Образец

Дешёвый ход

Сёстры попросили посидеть в комнате, пока не уснут. Мама ушла в ночную смену, очередную, и понимаю – так страшно засыпать, когда в квартире царит полный мрак в обнимку с тишиной. Кровь стынет от подобного, в ушах возникает непонятный шум, и хочется чьего-то тепла. Пусть не напрямую, но жизненно необходимо знать – ты в этом мире не одинок, и стоит только попросить, так кто-то более взрослый и сильный придёт из коридора, спросит, что случилось? А ты можешь не отвечать, ведь не знаешь, и всё равно получишь ласку и заботу. Но не сегодня, мама же на ночной смене, и я остался с младшими сёстрами один.

- У меня идея.

- Какая?

Они вскочили со своих кроватей, одна уронила одеяло на пол, однако так увлеклась ещё не озвученным предложением, что и не заметила. Два силуэта прыгали в свету слабого ночника, используемого исключительно в крайних случаях. Папа запрещал его включать каждую ночь, тем самым безвозвратно отрезав любовь своих дочерей и вдобавок придав простому светильнику в виде полумесяца чуть не сакральный смысл. Словно спасение в самый сложный момент, когда кошмары одолевают воображение, и ничего не остаётся, кроме как прибегнуть к искусственному свету, столь похожему на солнечный, пробившийся сквозь плотный тюль в дождливый вечер. Так хорошо, что отец давно нашёл себе работу на вахте, и мы виделись не чаще, чем раз в несколько месяцев. Без него я повзрослел и этому тайно радовался.

- Мы пойдём на крышу.

Обе замолчали, переглядываясь. Мама запрещала даже по лестнице туда подниматься, не говоря уже о том, чтоб выбираться на воздух. Старое покрытие трещало с позапрошлого года, обещания служб непозволительно долго оставались лишь обещаниями, и поэтому пришлось чинить самому. Так я хотя бы уверен, что сделано на совесть, и можно своих младших сестриц вывести к звёздному небосводу.

- А мама?

- Я не скажу ей. Это будет наша тайна, но поклянитесь, что без меня туда ходить не будете.

- Даём слово!

Крикнули они хором, я улыбнулся, хоть и знаю, что детская клятва, выпавшая в порыве страсти к чему-то запрещённому, совершенно не имеет цены. Что ещё могу поделать, ведь ночные видения, которыми девочки страдают последние шесть месяцев, только набирают силу. Надеюсь, так хотя бы перестанут бояться ночи, ведь сама её суть настолько прекрасна, что и для самой беспокойной души найдётся лекарство.

Я оделся, накинул лёгкую куртку. Сёстры принялись сами натягивать колготки, тихонько скрипя зубами, ведь те никак не хотели нормально окутывать ноги. Мама это делала филигранно, а вот моя помощь оказалась слегка неловкой, но мы справились. Я проверил ключи в кармане, сверился с часами, чтоб не засидеться на крыше допоздна.

- Идём?

- Да!

- Только на лестницах ведите себя тише, иначе соседи услышат. С ними ругаться не хочу, да и маме они могут всё рассказать. Вы же не хотите этого?

- Нет…

Тут же они сошли на шёпот, меня это устроило, поэтому со спокойным сердцем я вышел в общий пролёт, запер дверь и повёл сестриц перед собой по скрипучей лестнице на крышу. Трёхэтажное здание, заставшее далёких правителей, недовольно скрипело, погружающееся в сон само и убаюкивающее своих жителей. Как воры, мы крались к лазу. Ступенька, одна, другая, я следил за девчушками, с энтузиазмом, но заметной осторожностью подползающими к люку. Они замерли у створок, я пробрался между ними и отпёр замок, слишком громко щёлкнувший. Мы втроём единовременно замерли, вслушиваясь в гудящую тишину дома. Сквозняки ранней осени шумели громче каждой случайной мысли и пророненного от страха слова. Кажется, нам повезло, и задерживаться я не стал, отпёр двери наружу и вывел сестёр к чистому воздуху.

Сам удивился, насколько тут приятно. Глубоко вдохнув, но ещё не отпуская сестёр, закрыл глаза и поднял голову к звёздам. Девочки уже рвались из моих пальцев, схватившихся за их капюшоны. Им бы побродить самостоятельно и поглазеть на город, отсюда кажущийся скопищем случайных отблесков и прожекторов. Благо, тут достаточно высокие ограждения, чтоб семилетние дети не смогли без посторонней помощи через них перебраться.

