько раз слушал эту запись. Всё те же шипение и писк. Ни одного внятного звука. Только шипение и писк.

- Для понимания белого шума нужно быть ментально готовым, - объяснил Лукас. – Но ты не такой.

- У вас хорошие друзья, - сказали нам родители. – Весёлые. Чуткие и небезразличные.

Да, пожалуй. Хорошие друзья. Чуткие и небезразличные. Пусть даже с чудинкой. Что ещё нам всем нужно?

[1] Трир – город на западе Германии, расположенный недалеко от границы с Люксембургом.

[2] Химтрейлы (химиотрассы) – конспирологическая теория, в соответствии с которой самолёты оставляют в воздухе не конденсационные трассы, а распыляются вредоносные химикаты.

[3] Белый шум – имеется в виду электронный голосовой феномен, то есть якобы голоса потусторонних духов, которые возможно обнаружить на магнитных и электронных записях.

[4] Теракты 1995 года – серия террористических атак, произошедших в период с июля по октябрь 1995 года во Франции.

Глава 12. Возвращение в Саратогу

В моей истории нет мистики и даже намёка на неё. Частенько вспоминаю этот случай из детства. Ужасный случай и его ужасные последствия.

Я вырос в Саратоге, небольшом городке в Вайоминге. Мне никогда не везло с друзьями. Вроде хулиганом не был, не был и ботаником, которых вечно сторонятся. Просто не везло: кто-то переезжал, стоило мне завести отношения, кто-то переводился в другую школу, у кого-то менялись интересы, и я в них больше не вписывался.

Поэтому, когда в дом по соседству въехала мать-одиночка с двумя детьми, я решил, что это отличный шанс подружиться. Шанс, который нельзя упускать. Близнецы Том и Ронда были моими ровесниками. Их приняли в мою школу и, самое важное, в мой класс.

Я был убеждён, что нужен им. По взглядам Тома и Ронды было заметно, что они в растерянности из-за переезда, им сложно устроиться на новом месте. Я видел, что им тоже нужен друг. Я махал им рукой со двора своего дома. Они махали мне в ответ. Я звал их поиграть во дворе или в парке. Они соглашались, но всегда отвечали:

— Нужно спросить разрешения у мамы.

И вот вам первая странность. Прежде чем помахать мне, прежде чем ответить, Том и Ронда всякий раз озирались по сторонам. Озирались пугливо, словно боясь миссис Кремер, своей матери. Только увидев, что её нет по близости, и она не наблюдает исподтишка, ребята расслаблялись.

Я редко видел Тома и Ронду без миссис Кремер. Она привозила детей в школу и встречала после уроков. Бывало, что миссис Кремер оставалась сидеть в машине и ждала детей до окончания занятий. Она не отпускала их одних ни в кино, ни в магазин. Гулять они могли исключительно под её присмотром.

Однажды в начале учебного года Том и Ронда задержались после уроков. У нас была ознакомительная экскурсия по клубам внеклассных занятий. Учительница рассказывала о клубе защитников животных, предлагала нам подержать в руках морскую свинку и хомячка, покормить листами салата кроликов, и тут в класс ворвалась миссис Кремер. Только запаха серы и всполохов огня не хватало. Несчастные кролики сгрудились в дальнем углу клетки и сбились там в дрожащий комок шерсти.

Такой вспышки гнева я не видел никогда в жизни. Такого потока нелепых обвинений я не смогу воспроизвести ни по памяти, ни от сердца. Миссис Кремер обвиняла учительницу едва ли не в похищении детей, грозила карами земными и небесными.

Она схватила расстроенного Тома, перепуганную Ронду и выбежала с ними из школы. Даже двери их машины хлопнули как-то истерично. Миссис Кремер рванула со стоянки машин, оставив на асфальте четыре полосы от покрышек.

На протяжении пяти лет, пока не окончил школу, я частенько видел эти следы на асфальте. К тому времени миссис Кремер уже не было в живых, я потерял из виду Тома и Ронду, а четыре чёрных следа от шин всё ещё напоминали о них.

— Гиперопека, — сказал отец, когда о происшествии в клубе защитников животных стало известно другим родителям.

— Это не гиперопека, — ответила мать. — У неё явно что-то с головой.

Я переживал больше других, потому что мог потерять друзей, толком с ними не познакомившись. Выручило то, что учились мы в одном классе, а Тому и Ронде долго не удавалось в него вписаться.

Том очень хорошо рисовал. Он делал это так же легко и быстро, как уличные художники рисуют скетчи для туристов. Я часто просил Тома нарисовать для меня героев комиксов. Это заметили остальные мальчишки, заинтересовались сначала рисунками, а затем и самим Томом.

С Рондой получилось примерно так же. Одноклассницы стеснялись напрямую попросить Тома что-нибудь нарисовать для них и поэтому всегда передавали просьбы через его сестру.

Мало-помалу мы начали сближаться, но общались исключительно в границах школы. В какой-то момент я поверил в начало дружбы и пригласил Тома и Ронду к себе домой.

— Нужно спросить разрешения у мамы, — ответила Ронда.

В доме Кремеров в тот день был настоящий скандал. Мы слышали только крики миссис Кремер, запрещавшей детям водиться со мной и с кем-либо другим.

Наслушавшись криков из соседнего дома, отец повернулся к моей матери и сказал:

— Ты была права. Это не гиперопека, а какая-то шизофрения.

И странности в поведении миссис Кремер прибавлялись едва ли не каждый день. Она запретила своим детям писать эссе на любые личные темы, вроде «Самые живописные места, которые я видел» или «Мир моего детства». В общественных местах она ни на секунду не отпускала от себя Тома и Ронду, всегда внимательно следила за тем, кто и о чём с ними разговаривает.

Своим странным поведением миссис Кремер настроила против себя всех учителей и всех родителей с их детьми. Из-за этого, а ещё из-за невыносимого характера вообще, у неё начались проблемы на работе. Чтобы хоть как-то изменить к себе отношение горожан миссис Кремер была вынуждена объясниться. Так мы и узнали то, о чём вся Саратога шепталась потом почти год, пока не появилась новая причина почесать языками.

— Мы жили в Мемфисе[1], — рассказала миссис Кремер. — Муж бросил меня сразу после рождения близнецов. Было очень трудно. Одна с маленькими детьми. Никакой поддержки от родителей. Две работы, а денег едва хватало на еду. Семья, жившая в квартире по соседству… обычная семья, как мне казалось, предложила помощь. Я могла взять ночные смены в кафе, чтобы получать двойную ставку, а они бы присматривали за детьми в моё отсутствие. Я боялась оставлять Тома и Ронду, но у меня просто не было другого выхода. И стоило мне успокоиться, как случилось страшное. Вернулась утром. Дверь распахнута, в комнате погром, нет ни детей, ни моих соседей. Исчезли. В полиции дольше проверяли мои документы и бумаги на детей, чем организовывали поиски. Только через три месяца напали на след и вернули мне моих близнецов. Я решила, что большие города не для нас, и перебралась в Вайоминг. Где ещё вырастить детей, чтобы не переживать за них каждый день и каждую минуту?

И вроде бы объяснение состоялось, и вроде бы миссис Кремер пообещала не реагировать столь бурно на внимание окружающих к её детям, но в действительности ничего не изменилось. Тогда я, Том и Ронда учредили тайное общество «Троица».

Близнецы с разрешения матери записались в два школьных клуба — компьютерный и книжный. Записались, но ходили туда редко, лишь за тем, чтобы их не отчислили и не сообщили об этом миссис Кремер. Наше тайное общество собиралось под трибунами на городском стадионе. Мы болтали, мечтали, обсуждали всё и вся, ссорились по мелочам и снова мирились. В общем, были детьми.

— Где вас прятали, когда похитили? — как-то спросил я.

— Не помню, — ответил Том.

— Да как можно такое не помнить? — недоумевал я.

— Так и можно. Нам было шесть месяцев.

— Мы были маленькими, — подтвердила Ронда.

Когда я вспоминаю те времена, то кажется, будто я всё детство знал Тома и Ронду, едва ли не всё детство мы играли в тайное общество. На самом деле наше знакомство длилось совсем недолго. Началось в июле-августе девяносто четвёртого, закончилось в мае девяносто пятого.

Мы сидели под трибунами городского стадиона. После обеда на трибуны наползала тень — и не жарко, и со стороны школы в глаза не бросаешься. Как сейчас помню, мы обсуждали очередную серию «Скользящих»[2].

— Прячемся? — весело крикнул нам незнакомый мужчина в костюме, проходивший мимо стадиона.

— Мы ничего не сделали, чтобы прятаться, — крикнул я в ответ.

Мы бы и думать о нём перестали, если бы через минуту мужчина не показался на беговой дорожке. Хороший костюм, до блеска начищенные туфли. Он шёл в нашу сторону, не сводил с нас глаз и улыбался. Эта улыбка меня очень смутила. Она была, как у человека, замыслившего что-то недоброе и прячущего за улыбкой свои гадкие мысли. Она была, как у злодея из комиксов, который улыбается, предвкушая преступление.

Медленно поднявшись, мы решили поскорее убраться со стадиона.

— Эй, ребята, постойте-ка, — крикнул нам незнакомец.

Нам же показалось, будто кто-то шепнул: «Бегите!». И мы побежали, не сразу заметив, что Ронда зацепилась шнурками за какой-то мусор и упала. Пока она поднималась, пока освобождала ногу, незнакомец уже оказался совсем близко.

— Ну, что ты, глупышка, — успокаивал он, надвигаясь на Ронду и не переставая улыбаться. — Не бойся. Я всего лишь хочу спросить.

Ронда, не пререкаясь и не мешкая, просто зарядила подошедшему незнакомцу в пах.

— Беги домой! — крикнул Том.

Окольными путями, проулками и задними дворами я и Том бежали в офис шерифа. Какой-то мужчина, явно не местный, шатается по нашему городку и пристаёт к детям. О таком обязательно нужно сообщить взрослым.

Неожиданно Том остановился и сказал:

— Подожди. Мне нужно домой. Я проверю, как Ронда, и предупрежу маму. Встретимся позже.

Он убежал, а я пулей домчался до офиса шерифа. Тот стоял прямо в холле и разговаривал с каким-то мужчиной. Я не успел ничего сказать. При моём появлении шериф довольно загоготал и вцепился мне в плечо:

— Мяч попадает к игроку[3].

Мужчина, говоривший с шерифом, повернулся ко мне. Он и был тем самым незнакомцем со стадиона.

— Где твои друзья? — спросил меня шериф.

— Кремеры? — переспросил я, будто у меня были ещё какие-то друзья.

— Мы тут выяснили, что никакие они не Кремеры, а… — шериф вопросительно уставился на незнакомца. — Как вы говорили, агент[4]?

— Хартманы, — ответил тот. — Нэйтан и Сара Хартман.

Пусть я никогда не слыл смекалистым малым, но в тот раз быстро понял, что к чему.

Дальнейшее представляло собой какой-то непрекращающийся кошмар, набор разрозненных сцен, круживших вокруг меня вихрем. Все куда-то бежали, кому-то звонили и отвечали на звонки. Кто-то постоянно приезжал и уезжал. От проблесковых маячков в глазах качались синие и красные волны.

Дом Кремеров был пуст, на подъездной дорожке отсутствовала машина. Миссис Кремер увезла моих друзей в неизвестном направлении, но очень скоро поняла, что опоздала — власти перекрыли дороги. Попытка проехать по тропам обернулась аварией. Машина съехала в глубокий овраг, и вытолкать её не было никакой возможности. Тогда миссис Кремер предложила последний вариант — горсть таблеток каждому.

— Мы просто заснём, — сказала она Тому и Ронде. — А когда проснёмся, снова будем вместе. Там нас никто не найдёт.

Видимо, миссис Кремер заметила ужас в глазах детей, прочитала в них желание жить. Видимо, она любила Тома и Ронду. Любила достаточно сильно, чтобы не заставлять.

Она велела детям возвращаться в город, а сама осталась. Уже подходя к дороге, близнецы услышали негромкий выстрел.

Утром на границе округа Том и Ронда, то есть Нэйтан и Сара Хартманы, вышли из леса и направились обратно в Саратогу, где их встретили агенты ФБР. Я видел друзей около офиса шерифа. Махал им издалека. В последний раз.

Миссис Кремер жила не в Мемфисе, а в Балтиморе[5]. И у неё действительно были близнецы — мальчик Том и девочка Ронда. Её дети умерли, погибли в пожаре примерно в то же время, когда родились Нэйтан и Сара Хартманы.

Жизнь миссис Кремер и без того не складывалась, а тут такое горе. Её связь с реальностью необратимо нарушилась. Однажды у входа в магазин она увидела коляску с двумя весёлыми крохами. Может быть, коляска была похожа на ту, в которой она возила гулять своих близнецов? Может быть, дети были похожи на её погибших малюток? Миссис Кремер похитила детей, присвоила их, воспользовавшись документами Тома и Ронды. Их бегство из реальности закончилось спустя десять лет в Саратоге.

Мне бы хотелось сказать, что вот и вся история, что Нэйтана и Сару вернули настоящим родителям, а их жизнь стала на вкус, как клубничный джем. К сожалению, это не так.

В Балтиморе Хартманы жили в неблагополучном районе. Отец близнецов был связан с наркоторговлей, потому что другой работы найти не мог и не хотел. Мне сложно представить, какой ад окружал моих друзей, какой хаос творился в их душах. Только что ты жил в тихом маленьком городке. Жил с жестокой, но любящей тебя женщиной, готовой защитить от любой опасности. И в следующее мгновение вокруг тебя лишь нищета и насилие, алкоголь и наркотики, преступность и смерть.

В год, когда я окончил школу, Нэйтана убили в перестрелке банд. В год, когда я окончил колледж, и приехал в Балтимор, чтобы найти своих друзей, Сару Хартман посадили за убийство родителей.

Сейчас мы переписываемся с Сарой, и в каждом письме я обещаю ей, что как только она выйдет на свободу, мы вместе вернёмся в Саратогу, штат Вайоминг.

[1] Мемфис — крупный промышленный город в штате Теннесси, США.

[2] «Скользящие» (Sliders) — американский телевизионный сериал в жанре научной-фантастики, транслировавшийся с 1995 по 2000 год.

[3] Мяч попадает к игроку (The ball comes to the player) — фразеологизм из американского английского, аналогичен по смыслу русскому «на ловца и зверь бежит».

[4] Имеется в виду агент Федерального бюро расследований. В США дела о похищении людей находятся в юрисдикции ФБР.

[5] Балтимор — крупный город в штате Мэриленд на востоке США.

Глава 13. Книга, которой нет

Первым моим заказом после переезда в Сан-Диего был ремонт в особняке художника. Я знать не знал, кто этот добрый старикан с его милыми закидонами. Заказчик и заказчик. Он всё время угощал меня сэндвичами и лично следил, чтобы мой кофе всегда был горячим. Сильно позже меня просветили: старик в шестидесятых-семидесятых был культовой личностью среди андеграундной молодёжи. Если бы я решился назвать его имя, многие бы узнали этого человека.

Каждое утро я вместе со стариком завтракал в библиотеке особняка. Там были панорамные окна, за ними открывался потрясающий вид, но я всегда уделял больше внимания высоченным стеллажам. Они были битком набиты книгами, и у каждого ряда ждали своего часа высокие лестницы на колёсиках.

Я никогда не видел Библиотеку Конгресса[1]. Даже на картинках. Но сейчас представляю её как слегка увеличенную копию библиотеки в доме престарелого художника.

Однажды я спросил:

— Неужели вы прочитали все эти книги?

— Многие из них, но не все, — ответил художник.

Не знаю, что за чёрт дёрнул меня поиграть в понимающего человека, но я закивал и сказал:

— А-а, вложение денег.