- Держитесь рядом, чтоб всегда вас видел.

- Хорошо.

Они беспрекословно слушали, и я словил именно ту интонацию, которая безошибочно подскажет, что мне не соврали. Присел на стул, который специально вытащил сюда. Иногда прихожу, тайно от мамы курю и смотрю на цветастый горизонт, кажущийся нереальным отсюда, с окраины, где наш дом ещё не такой низкий, как может показаться в сравнении. Сёстры ходили неразделимо друг от друга, прикасаясь ко всему, до чего дотянутся. Оградка, черепица вперемешку с современным мастиковым настилом, листочки, опавшие с ближайших деревьев. Каждый разный, своего цвета и настроения. Они заняли сестёр на несколько минут, пока я дышал полной грудью, постепенно справляясь с необъяснимо сильной тревогой. Что делать, когда не знаешь, что тебя так пугает, заставляет чувствовать себя беспомощным, слабым, таким маленьким перед ситуацией, что та при желании с лёгкостью раздавит? Бесполезные, пустые мысли, и вот я здесь, на крыше. Не мира, но своей маленькой среды обитания. И пока мне этого достаточно, лишь бы и сёстрам хватило, чтоб справиться с наваждениями, от которых бедняжки просыпаются посреди ночи с криками и потными лбами. Того ещё хуже – обе и одновременно.

- Подойдите, пожалуйста.

Девочки послушались, каждая оставила себе по листочку как сувенир, пусть и домой занесут, спрячут в старые детские книжки. Не стану заставлять их выбрасывать, как делал отец когда-то со мной, нашедшим палку, слишком уж похожую на автомат.

- Посмотрите наверх. – Я хотел донести до них нечто осмысленное. Нечто вроде того, что красота есть не только под ногами, но и над головой, стоит только её поднять, вот только не придумал ничего. Вместо этого просто ткнул пальцем в ночь, где видны звёзды, не прячущиеся за световые тучи города.

Сёстры чуть листочки не выронили, словно до этого момента никогда не наблюдавшие столь чистого ночного полотна. Оно мерцало, до краёв наполненное точками, и все они переливались, копились в созвездия, напоминая, что где-то посреди непроглядного мрака и холода тоже есть тепло. Так хочется, чтоб девочки запомнили этот момент, и пускай ему не найдётся никогда понятного словесного объяснения. Наверное, это я и хотел сказать – порой поступки и кроющиеся за ними чувства намного важнее слов.

Я сверился со временем, завтра поведу обеих в детский сад, а сам, скорее всего, пропущу школу, не хочу уроков. Девочки это поняли, их глаза намокли, это оказалось заметно даже в полутьме еле освещённой крыши слабыми фонарями двора из трёх домов, особо одиноко выглядящих в такой поздний час. Я б разрешил остаться подольше, но уже никак, иначе те будут клевать носами весь день, воспитательница заметит и завалит мою маму вопросами. А потом уже и с меня спросят, как так вышло, что обе сестры накануне остались под моим присмотром и совершенно не выспались. Мама бы проследила, чтоб все встали бодрыми. Все, кроме неё, а это уже совершенно другой разговор.

- Пора обратно.

Сам того не желая, я поднялся со стула и выпрямился, размяв окаменевшую спину. Сёстры обхватили меня за ноги, якобы это помешает передвигаться. Я сдавленно усмехнулся, чтоб не обидеть сестёр, и погладил их по головкам. Волосы их развевались на поднявшемся ветру, а он тёплый, такой же приятный, как случайное прикосновение любимого человека.

- Мы не хотим домой.

- Я помогу вам уснуть.

Они переглянулись, словно мысленно и только между собой принялись обсуждать, сто́ит ли мне сказать ещё что-нибудь. Что-то, что я не знаю, но должен узнать.

- Что такое? – хотел спросить я нежно, хотя вышло слишком серьёзно, и девчушки не преминули с ответом, подумав, что от них ждут молниеносного отчёта.