— Никогда не оценивал книги с этой точки зрения. Книги для меня — это вдохновение, полёт фантазии, идеи многих поколений, — слегка обиженно ответил старик. — А ведь моя библиотека начиналась с поисков одной-единственной книги.

Я хотел вставить какую-нибудь умную фразу, чтобы загладить вину за это своё «вложение денег», но не смог ничего придумать. Старик закончил мысль:

— Очень сложно искать книгу, которой никогда не существовало.

— В каком смысле, не существовало? — переспросил я, рассчитывая на логичный и понятный ответ.

Я его не получил.

Старик меня огорошил:

— В прямом. Я искал её сам и нанимал специалистов. Итог всегда был одним: такую книгу никто никогда не писал, её никто и никогда не издавал.

Во мне снова включился режим понимающего человека:

— Знаете, одного гангстера как-то спросили, почему он стал гангстером. И тот ответил: «Прочёл в школьном справочнике по выбору профессий. Минимум требований и максимум наличности». Справочник по выбору профессий, наверное, есть в каждой школе. Я стал его листать, но статью про гангстеров не нашёл. Перелопатил кучу других справочников, пока не подрос и не понял, что слова иногда бывают простой шуткой.

Старик отставил кофе, наклонился ко мне и сказал:

— Но моя книга и мои слова не шутка. Роман назывался «Рождение сильных». Автор — Ричард Томпсон. Я держал книгу в руках. Я прочёл её от корки до корки. Помню сюжет и действующих лиц. Помню её вес, запах и даже царапины на корешке тканевой обложки.

Старик пристально посмотрел на меня, размышляя, открыть великую тайну плотнику-недоумку или приберечь для кого-то действительно одарённого.

И всё-таки старик поделился со мной секретом.

Его отец был важной шишкой в Эрл Уоррен Билдинг[2]. Человек несгибаемой воли и довольно суровый. Он не терпел чужого мнения, если оно расходилось с его представлениями о жизни. Из-за высокого положения он мог себе это позволить. Людей, к кому он действительно прислушивался, можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Отец полагал, что сын повторит его путь: юридическое образование, адвокатская практика в лучшей компании штата, прокуратура и, наконец, судья Верховного Суда Калифорнии. Только вот сын с детства мечтал быть художником. В юности, ещё до поступления в университет, он заключил с самим собой сделку: не перечить отцу, идти по его стопам, а написание картин оставить в качестве хобби.

Уже на первом курсе он осознал, что юриспруденция его совершенно не интересует. Он понял, что никогда не достигнет тех высот, которых достиг отец. Он даже никогда к ним не приблизится. Это несомненно приведёт отца в ярость. Можно было бы признаться и перестать себя мучать. Но ведь признание точно так же выведет отца из себя.

Переживания копились, постепенно вводя в депрессию.

На рождественских каникулах парень решил уединиться в лесном домике семьи. Он думал, что стоит выспаться и побродить на природе вдали от людей, как тяжёлые мысли уйдут сами собой. Не вышло. Вдали от людей, там, где нечем заняться, кроме самокопания, стало только хуже. Депрессия едва не накатила новой волной.

Положение спасла забытая кем-то книга. Единственная книга во всём доме — Ричард Томпсон «Рождение сильных».

В романе описывалась эпоха зарождения рабочего движения. Главные герои — крупный американский промышленник и его сын. Отец с первых страниц показан неприятным человеком, который относился к рабочим, как к инструменту. Он говорил в начале книги: «Нет смысла чинить сломанную лопату. Просто купи новую».

Его сын, отучившийся в Европе и вернувшийся на родину, совсем по-другому смотрел на рабочих и производство вообще. Он пытался воспитывать квалифицированные кадры, тайком ввёл премии и что-то отдалённо напоминающее социальные выплаты. Он долгое время не перечил отцу, а когда секреты всё же всплыли на поверхность, тот от нововведений сына пришёл в ужас. В общем, крики, взаимные обвинения и отлучение от семьи.

В середине романа конкуренты промышленника устроили саботажи на его заводах. Справиться с тяжёлыми последствиями вызвался сын, потому что только он мог убедить рабочих вернуться к станкам.

Заканчивалась книга хорошо. Все плакали и обнимались, признавали свои ошибки, каялись и снова плакали.

— Счастливейший день в моей жизни, — рассмеялся старик, — это день, когда я перелистнул последнюю страницу романа. Очень трудная книга. Нудная. Совершенно меня не захватывала. Но приходилось мучаться. Персонажи общались между собой, словно пытались усыпить друг друга. В эпизоде со взорвавшимся паровым котлом сын промышленника произносит речь перед разбегающимися рабочими. Речь на две страницы! И только после неё все шли разгребать завалы и спасать раненых. Хотя в моём представлении должны были убегать с удвоенной скоростью ещё в начале второго абзаца.

Прочитав книгу, художник твёрдо решил, что признается отцу, бросит университет и посвятит свою жизнь картинам.

— Я был уверен, что мой отец нисколько не похож на ту сволочь из книги, — сказал старик.

Твёрдая решимость тут же столкнулась с попытками отсрочить признание. Художник избегал встреч с отцом, и всё ради ожидания подходящего момента. Когда же он понял, что подходящий момент это любой из уже упущенных, на горизонте маячила грозная туча новой депрессии.

— В романе был важный персонаж, — сказал старик. — Бухгалтер одного из заводов. Пожилой мужчина вполне традиционных для того времени взглядов. Однако он понимал молодого промышленника, подстраивал его фантазии под реалии, сдерживал там, где это было нужно. И я убедил себя, что мне тоже нужен такой советник. Вот появится он, и я сразу же признаюсь отцу.

На эту роль лучше всего подходила мачеха художника. Славная добрая женщина. Она относилась к тем немногим людям, к которым отец парня мог прислушаться. Та с готовностью откликнулась, похвалила за правильное решение. Заметив неуверенность пасынка, она сказала:

— Доверься мне. Я всё устрою.

Спустя год, в очередные рождественские каникулы, юноша делал вид, что погружён в учёбу и готовится к предстоящей практике в юридической фирме. Лишь бы не встречаться с отцом. И тут он получил приглашение на семейный ужин в каком-то новомодном ресторане. Вот только по указанному в приглашении адресу никакого ресторана не было. Там находилась художественная галерея.

У входа ждала добрая мачеха. Она радостно помахала молодому художнику и продолжила приветствовать гостей галереи, а их собралось не меньше полусотни. К вечеру в зале галереи яблоку было негде упасть. Множество важных людей, и в первую очередь знакомые отца.

— Я увидел, что всюду развешены мои работы, — продолжил старик. — Удачные и неудачные, законченные картины и даже наброски, к которым я потерял интерес. У меня подносились ноги, дыхание перехватило. Я едва не рухнул в обморок. А к отцу то и дело подходили его хорошие знакомые, друзья и коллеги. Они хвалили меня и поддержку семьи, желали успехов. Отец кивал, улыбался, что-то отвечал. И только я мог угадать, что он в полной растерянности, а ведёт себя так, потому что не знает, как реагировать.

Гости разошлись, галерея закрылась. Парень с отцом и мачехой стояли у закрытой двери галереи. Огни вокруг рекламы с именем молодого художника погасли. Отец сказал:

— Не самый лучший способ открыть мне правду о своих предпочтениях.

Юноша не сразу нашёлся с ответом, потому что и сам был припёрт к стенке неожиданностью случившегося. И тут он с опозданием почувствовал, что нет пути назад. Невозможно что-то изменить и сделать правильнее. Так чего же стесняться и переживать? И тут его будто прорвало. Он вывалил на отца всё, что накипело, всё, что копилось годами, но так и оставалось невысказанным.

Отец внимательно выслушал. Он не кричал, не проклинал и не обещал выставить из дома и переписать завещание, если непутёвый отпрыск не одумается. Он лишь вздохнул и ответил:

— Ты — мой сын. И я должен принимать тебя таким, какой ты есть. Ты не умрёшь голодной смертью и без крыши над головой не останешься, но во всём остальном не жди от меня помощи. Просто помни, что это твоя жизнь, твой выбор. И последствия этого выбора полностью принадлежат тебе.