- Нам слишком страшно в темноте, – принялись они талдычить попеременно, словно заранее отрепетировав. Это всегда нагоняло жути, я не понимал, как это работает пусть и у идентичных близняшек. – Нам нужна помощь. Прогони их! Помоги нам уснуть! Они опять придут во снах, если ты не поможешь. Мама так же…

Я не дослушал, меня не надо просить дважды. Освободившись от усилившейся хватки сестёр за мои штаны, я нагнулся к ним и, каждой отдельно глядя в глаза, пообещал: «Сделаю, что нужно. Обещаю, всё будет хорошо». Девочки взглянули скептически, а в черепушке у меня уже появились идеи. Мама читала книжки, странные, однако это работало. Потом гладила каждую из дочерей, крестила и пришёптывала, я же всегда за этим наблюдал из коридора, думая, делали ли это же со мной, когда в детстве моя голова так же часто страдала от бессонниц и навязчивых, слишком реалистичных снов.

- Я проведу обряд.

Девочки смолчали, погрузившись в ожидание. Губки их подрагивали, они боялись, что моя магия не сработает, и придётся эту ночь долго ворочаться в постели, пока смертельная усталость и переутомление не сморят к утру, когда уже и вставать пора.

- Смотрите внимательно и чувствуйте!

Я расставил ноги шире, принял боевую стойку, кулаки сложив в один. Так я игриво концентрировал энергию, ту самую, что прогонит зло из этого дома и позволит без страха находиться в собственной квартире. Заметив, что девочки заворожённо уставились на моё представление, я продолжил.

- Очищаю этот дом от всего, что может навредить!

Затем сделал вид, якобы пускаю лучи света в крышу. Девочки посмеялись, и именно этого я добивался. Сам на радости увлёкся, принялся прыгать на месте, пуская лучи бутафорской силы в сторону их комнаты, только если не перепутал стороны здания.

- Очищаю дом! Прогоняю чужих, светом убиваю плохие сны!

Сёстры вдохновились, присоединились ко мне в игре против сил зла. Борьба за спокойный сон, за ночь без пробуждений. И что бы там ни делала мама, а мои методы тоже сработают, и они так же останутся в строжайшем секрете. Сегодня никто не поднимался в поздний час на крышу, не собирал листочки, не боролся с потусторонним энергией своей души. Обычный вечер, ничего особенного.

Заметив, как девчушки уж слишком распалились, принялись визжать и бегать друг за другом с воплями «я тебя очищаю» и бросаться невидимыми камушками, я поймал обеих и прижал к себе. Тут же они затихли, обняли меня так крепко, что пережали воздух. Дождавшись, пока чуть не упаду в обморок, поднял сестёр и поднёс к спуску на этажи. В надежде, что они помнят о правиле полной тишины, проводил их до квартиры, с максимальной аккуратностью защёлкнув замок на крышу. Дом будто оживился вместе с нами, в том числе проснулась и соседка, порой по-настоящему пугающая своими несвязными криками. Бедная старушка от одиночества совсем выжила из ума, порой впадая в истерики, наполненные воплями, те пробирают до костей своим тембром, как у привидения, и поэтому я ускорился, желая поскорее оказаться дома.

Дверь открыта, сёстры забежали внутрь, так им хотелось скрыться от шума соседних квартир, откуда льются столь мерзкие стенания по утраченному разуму. Я включил свет в прихожей, принялся раздеваться, помог и девочкам, те вспотели от игры на крыше и запыхались, стояли и глубоко дышали, силясь снять с себя неудобную старую обувь. Я запер нас изнутри, теперь только мама с личным ключом проберётся к нам. Девчушки же застыли на месте, там, где прихожая сливается с длинным коридором на кухню, стены которого облупились и лишились обоев ещё прошлой зимой. Я приблизился к младшим сёстрам, вгляделся туда, куда были уставлены их взгляды. Кажется, мои обряды не сработали, и надо было внимательнее слушать маму, ведь на кухне стоял отец. Я бы обнял его, внутри всегда скучавший по вечно отсутствующему мужчине, но тот умер полгода назад. И вот его глаза светятся в полумраке, а на изъеденной опарышами голове прорисовывается загробная улыбка.

Проба

Ломая голову, как же вернуть всё на место, я совершенно потерял себя. На работе постоянно отправляют на психиатрические диагностики, но приходится отказываться, слишком уж они дотошные, нечестные, а если узнают, каким образом пытаюсь вернуть свою любимую к жизни, так упекут за решётку за незаконное использование технологий компании. Пусть я и являюсь основным изобретателем, но это мало что меняет. Для всего мира – всего лишь прототип, для меня – уже рабочая схема по поддержанию жизнедеятельности человеческого организма в любом его состоянии. От моей супруги после аварии немного осталось, и уверен – она ещё там, между нейронов и сплетений тонких капилляров, просто спит, ждёт, пока её окликнут.

Сегодня пришлось особенно тяжко, я ходил словно варёный от кабинета к кабинету. Комиссия из столицы прибыла оценить мои новые наработки, а они, честно говоря, в последние полгода не устраивают совершенно никого. Не сделай я несколько лет назад пару открытий в области биологической инженерии, так давно бы уволили. Не понимаю, радоваться этому или нет, ведь тогда бы не знал, что до сих пор можно пробудить бездыханное тело. Думаю только об одном, как вернусь домой, сдёрну полотно и уставлюсь в глаза, что неспособны моргнуть или выразить ту любовь, что раньше хранили. Словно зеркало, утратившее душу, и как могу бросить затею, я же совсем рядом!

Трачу все силы, лишь бы дойти до конца и найти способ перенести разум в цифровой аналог, а затем обратно в тело. Не хватает какого-то совсем незначительного элемента, и спросить не у кого, даже у членов комиссии – главных учёных всего мира. Эти снобы отрицают существование души как таковой, пока я мечусь между одной теорией и другой, хватаясь за остатки надежды, ведь со дня на день всё разгадаю, пойму. Мне не нужны награды или громкое имя, мне бы вновь обнять её, как раньше. До аварии, до того ужасного вечера, когда я не знал, что начал терять кого-то особенно близкого задолго до инцидента. Скорее бы чёртова комиссия закончила со своим бредом насчёт «прорыва» в биохимии и покинула это здание. Как-то легче дышится, когда отхожу от них подальше и не слышу высокопарных размышлений о человеке и его внутренней ценности. Это ужасно, это отвратительно самой природе, попросту гнусно.

Мой директор не отлипал от важного сопровождения, постоянно отвлекаясь на ненужные вещи. Бюджет, состав сотрудников, планы на следующие месяцы. Я же держался за их спинами и старался не комментировать ничего, молча порой поддакивая и согласно кивая на любое слово, обращённое в мою сторону. Мысль вертится во лбу, формулируется на языке, а перед глазами жидкость, в ней организм, в который заточена память долгих десятилетий, что я разделил. Чужая жизнь, застрявшая в обстоятельствах, и так больно думать об этом, аж в груди щемит, и сильнее с каждым шагом отстаю от комиссии. Ещё минута, и самовольно сбегу, плевать, если придётся написать тучу объяснительных, это ненужная пустота, занимающая слишком много места в повседневности.

Они завернули за угол, директор отправился с коллегией в Центр испытаний, сегодня там впервые собрали рабочий прототип заменителя гипоталамуса. Частичка общего, важная его часть, вот только всё равно её не хватает, чтоб картина собралась в цельный образ, и это ломает мои кости, я словно стучусь лбом в полуоткрытую дверь, но не могу войти без приглашения. Мучительно, и в очередном приступе неконтролируемой чесотки, раздирая кожу на шее отросшими ногтями, всё-таки сваливаю с рабочего места. Мимо коридоров, завешанных грамотами и портретами предыдущих руководителей и величайших умов страны. По лестницам, слишком белым и чистым, чуть не падаю с них, слившихся в неотчётливую размазню. Через запасной выход, минуя охрану и арку металлоискателя. Зелёный свет за спиной облил проходную, я вывалился на улицу.

Дождь, отдающий металлом. Бесконечно высокие небоскрёбы, испещрённые неоновыми линиями и баннерами с бесполезной рекламой важности аугментаций, заслонили небо. Оно густо затянуто дымом, паром, звуковым и световым загрязнением. Всюду шум, лязг железа и дребезжание электричества. Оно проникает в уши, забирается между извилин и сверлит, долбит до самых глубоких детских воспоминаний, забирая радость, ощущение минимального счастья. Над головой плескаются светом розовые буквы логотипа моей компании как вечное напоминание, где куётся будущее всего человечества. Я свалился на колени, поскользнулся на очередной луже, покрывшей магнитную дорогу. Автомобили зависли во времени, огромная пробка закрыла от меня центр, поэтому пришлось пешком добираться до дома.