Молодой художник бросил университет и получил разрешение на пользование средствами из фонда, оставшегося после смерти матери. Средств было не так много, как ему прежде казалось. Он снял скромную мастерскую, где и работал, и жил. Короткий период, когда он был опьянён свободой и лёгкостью бытия, закончился. Начались будни. Начались тяжёлые времена.

Он брался за любую работу. Кому-то была нужна реклама, и парень рисовал рекламные плакаты. Он расписывал витрины мелких магазинчиков, пробовал себя в качестве уличного художника и писал задники[3] для независимых театральных постановок. Много чего было. Были и выставки. Художник довольно часто выставлялся. Но на его картины почти не обращали внимания.

Однажды ему предложили работу. Его спросили:

— Вы чувствуете цвет?

— Конечно, — ответил парень, — я ведь художник.

— Вы нам подходите.

И тут выяснилось, что заказчику нужно покрасить фасад дилерского центра. Просто покрасить в фирменные цвета. Было досадно, но от работы парень не отказался.

Он сменил не одну мастерскую и в конце концов очутился в крошечной конуре, которую ещё и делил с такими же начинающими художниками. Однако и в самые сложные дни он ни о чём не сожалел.

А потом пришёл успех. Случайный, как это иногда бывает. Он отбирал свои картины на очередную выставку, а неудачные эскизы откладывал в сторону. Но приятель художника в запарке взял не те работы. То, что самому автору казалось чем-то незрелым, простым, не претендующим на серьёзность, произвело впечатление на ценителей авангардного искусства.

— Одно воспоминание по-особенному греет мне душу, — признался старик. — Умер отец, и я был приглашён на оглашение завещания. В те дни меня уже называли мастером. Я выставлялся в лучших галереях Штатов и Европы. Мои работы раскупались. Мне делали заказы и были готовы ждать их месяцы и годы. Мне не нужно было наследство и не требовалось признание отца. Я гордо вошёл в офис отца и… расплакался. В приёмной и в кабинете отца висели мои самые ранние работы. Значит, он не кривил душой, когда говорил, что должен принять меня таким, какой я есть. Он принял и, смею надеяться, гордился моим успехом.

О романе Ричарда Томпсона художник вспомнил в начале семидесятых. Он давал интервью, рассказывал, с чего начинался его творческий путь, и упомянул книгу.

— Наверняка эта книга есть в вашей библиотеке? — спросил журналист.

— Нет, — ответил художник, замешкался и добавил: — Обязательно будет.

В первую очередь он обратился к мачехе. Книгу не смогли найти ни в лесном домике, ни в библиотеке семьи, ни во всех близлежащих библиотеках. Её вообще нигде не могли отыскать. Художник искал книгу самостоятельно, делал запросы и нанимал экспертов. Десятилетия поисков показали, что никогда не существовало ни этого писателя, ни этого романа.

— На меня порой смотрели, как на сумасшедшего, — сказал старик. — Но я точно знаю, что не сошёл с ума. И у меня есть версия. Мне кажется, что существуют некие знаки. Они возникают по чьей-то воле, когда ты в затруднительном положении. Не знаю, чья это воля. Бога, более древних богов, замысла Вселенной или помощь из иных миров. Но знаки возникают, возникают для каждого. Они подобны кругам на воде. Вот они есть, и у тебя короткий миг, чтобы увидеть и понять. И вот их уже нет. Эти знаки наводят, подсказывают, помогают. Они никогда не говорят открыто, потому что решение всегда за тобой.

Ремонт в доме художника занял полтора месяца, но даже после его завершения мы не прекратили общения. Старик, пожалуй, стал первым человеком в моей жизни, которому ничего не было нужно от меня. Он стал моим другом. К истории о несуществующей книге мы больше не возвращались. Старику было что поведать и без этого.

Он умер три года назад, завещав мне свою библиотеку. Разбирая книги, я вспомнил о романе, ненаписанном и неопубликованном. Меня будто молнией ударило, когда из закоулков памяти всплыла фраза: «Эндрю Дюран будет выпущен сегодня из тюрьмы Рейфорд[4] после сорока двух лет, проведённых за решёткой».

Это воспоминание заставило меня кинуться к ноутбуку и залезть в интернет. Что-то толкало меня найти упоминания об Эндрю Дюране. Он попал в тюрьму в конце шестидесятых и вышел из неё в тот день, когда я сбежал из Флориды.

Много-много лет назад я жил в Орландо[5]. Не буду уточнять, чем именно жил, скажу только, что меня трудно было назвать законопослушным гражданином. Гордиться нечем, я и не горжусь. Однажды я подписался на очень и очень опасную тему. Неизмеримо более опасную, чем те, что были прежде.

Утром я собирался ехать за подельниками, готовил машину. Работало радио:

— Эндрю Дюран будет выпущен сегодня из тюрьмы Рэйфорд после сорока двух лет, проведённых за решёткой. Все эти годы за его свободу боролись активисты общественных движений и негосударственных фондов. В защиту Эндрю Дюрана выступали многие знаменитости и политики…

Радиоведущий рассказывал о несправедливом приговоре, о предвзятости обвинения и суда, о доказательствах невиновности, предъявленных ещё в 1998 году. А я пытался подсчитать в уме, сколько мне будет через сорок два года. Шестьдесят восемь. Почти семьдесят.

Я подумал: «Если меня не пристрелят сегодня, если избегу смертельной инъекции и пожизненного срока, если меня не прикончат в тюрьме сокамерники и болячки, то я выйду на свободу стариком. Выйду для того, чтобы сдохнуть на улице, потому что до меня не будет никакого дела активистам общественных организаций, негосударственных фондов, знаменитостям и политикам».

Наскоро собравшись, я прыгнул в машину и уехал из Флориды навсегда. Исчез. Я не знал, куда еду. Лишь бы подальше. Лишь бы оставить прошлое в прошлом и никогда к нему не возвращаться.

Вспоминая этот эпизод, я копался в интернете, но, как ни старался, Эндрю Дюрана не нашёл. Никогда не существовало такого человека. Не было преступлений, в которых он обвинялся. Эндрю Дюран никогда не содержался в тюрьмах Флориды. Его дело никогда не пересматривалось. И на радио никогда не выходил репортаж, который я слышал, и который изменил мою жизнь.

Я уверен, что знаки существуют. Они наводят, подсказывают и помогают. Они не говорят открыто, ведь решение всегда за тобой.

[1] Библиотека Конгресса — библиотека Конгресса США, неофициально считающаяся национальной библиотекой США.

[2] Эрл Уоррен Билдинг — здание, в котором размещается Верховный Суд штата Калифорния, США. Со временем название здания стало синонимом самого суда.

[3] Задник — задний фоновый занавес в театральных декорациях.

[4] Тюрьма Рейфорд — неофициальное название одной из тюрем штата Флорида, где содержатся, кроме прочего, приговоренные к смертной казни и пожизненному заключению.

[5] Орландо — крупный город в штате Флорида, США.

Глава 14. Беспокойный сосед

Моя история произошла в 1986 году. Не знаю, зайдёт вам, или сочтёте её городской легендой из далёкой Австралии. Мне, в принципе, всё равно. Я знаю, что это правда, и знаю, что в архивах полиции Северной территории[1] до сих пор хранятся документы по поводу необъяснимого происшествия в кондоминиуме «Палмерстон».

После школы я недолго шатался без дела. Друг отца устроил меня на работу в кондоминиум одного из районов Дарвина[2]. Друг отца когда-то строил его и сохранил связи с владельцами, а тем как раз требовался ещё один консьерж — молодой и проворный.

Не бог весть какая работа, но за неё платили. На тот момент ничего другого мне было не нужно, да и сама работа понравилась. Жильцы были людьми, поглощёнными своими делами. Из тех, что могут позволить себе квартиру в кондоминиуме, но при этом не корчат из себя небожителей. Управляющий сразу сказал мне насчёт жильцов:

— Улыбнись им, пожелай доброго дня, помоги с тяжёлыми вещами. От тебя не убудет, а они это, возможно, запомнят. Не игнорируй ничьих просьб и пожеланий, постарайся решить всё быстро и мирно — в этом твоя работа. И у всех всё будет хорошо.

Больше всего мне нравился график работы: дневные и ночные дежурства чередовались, а выходные находились в свободном плаванье. Это позволяло периодически выпадать из-под родительского контроля. Можно было гульнуть, отоспаться и сделать вид, что задержался на работе.

В первое же дневное дежурство я столкнулся с заселением. И вовсе не оно меня пугало. Разгрузка, погрузка в лифт, доставка по коридорам и контроль, нет, меня пугало, что перевозчик первым делом прокомментировал нового жильца:

— Какой-то унылый старик. Поаккуратнее с ним.

Стариков, тем более унылых, я опасался. Но мне, видимо, попался самый адекватный из них. Он постоянно извинялся, что кому-то чем-то причинил неудобства. Будто перевозчик, грузчики и я не получали деньги за такие неудобства.

Я помогал новому жильцу заносить в квартиру личные вещи, когда обратил внимание, что первым делом он взялся распаковывать большую коробку с синим сердечком на ней и надписью: «Дженнет». И тут же на подоконниках (больше негде было) старик начал расставлять фотографии. Фото молодой, совсем юной женщины, её же фото, но повзрослевшей, свадебное фото и много-много других. Закончив, старик отошёл к стене, удовлетворённо посмотрел на фотографии и сказал мне:

— Мы с Дженнет копили на эту квартиру целую вечность. Откладывали переезд, потому что ждали её выхода на пенсию. Наконец дождались, но рак съел её за полгода. Ещё полгода я не мог найти в себе сил. Не переезжал, потому что в старой квартире запах Дженнет. Там везде её следы.

Он расплакался.

Знакомые девчонки, слушая какую-нибудь сентиментальную песню, которую любили, упрекали меня и называли бесчувственным бревном. Я и в самом деле никогда не мог прочувствовать выдуманных песен с выдуманными историями, но когда заплакал новый жилец… вокруг него продолжали ходить грузчики, а он плакал. Тогда и мне будто кто-то сжал лёгкие, сильно-сильно, до спазма. И я едва не расплакался рядом со стариком.

Буквально через день-два я заканчивал ночное дежурство. Утром пришёл дневной консьерж, я рассказал, что в доме было тихо и спокойно, и тут в нашу комнатку заглянул тот самый старик. Он спустился к нам с жалобой.

— Ребята, у меня за стеной всю ночь шла громкая пьянка. Шумели и мешали. Спальню мне ещё не собрали, поэтому я лёг в гостиной и совершенно не выспался.

Я стал вспоминать соседей старика, принялся гадать, кто мог бы шуметь всю ночь, что-то праздновать, мешая другим жильцам. Никто не приходил на ум. Как мне казалось, во всём доме подобных людей просто не было.

— То и дело крики, неприятный смех, грохот пустых бутылок, — продолжал старик. — Не могли бы вы попросить соседей, чтобы они вели себя пристойно? Хотя бы в ночное время. Но я, к сожалению, так и не понял, из какой квартиры исходил шум.

— Мы обязательно решим этот вопрос, — быстро согласился я, и старик ушёл, мило улыбнувшись нам на прощание.

— А говоришь было тихо, — сказал мне дневной консьерж, изучая список жильцов.

— Но действительно было тихо. Всю ночь, — ответил я. — Мне кажется, там просто некому так себя вести.

Дневной консьерж начал задумчиво перечислять жильцов, чьи квартиры примыкали к квартире старика:

— Шеппарды с двумя маленькими детьми. Вряд ли. Берри мне навстречу попался. Бодр и весел. Не похоже, что пил всю ночь. Коэн живёт один, гостей не водит. Ричардсоны этажом ниже…

— Ричардсоны уехали до выходных. Их вообще нет в квартире.

Ни вдвоём, ни по отдельности мы не смогли догадаться, кто же мог шуметь той ночью и мешать старику спать. В голове крутилась фраза управляющего о том, что работа консьержа — не игнорировать просьб и пожеланий жильцов, а быстро и мирно решать проблемы.

— Знаешь, что нужно сделать? — сказал я дневному консьержу. — Мы не станем никого ни в чём обвинять. Пробежимся по квартирам и намекнём жильцам, что если соседи шумят и мешают им по ночам, то пусть немедленно сообщают нам. Правила кондоминиума такого не допускают. Если кто-то из соседей старика действительно шумел, то поймёт, о чём речь, и сделает выводы.

— Неплохой вариант, — кивнул дневной консьерж.

Прошло некоторое время. Происшествие со стариком стало забываться, потому что каждый день появлялись новые дела, нужно было решать всё новые проблемы. И вот старик снова нагрянул с той же жалобой.

— Я думал, что это был единичный случай, и соседи перестали шуметь? — искренне удивился я.

— Нет, что вы, — ответил старик. Вид у него был по-настоящему измученный, как у человека, уже долгое время страдающего хроническим недосыпом. — Всё по-прежнему: шум, грохот, мерзкий смех. Почти каждую ночь. Пожалуйста, поймите меня. Я человек не склочный, но у всего есть предел, и у меня тоже.

— Сейчас же займусь этим, — заверил я.

— Когда стало совсем невыносимо громко, — сказал старик, — я постучал в стену. А меня обложили такой руганью, какой я в жизни не слышал. Представляете? Дожить до моих лет и выслушивать такое?!

Я полдня обходил всех соседей, расспрашивал жильцов на других этажах, предположив, что шум может распространяться по вентиляции. Никто ничего не слышал, и каждый клятвенно заверял, что крепко спит ночами и вечеринок не устраивает. Только миссис Шеппард вспомнила, как прошлой ночь её разбудил стук.

— Стук, — сказала она. — Один или два удара. Где-то в доме, но слишком далеко, чтобы я могла точно сказать. А потом снова стало тихо, и я уснула.

Я уже попрощался и собрался уходить, как она спросила:

— Это как-то связано с пожилым мужчиной из семьдесят пятой квартиры?

— Возможно. А почему вы спрашиваете?

Миссис Шеппард засмущалась, долго тянула с ответом и всё-таки сказала:

— Он очень странный. Постоянно жалуется на шум. Однажды спросил нас с мужем, что за праздник мы так громко отмечали прошлой ночью? Но у нас маленькие дети. Мы и забыли, когда последний раз что-то отмечали. Тем более ночью. А мистер Коэн из семьдесят первой как-то раз столкнулся с ним в общем коридоре. Ночью. Мистер Коэн возвращался из командировки. Глубокая ночь, во всём доме тишина, и тут он — старик. Нос к носу столкнулись. Старик ещё спросил мистера Коэна: «Не пора ли это прекратить?». Мистер Коэн его не понял.

Обойдя жильцов, вечером я заглянул к старику. Дверь его квартиры была приоткрыта. Он сидел в гостиной на диване и пялился дремлющим взглядом на стену. Не так давно на ней висели фотографии его Дженнет, но старик снял их и вернул на подоконник.

— Я потерялся во времени, — пожаловался он. — Постоянно жду, когда снова начнётся это безобразие.

Я недоумённо посмотрел на голую стену и спросил:

— Вы хотите сказать, что шум раздаётся из-за этой стены?

— Да, — ответил старик. — Даже сейчас, если приложить ухо, из-за неё слышен пьяный храп.

— Но эта стена выходит в проулок, — сказал я. — Там нет квартир. Да и стена достаточно толстая. Она не пропускает звуки с улицы.

Старик оживился, встал и посмотрел на меня, поджав губы.

— То есть, по-вашему, я вру?

— Нет, сэр. Я этого не говорил. Я хочу сказать, что этой ночью в доме было тихо. И я совершенно уверен, что за этой стеной ночью никто не шумел.

Старик плюхнулся на диван, снова принялся гипнотизировать стену.

— Уходите, — тихо сказал он.