Длинные извилистые лестницы, по ним продираюсь глубже в старые районы, созданные давным-давно из бетона и арматур. Их крыши безвозвратно слились с фундаментами нового города, состоящего исключительно из металла и полимеров. Даже стекла практически нет, обрекающего жителей на зависимость от искусственного света, такого холодного и отчуждённого. Тут пар, привычный запах. Он менее приятен, но в нём больше человеческого, он роднее. На ходу заранее достаю пропуск, еле удерживая его в трясущихся руках. До слёз сильно томит ожидание, мне бы быстрее увидеть её. Прикладываю карточку, подъездная дверь открывается, женским безэмоциональным голосом пригласив войти.

Лифт опять сломался, где-то стуча створками на верхних этажах. Пустые пролёты выбивали воздух из моей груди, пока я прыжками забирался по ступеням. Когда силы совершенно оставили, дополз до своей квартиры. Уже долгое время вхожу и выхожу один, второй же житель томится за толстым слоем стекла, плавает в смеси биологических растворов, лишь бы некроз не вступил в полную силу. Закрываю за собой, погружаюсь в такую тьму, что невольно задумываюсь, а не ослеп ли, не свалился ли в болезненный обморок, из которого своими силами не выбраться.

Рукой случайно нащупал выключатели, линии на полу загорелись указателями. На стенах выросли данные по температуре и влажности, по прогнозам на завтра. Я скинул обувь, куртку бросил как попало. По коридору шагаю в нашу спальню, давно переросшую в тайную лабораторию. Свет тут не включаю, вместо этого запускаю компьютеры, напичканные комплектующими моей компании. Их бирюзовые экраны помогают увидеть всю комнату, в том числе и большой резервуар. Нежно снимаю с него покрывало, под которым она любила греться холодными вечерами, не вылезая из своих книг. Она была писательницей, и мой мир опустел без её историй.

Розоватые переливы огибают очертания моей супруги. Провода на дне и потолке гоняют по кругу живительные жидкости, важные элементы сложной системы поддержания жизни. Я боюсь моргнуть, словно это спугнёт её условное присутствие. Вот она, моя любовь, всё, что от неё осталось – мозг и два глаза без век. Они не могут моргнуть, не могут выразить скорбь или радость. Судя по показаниям приборов, она в глубоком забытье, но жива. Надеюсь лишь, что я не утратил её навсегда, и у нас ещё есть шанс встретиться в том или ином виде. Жизнь на это потрачу, сделаю, что необходимо.

Отхожу на расстояние нескольких шагов, оглядывая со стороны. Думаю, как привязать первичный интерфейс к её мозгу. Линии, соединяющие нейроны и материнскую плату, проведены. Байты информации копируются, однако не переносятся, чего не получается миновать. Реплика неприемлема, утрата важных данных также не рассматривается. Управлять переносом тоже не могу, только отключить его можно и вернуться к самому началу, когда всё и произошло. В тот вечер мы в очередной раз поругались, и на злости зря сел за руль. Она молчала, а я не мог сдержаться, из меня что-то лилось, не было конца и края этим чувствам. Они, вперемешку с плотным ливнем, заслонили взор, я не справился с управлением и вылетел с магнитной эстакады. Десятки метров превратились в сотни, время застыло, я успел продумать любую мелочь, что привела к этому моменту, решил все проблемы, кроме одной – мы уже летели на огромной скорости к асфальту нижних уровней города.

Хлопок, и мир выключается. Пропадает любой звук, и самая малая связь с реальностью истончается до атома. Я очнулся слишком поздно, при этом практически не получив увечий, будучи пристёгнутым. А она? Никогда не сидела ровно рядом со мной, подгибала ножки, клала ступни на бортовую панель, и даже в моменты ссор не теряла своей грации. Это нельзя ограничивать ремнями безопасности, и вот мы здесь. Её голова раскрылась как бутон случайных цветов на окраине, пробившихся через гудрон и металл. Грудная клетка вспорота, сердце бьётся между рёбер, словно старается глотнуть свежего воздуха.

Я отнёс её домой, поместил в живительные капсулы по частям, которые разрабатывал уже давно. И мне будут говорить об отсутствии в людях души и их предназначении, судьбы? Если бы не мои детские увлечения, я бы безвозвратно потерял свою любовь в тот вечер, а сегодня у меня до сих пор имеется шанс, и пусть он прячется за лишённым плоти разумом. Как же хочется вытряхнуть из памяти тот день. Машину я бросил, её так и не нашли на свалке нижних уровней, практически оставленных жильцами. Мою супругу никто не хватился. Писатели всегда жили в уединении, и тысячи почитателей её таланта терпеливо ждут новых произведений, не зная, что история одной женщины встала на паузу. Как и моя жизнь в целом.