— Пожалуйста, не обижайтесь…

— Уходите, — повторил старик. — Больше я вас не потревожу.

На всякий случай я всё рассказал ночному консьержу и решил, что утром позвоню управляющему. Но тот узнал обо всём ещё до моего звонка. Настала очередь жильцам дома жаловаться на беспокойного соседа — на старика. Ночью он не спал сам и не давал спать соседям: стучал в стены, требуя тишины, стучал соседям в двери, то умоляя перестать шуметь, то требуя пойти вместе с ним, чтобы понять, где находится источник шума.

Управляющий взялся решить эту проблему, однако результат ничем не отличался от достигнутого мною.

— Там чёртов проулок за стеной! Там толщина стены дюймов двадцать[3]! — раздражённо сказал управляющий, вернувшись от старика. За час до этого он выговаривал мне, что я «отстранился и не пожелал помочь пожилому жильцу». — Что он может слышать? Ничего! Соседи его терпеть не могут. Ещё немного, и они поставят вопрос о выселении.

А через несколько дней меня ожидало неприятное представление с привлечением полиции и скорой помощи. Было ночное дежурство. Проверив этажи, выбросив мусор, я включил телевизор и собирался выпить кофе, когда в фойе вошли трое полицейских. Они были в бронежилетах и шлемах, при оружии и с таким видом, словно готовились ворваться в наркопритон.

Оказалось, что старик вызвал полицию, потому что к нему в квартиру ворвались, и сосед с ножом в руке угрожал «отрезать ему руки и ноги, если тот вздумает ещё раз помешать ему».

— У нас всё в порядке, — ответил я. — Во всём доме никто не шумел. Я только что прошёлся по этажам и был на седьмом этаже, где живёт звонивший вам жилец.

— Мы поднимемся, — сказали полицейские, и я пошёл за ними.

Моя уверенность сошла на нет, как только я увидел старика: его трясло, на челюсти расплывался синяк, в глазах полопались капилляры, надорванный ворот рубахи болтался на плече.

Первым делом я предположил для себя: «Он мог вывести из себя кого-то из жильцов». Хотя, соседи, пусть они в какой-то степени были жертвами старика, ни за что бы не стали его избивать.

Всё встало на свои места, как только старик начал отвечать на вопросы полицейского. Старик сказал:

— Я услышал, как щёлкнул выключатель. Потом в стене открылась дверь, тут же распахнулась…

—Дверь в стене?

— Да-да. Дверь распахнулась, и он сразу же набросился на меня. Ударил, сбил с ног. Приставил нож. К щеке приставил.

Полицейский переспросил:

— Простите, сэр. Где, вы говорите, была дверь?

— В стене! Вот здесь! — ответил старик, резко и твёрдо указав на ту самую стену, за которой находился проулок. — Сейчас-то двери нет, потому что сосед ушёл.

— А раньше была?

— Да! Она появляется почти каждую ночь! — настаивал старик.

Один из полицейских вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами. Тот полицейский, что задавал вопросы, начал с фонариком в руках выполнять какие-то пасы перед лицом старика. Даже мне было понятно, что старик как-то вяло на них реагировал.

— Ребята, — сказал полицейский. — Скорую срочно. Подозрение на инсульт.

В дальнейшем жильцам всегда объясняли, что это был инсульт. Непонятные звуки, видения и тому подобное — так бывает при инсультах. Но то, что случилось потом, я ничем, кроме мистики, объяснить не могу.

В начале 1986 года мне повезло получить подработку на круизном лайнере. Я взял отпуск и к нему пару недель за свой счёт, поэтому в Дарвин вернулся почти через два месяца. Как позже я узнал, всё это время старик находился в больнице под присмотром врачей, и выписали его незадолго до моего возвращения.

Кондоминиум встретил меня суетой, лентами полицейского ограждения, полицейскими машинами и передвижной криминалистической лабораторией. Рядом дежурили медики.

— Что здесь случилось? — спросил я полицейского у входа в здание.

— Парень, иди по своим делам, — устало ответил тот.

На меня накатило какое-то иррациональное чувство. Мысль, что лучше уйти и ни во что не ввязываться, показалась очень даже ничего, но следовало предупредить управляющего.

— Сегодня мой первый день после отпуска, но меня не впустил полицейский, — соврал я, позвонив из кафе неподалёку.

— Ничего страшного, — равнодушно ответил управляющий. — Здесь такое происходит… Увидимся завтра.

— Это как-то связано со стариком из семьдесят пятой? — спросил я.

Управляющий вздохнул, посопел в трубку и сказал:

— Увидимся завтра. Тогда и поговорим.

Дома я весь день пытался дозвониться до кого-нибудь из консьержей, смотрел выпуски новостей, надеясь что-то узнать о происшествии в кондоминиуме. Безрезультатно. Но и на следующий день, когда я после бессонной ночи пришёл на работу, ничего не прояснилось. Неизвестность превратилась в мрачную тайну.

Квартира пожилого жильца напоминала место съёмок боевика: поломанная и перевёрнутая мебель, брызги крови, разбитая посуда даже там, где её быть не могло. На стене, той самой, из-за которой старик слышал беспокойного соседа, темнел кровавый отпечаток ладони.

— Так никого и не нашли, — сказал управляющий. — Ни старика, ни напавшего на него. Консьержу позвонили около часа ночи с жалобой на крики и драку в квартире старика. Тут же прибежала испуганная миссис Шеппард. Когда вместе с полицией консьерж вошёл в квартиру, здесь всё было так же, как сейчас.

— Так что же случилось? — спросил я.

— Непонятно. Никого постореннего в доме не было. В коридоре собрались все соседи, и никто из них не видел, чтобы квартиру кто-либо покидал. Был шум, затем всё стихло. И вот она, пустая квартира после разгрома. Загадка. Ещё одну загадку я подслушал, когда детектив общался с криминалистом. Оказывается, следы крови на полу и стенах принадлежат двум разным людям.

Управляющий жаловался на остальных жильцов, на то, что проблему со стариком следовало решить давным-давно, что не стоило его вообще выпускать из больницы. Я слушал краем уха, потому что внимательно изучал кровавый отпечаток ладони. Он был неправильным. Не хватало следов от нескольких пальцев. Будто кто-то опёрся окровавленной рукой о стену и дверной косяк. И вот стена отпечатки сохранила, а исчезнувшая дверь забрала их с собой. В другой мир.

Примерно через полгода отец устраивал ужин, на который пригласил и застройщика, благодаря которому я работал в кондоминиуме «Палмерстон». Я рассказал ему историю об исчезновении нашего жильца.

— Ты имеешь в виду северную стену? — уточнил друг отца. — Ту, что выходит в проулок?

— Да.

— Хм, у меня есть версия случившегося, но боюсь, она слишком фантастична для того, чтобы предлагать её полиции. После циклона Трейси[4] этот район долго лежал в руинах. У властей был план по восстановлению города и его застройке, согласно которому моя компания должна была построить там муниципальное жильё. Когда мы готовы были приступить, всё резко поменялось. Во-первых, денег у Городского Совета не оказалось. Во-вторых, район мог принести прибыль, если застроить его дорогими кондоминиумами. Так вот, муниципальный дом планировался гораздо длиннее. Он не ограничивался северной стеной. Не помню точно, но и планировка квартир там была иной. Может быть, эта чёртова квартира… м-м, как бы сказать… точка перехода? Точка соприкосновения параллельных миров? С одной стороны, в нашем мире, — кондоминиум. С другой стороны, в мире, похожем на наш, — муниципальный дом с беспокойным соседом.

Пересечение параллельных миров в некой точке соприкосновения кажется мне фантастической версией. Мне кажется, что можно найти рациональное объяснение. Но у меня его нет.

[1] Северная территория — северный федеральный регион Австралии, не обладающий статусом штата.

[2] Дарвин — столица Северной территории.

[3] Двадцать дюймов — около пятидесяти сантиметров.

[4] Циклон Трейси — тропический циклон, который в декабре 1974 года обрушился на город Дарвин, уничтожив около 70% зданий, что в дальнейшем привело к необходимости отстраивать город практически заново.

Глава 15. Белка (часть первая)

Какое у вас самое яркое воспоминание из раннего детства? Я имею в виду воспоминание, которое не потускнело спустя годы. То воспоминание, которое чётко и ясно ассоциируется с эмоциями, с серьёзными переживаниями и остаётся с вами до сих пор.

У одних это может быть щенок, подаренный на день рождения и принёсший радость, веселье и нежность. У других — встреча со злобным псом, навечно закрепившая ужас перед собаками. Годы пройдут, а в памяти останутся и картинка, и эмоции.

Первое яркое воспоминание в моей жизни — боль. А чувство, что с ним связано, — обида на родителей. Спустя годы от обиды и следа не осталось. Мне даже неловко вспоминать, что я вообще их в чём-то обвинял. А тогда, в детстве… ещё до знакомства с теорией о Древе миров…

Мне было четыре года. Пожалуй, главное моё развлечение заключалось во встрече отца с работы. Около шести вечера из-за поворота показывалась машина. Я ждал у окна гостиной, пока машина не остановится, а затем выбегал из дома и нёсся по короткой дорожке к калитке. Я распахивал её на бегу, благо калитка открывалась, стоило к ней прикоснуться. В этот момент отец уже выходил из машины. Я запрыгивал к нему на руки, и он нёс меня в дом. Милота и благолепие.

Однажды эта традиция прервалась. Начало было самым обычным.

Поскольку в четыре года я ещё не дружил с часами, и мне практически ни о чём не говорил циферблат со стрелками, мама сказала мне:

— Малыш, можешь начинать ждать.

Я кинулся к окну в гостиной и замер в ожидании, следя за поворотом на нашу улицу. Показалась машина, притормозила у дома, и я побежал сломя голову навстречу папе. Я вытянул руку, подбегая к калитке, чтобы толкнуть её от себя. Толкнуть, как толкал прежде сотни раз. Но калитка не распахнулась. Не было знакомого скрипа петель. Был глухой хруст кости. Этот звук я и сейчас отлично помню. Была вспышка боли в правой руке, вмиг распространившаяся по всему телу. Боль сбила дыхание, кольнула в сердце и обожгла мозг. В глазах потемнело, и я упал.

Рассказывая этот случай знакомым, отец всегда хвалил меня:

— Крепкий парень. Не кричал, не плакал. А первый раз застонал, когда его врач в больнице осматривал.

Я так и не объяснил родителям, что находился в глубоком шоке. В тот момент казалось, что стоит мне проронить слово или хотя бы звук издать, как боль усилится, и это меня убьёт. Я и дышал-то через раз. Только при виде врачей страх отступил.

Когда я отошёл от шока, то встретил родителей плачем и обвинениями:

— Почему вы закрыли калитку? Это из-за вас! Из-за вас!

— Мы ничего не закрывали, — непонимающе ответил отец. — Там даже щеколды нет.

— Закрыли! — упорствовал я и поднял тяжёлую от гипса руку, будто бы родители не успели на неё налюбоваться.

Отец и мать удивлённо переглянулись.

— Мы не запирали калитку, — растерянно сказала мама, в то время как отец хмурил брови.

— Ага, не запирали! — выкрикнул я с обидой и рассказал, как бежал, как толкнул калитку, потому что делал так всегда.

— Ну ты даёшь, — покачал головой папа.

А мама запричитала:

— Малыш, что же ты?! Зачем было толкать? Нужно было потянуть на себя.

— Нет, — настаивал я. — Раньше она не так открывалась!

Родители утверждали, что калитка всегда открывалась на себя, а я настаивал на своём и продолжал плакать. Отец устал спорить и даже вышел из палаты.

Лечивший меня врач сказал родителям:

— Это последствия шока. Перерастёт. Не переживайте.

Школьный психолог, к которому обратилась мать, сказал так:

— Это свойственно психологии ребёнка. Дети не склонны признавать своих ошибок. К примеру, малыш ударился ножкой о стул. Малышу больно, но он не признает своей вины. Он будет обвинять стул, потому что в представлении ребёнка не его шалости и беготня привели к боли. Причина боли — стул на пути. Это возрастное. Ваш сын пока ещё не понимает причинно-следственных связей и пытается переложить вину на кого-нибудь другого. Не переживайте. Ваш сын перерастёт это.

Объяснения вполне устроили родителей. Меня — нет. Только через несколько лет я нашёл ответ на свои незаданные вопросы. Нашёл истинную причину того, что факты из моего прошлого не всегда совпадают с последствиями из будущего. Нашёл ответ на вопрос, почему калитка моего дома внезапно стала открываться в другую сторону, и никто этого не заметил. Кроме меня.

Наша семья жила обособленно. По какой-то причине мы почти не общались с родственниками отца и матери. Разве что дядя Герри, младший брат матери, частенько навещал нас.

Мне он безумно нравился. Всегда весёлый, с кучей смешных историй, всегда находивший подход ко мне. Каждый приезд дяди Герри становился для меня праздником.

В детстве я не замечал, что отец держался с дядей Герри напряжённо, словно ожидал от него какого-то подвоха. Они общались, не конфликтовали, но отец не был так же рад визитам дяди Герри, как я.

Отец говорил о мамином брате:

— Он как сладкое яблоко с гнилой серединой. Надкусишь побольше — полдня тошнить будет.

Всё встало на свои места, когда в десять лет я выяснил, что дядя Герри был тем ещё бандитом. Мелким уголовником, умевшим ввязываться в крупные неприятности. Это был его дар, его суперспособность. Герои комиксов умеют летать, жгут врагов лазерами из глаз, дышат под водой, используют телепатию, имеют непробиваемую кожу. А дядя Герри был ходячей бедой. Все его приезды к нам были связаны с необходимостью отсидеться.

Было лето девяностого года, и я с нетерпением ждал поездки в Долливуд[1]. Я копил карманные деньги, делился своей радостью с немногочисленными друзьями и даже видел сны, в которых катался на аттракционах. Из-за дяди Герри в Долливуд я так и не попал.

Он приехал к нам глубокой ночью, разбудив всю семью скрипом и дребезжанием своего «Датсуна». Таким я дядю Герри прежде никогда не видел. Да что там, я вообще людей в таком состоянии видел исключительно в фильмах про боксёров. На лице не было живого места — сплошь ссадины и синяки: багровые, синие, лиловые, фиолетовые и чёрные. Оба глаза заплыли, и, судя по шепелявости, дяде нешуточно проредили зубы.

Он ещё ничего не успел сказать, а меня уже отправили в спальню, велев закрыть дверь и не мешать взрослым. В принципе, я так и поступил. Правда, спать не ложился, а припал ухом к двери своей комнаты.

— Линда, Томми, у меня беда, — едва не плача сказал дядя Герри.

— А когда-то было иначе? — спросил отец почти равнодушно.

Ни намёка на равнодушие не осталось в голосе отца, когда дядя рассказал, что с такой проблемой он ещё никогда прежде не сталкивался. Его проблемой была мафия — дядя Герри занял деньги у людей, которых следовало обходить десятой дорогой. Деньги он потратил, какое-то время прятался, но его нашли в Техасе и умело объяснили, что кредиты следует возвращать в срок и с процентами. Поскольку денег у дяди не было, и взяться из ниоткуда они не могли, следующая его встреча с мафией наверняка закончилась бы безымянной могилой.

Отец рвал и метал после рассказа дяди Герри:

— Ты совсем умом тронулся?!

— Тише-тише, сына разбудишь, — запричитала мама.

— Ты на что вообще рассчитывал, идиот?

— Думал, крутанусь, кое-что прикуплю у мексиканцев на границе и продам у себя в Балтиморе. Я всё прикинул, Томми. Навар двести процентов!

— Ну, ты явно ошибся в прикидках, — ответил отец. — У тебя на роже вся тысяча процентов написана. — Вовсе не проблемы дяди Герри и даже не его дальнейшая судьба беспокоили отца. Он переживал за нас, за нашу безопасность. — Убирайся из моего дома.