В окружении паутин кабелей и проводов я уселся на стул, спину греют экраны мониторов, системные блоки. Их внутренности собрал в единую сеть мощностей, постоянно сканирующих и собирающих информацию. Среди огромного количества накопителей где-то воспроизводится разум человека, собирается воедино с нуля, пока я словно гипнотизирую колбу. Задаю вопросы себе, этому миру, ожидая, что приду к ответу вполне реальному, осуществимому. Что-то всё равно трётся у сердца, одиночество заставляет съёжиться, облокотиться на колени и опустить голову. Оно пожирает, отсутствие решения помогает убивать меня день за днём, и как же это непохоже на то, что случилось с моей женщиной. Кому из нас хуже? Кто б знал.

Часы прошли незаметно, снаружи затихал город, его недра погружались в сон перед новым рабочим днём. Неоновые линии дорог тускнели, лишь безобразно длинные небоскрёбы с прежней силой мерцали в ночи как маяки древности. Их сияние пробиралось практически в каждое окно, и поэтому я свою квартиру плотно закрыл изнутри от внешних раздражителей. Словно тюрьма, где дарю себе время и силы на размышления. Это всё, чего хочется в данный момент, а ещё бы поспать. Надеюсь, если она может, то пусть видит красивые сны. Её дрёма того достойна, я же улягусь и закрою глаза. Пройдёт всего секунда, и очнусь уже утром, как всегда происходило с того момента. Никаких грёз, фантастических сюжетов. Только мерная тьма, ровная, плоская. Самое то для уставшего разума.

Нет никакого желания покидать супругу, даже спрятавшись от неё в другой комнате. Пусть она не знает, но стараюсь для неё. Перерабатываю порой, недосыпаю, и всё на износ. Не прошу благодарности, как не стану молить и потом. Знать бы, что она чувствует себя в безопасности, как бы ни обернулась наша общая жизнь, настырно шагающая рядом со смертью. Компьютеры затихли со своим настырным жужжанием, они сегодня так и не получили моего внимания. Задёрнул колбу, остекленевшие глаза пропали за сгустками проводов. Выхожу, чуть не запинаюсь об порог, плетусь к дивану, принявшему форму моего иссушенного тела. Ложусь, в ушах шумит, стараюсь ни о чём не думать, и жилы постепенно теряют напряжение, мускулы, наконец, расслабляются. Оказалось, я натужно стискивал зубы, те болели, зудели. Я проваливался в ночь, принимающую меня как заблудившегося среди металлических трущоб бродягу…

Разбудило напоминание о сообщении начальника, пришедшее на внутренний интерфейс наручника. Он предложил взять выходной, раз уж я вновь сбежал с работы. К сожалению, это не первый раз. Что совершенно не красит ситуацию – все об этом в курсе. Самого себя жаль, и меня не увольняют при этом, держат из жалости, хоть и не знают причин моего недомогания. Наверное, это лучше их слов поддержки, они мне не нужны. Думая, что буду делать с освободившимся днём, не сразу заметил часы, они показывали вечер. Сперва решил, что проспал всего пару часов, выяснилось – выключился практически на сутки. Измождённое тело отказало, ответило пародией на кому. Я его не виню, это закономерный исход, неловко только перед некоторыми коллегами. Сегодня должны были пройти новые испытания протезов и ПО к ним. Всё пропущу, подведу отдел. Лишь бы не зря, и надеюсь, что сегодня меня посетит муза. Какой бы она ни была.

Тяжело поднимаюсь, голова так и норовит остаться на твёрдой подушке. Руки ломит, я сутки провёл в одном положении, согнувшись словно в утробе жестокой матери. Опять слышу, как электричество бегает по проводам, забивая носители бесконечным количеством информации о личности одного конкретного человека. Умываться не хочу, наспех одеваюсь и выползаю на улицу, оставив супругу в прежнем одиночестве. На улице солнца словно и не было никогда. Стены домов впитали отсутствие света, только режущий глаза неон новостроек распространялся на далёкие километры даже за пределами города. Я отправился в бар, единственное место, в которое потянуло самим телом. Ноги шагали без моего ведома, да и пусть. Хоть раз не хочу думать самолично за эти шесть месяцев ожившего ночного кошмара.