— Томми, они убьют меня, — простонал дядя Герри.

— Если ты останешься здесь, они убьют нас всех, — сурово ответил отец. — Что было в твоей тупой башке, когда ты решил ехать к нам?

— Здесь они вряд ли меня найдут.

— Они тебя, дебила, у посторонних людей в Техасе нашли. С чего бы им не найти тебя тут? Ты ведь не умеешь держать язык за зубами. Кому из своих дружков ты рассказывал о сестре в Теннесси?

— Да всего-то паре ребят, — промямлил дядя Герри, явно осознав свою ошибку, но пытаясь бодриться. Он замолк и засопел. Я слышал, как он поднялся из кресла и сказал: — Хорошо, заныкаюсь сам. Есть у меня тихое местечко в…

— Не надо нам знать твоих тихих местечек, — резко прервал его отец.

— Линда, мне бы это… Томми… Я сейчас совсем пустой. Помогите, а? Баксов триста, чтобы добраться.

Повисла тишина. Тягучая и гнетущая. Я буквально слился с дверью, боясь пошевелиться, чтобы не скрипнули половицы, и дыхание задержал, как ныряльщик за жемчугом. Мама не нарушила тишину, но мне кажется, что всё это время она умоляюще смотрела на отца. Тот выругался и куда-то вышел, а когда вернулся, я услышал, как на столике в гостиной зашуршали деньги.

— Ровно триста, — начал отец, на удивление спокойным деловым тоном. — Ещё баксов двести получишь за «Датсун». Не вздумай на нём ехать в своё тихое местечко. Машина приметная. В Джексоне есть салон «Джексонс Ауто», толкни там машину. Оформят за пять минут. Дальше — автобусами, на поездах и автостопом. И зашей себе рот. Ни с кем не трепись.

— Спасибо, Томми. Линда, спасибо, — защебетал повеселевший дядя Герри. — Ребята, я вам всё верну.

— Да-да, — ответил отец. — Как ты это всегда делал.

— Ну зачем ты так, Томми?! — с укором заметила мама.

— А как?! Эти деньги из тех, что мы копили на поездку в Долливуд. Свозили сына, порадовали мальчишку.

— Я верну, Томми, — заверил дядя. — Серьёзно. Утрясу проблемы и всё верну.

Забегая вперёд, скажу, что в ту ночь мы видели дядю Герри в последний раз. Я думаю, неприятности всё же догнали его. А вот мама до конца жизни верила, что он утряс свои проблемы, что он жив и здоров.

Как-то отец спросил её:

— Если он жив, то почему не выходит на связь?

— Потому что ты обязательно напомнишь ему про триста баксов. А Герри не из тех людей, что любят возвращать долги.

Принятое решение успокаивает. План, даже если он дурацкий, это руководство к действию, и от осознания, что ты знаешь, как и куда двигаться, становится легче. Пусть и на какое-то время.

Дядя Герри, получив деньги и советы отца, заметно расслабился. В кои-то веки он завёл разговор не о себе и своих несчастьях:

— А как ваши дела? Томми, как работа?

Мама сказала, что с неё довольно переживаний. Она выдала дяде Герри постельное бельё и ушла спать. У меня слипались глаза, но было интересно, о чём ещё будут говорить отец и дядя. Я не залез под одеяло и за это был вознаграждён.

— Знаешь, — сказал дядя Герри отцу, — когда я сидел второй раз, у меня был сокамерник, Хантер. Он всё время что-то читал. В основном фантастику и ужасы. Постоянно пересказывал мне книги, фантазировал на тему прочитанного. Иногда было интересно, но чаще всего Хантер нёс бред. Собственной-то фантазии ему не хватало. Так вот, он сидел за вооружённое ограбление ночного магазина в Балтиморе. Но двенадцать лет ему дали за то, что он выстрелил в продавца. Представляешь, Хантер забрал деньги и уже почти вышел из магазина, но развернулся и выстрелил. Не убил, к счастью, но лишних лет к своему сроку добавил. И я спросил Хантера: «Продавец пытался тебя задержать?». Хантер ответил, что не пытался. Я переспросил: «У него был ствол?». Хантер сказал, что никакого ствола у продавца не было. Тот парень вообще вёл себя, как образцовая жертва налёта: руки держал на виду, выполнял все требования, трясся и не докучал мольбой о пощаде. Хантер сказал: «Я уже стоял в дверях и подумал, что будет забавно пальнуть этому парню в живот. Я замешкался, потому что внутренний голос просил отказаться от этой тупой затеи. Но я всё-таки вернулся и выстрелил. А если бы ушёл, может быть, меня бы и не поймали. Если бы поймали, то дали лет пять, а то и меньше. Я бы уже гулял на свободе».

— Глупо утешаться тем, что могло бы быть, но не случилось из-за твоей же ошибки, — заметил отец.

— Вот-вот, — поддержал дядя Герри. — И тогда Хантер рассказал мне о Мультивселенной. Томми, ты слышал о Мультивселенной?

— Нет, Герри, не слышал. И не хочу.

Но дяде Герри хотелось рассказать, и никто бы его не остановил.

— Представь себе громадное дерево, — сказал он. — У него одно основание, один громадный ствол, от которого вверх тянутся ветви. Их множество, и каждую секунду появляются всё новые и новые. Теперь уже они тянутся вверх, раздваиваясь и расстраиваясь. Хантер называл это Древом миров, где каждая ветка — отдельный мир.

— Ты это вообще к чему? — не выдержал отец.

— К тому, что ветви Древа миров — это все возможные варианты нашей жизни и жизни самой Вселенной. Вот представь себе тучу. Есть вероятность, что над твоим домом пройдёт дождь. Но ведь есть вероятность, что ветер отнесёт тучу в Джексон, и дождь будет там. Так вот, обе эти вероятности реально существуют. Просто в разных мирах. Тоже самое и с нашими поступками, с нашим выбором. И все люди двигаются по Древу миров от одного поступка к другому, от выбора к выбору. Мы-то ничего особенного не замечаем, но рядом каждый миг возникают новые миры, в которых остаются наши копии, сделавшие другой выбор, поступившие как-то иначе, чем мы, здешние. И наши миры уже никогда не пересекутся. Хантер утешал себя тем, что где-то есть хороший мир, где он не пальнул в того продавца и уже вышел на свободу, сидит в каком-нибудь баре и…

— У вас в тюрьме психиатра штатного не было? — поинтересовался отец.

— Нет.

— Напрасно. Герри, а ты это зачем рассказал?

— Просто вспомнилось, — грустно ответил дядя Герри. — Знаешь, Томми, я так боялся связываться с мафией. Сомневался. Была мысль отказаться от затеи.

— Но ведь не отказался. Чего уж теперь. Тебе не о дереве надо думать, а о том, как выкарабкаться из этой ситуации.

— Да. Но что если действительно есть это самое Древо миров? И есть такой же я, но без проблем с мафией?

— В том мире ты, наверное, работаешь в Армии спасения[2]?

— Вряд ли, но там у меня хотя бы нет мишени на лбу. Там всё хорошо.

— Нет такого мира, где у тебя всё хорошо, — вздохнул отец. — Ты везде найдёшь приключения на свою задницу.

— Да, наверное, — грустно засмеялся дядя. — Тогда я бы хотел быть белкой на ветвях Древа миров. Прыгал бы между мирами. То здесь, то там. И если что-то не получилось в одном мире, есть множество других, куда можно убежать.

Отец и дядя Герри легли спать, а с меня история с Древом миров согнала сон напрочь. Я лежал в постели, поглаживал шрам от перелома и думал о калитке, которая однажды просто взяла и стала открываться в другую сторону. Куча мелочей, похожих случаев всплывали в памяти. Прежде они ставили меня в тупик, а теперь я мог их объяснить.

[1] Долливуд — парк аттракционов в городе Пиджен-Фордж, штата Теннесси, США.

[2] Армия спасения — международная благотворительная протестантская организация.