Старое заведение, давно знакомое. Был тут и раньше, да не заглядывал долгое время. Не уверен, что меня узна́ют, но это даже к лучшему. Хочется закутаться в одежду сильнее, пропасть в слоях тканей, чтоб никто и никогда не заметил, пока сам не решусь явить себя миру. Поднимаюсь по эскалатору, минуя отлично видимую границу между старым городом и новым. Та самая смена камня на металл, просто тошнотворно. Я бы остался в своём болоте, честно говоря. Захожу в бар, арка сканирования допустила к стойкам, не выявив во мне излишнее количество алкоголя до прихода. Я заказал себе виски, всегда его любил и никогда не смешивал. Первый глоток больно обжёг гланды, второй уже приятным теплом распределился по голодным стенкам желудка. Наверное, пары стаканов хватит, чтоб совершить задуманное.

Она сидела в похожей тени, как и я. Уставшая, волосы непричёсанные, челси-маллет, выглядят как случайное скопление идей бездарного парикмахера. Перед ней пустой стакан, а глаза явно ищут способ его наполнить. Деньги украсть у кого? Попросить, вымолить? Обманом вытянуть в своё распоряжение порцию другую горячительного? Я наблюдал за ней украдкой, ощущая в собственном животе возрастающий интерес к ситуации, подумал, что хочется стать частью её случайного, сомнительного приключения. Выпил свою порцию, заказал ещё две. Одну себе перед выходом, вторую на всякий случай. Мало ли, и всё кошусь взглядом в её сторону. Она рукой шарит в сумочке, явно пустой. И на что надеется? Хотела бы, так сняла наличку с любого банкомата, встроенного в стойки, и наручник при ней. Строит вид, ну ничего, я тоже не дурак.

Делаю глоток, взглядом впиваюсь в прорисовывающееся дно стакана, там моё искажённое отражение. Или же я правда превратился в измученное существо? Волосы поредели, пучки собраны в хвост. Бородка и усы придают излишнего возраста, но хуже всего дела обстоят с губами. Те высохли до кровавых трещин, так больно приходится каждый глоток. Неужели намеренно делаю себе неприятно? И вновь шальная мысль стучится об череп, что с ней делать – только совершить, но первым не встану. Всё должно случиться само по себе. Чувствую, только так подберусь к решению загадки, вновь маячащей над горизонтом моих размышлений.

Она и правда подошла. Точно ко мне, вплотную прижалась к плечу, уставилась на полный стакан виски. Молчит пока, облизывается, одной рукой приложившись к моей пояснице, а та оголена, я даже рубаху не заправил в штаны и сел как самый настоящий нищий, наплевавший на общие устои морали. Без слов придвинул к ней стакан, чокнулся, пока тот не оказался в её трясущихся пальцах. Быстро опустошённый, одним глотком, он быстро вернулся на стойку. Я допил свой и вернул стаканы бармену, расплатился, после чего вперился в глаза девушки. Точно молодая совсем, но измученная собственным неудовлетворительным существованием. Бродяжничает? Или тоже попала в затянувшуюся скорбь? Это не моё дело. Вижу, как её лицо старается выдать мимикой желание продолжить. Я взял её за руку и вывел из бара.

Снова дождь стучит по металлическим стенам, барабанами разлетаясь по округе. Я сверился с точными данными жизненных показателей, алкоголь быстро всасывался в кровь, что подняло уровень адреналина. В том числе от того, что до сих пор сжимал в пальцах хрупкую ладонь изрядно пьяной незнакомки. Кто она? Имени даже не знаю, из какого она района? Мой наручник не отслеживает её аугментации, вероятно, она вообще ничего не протезировала в своей жизни. Разве это возможно? Пока у меня половина органов работает на схемах, у неё даже сетчатка глаз родная. Вызывает ли восхищение? В 2152 году надо бы иметь хоть одно преимущество, иначе зачем всё это?

Веду её к себе домой, неразборчиво вышагивая. Она же покорно следует, оглядывается по сторонам. Наше обоюдное доверие строится на привычной мысли о том, что радиоволны давно отслеживают любое подсознательное решение, и вот мы утонули в полной скуке – бессловесно идём тратить время друг на друга. Мой двор, замкнутый в кольцо абсолютно одинаковых многоэтажек. Дверь подъезда, арка досмотра не выявила в чужой сумочке ничего лишнего. Как и предполагал, там не только денег нет, но и вообще ничего, бутафория задумчивости. Мой этаж, квартира. Внутри темно, по вчерашнему опыту шлёпаю ладонью по стене и идеально попадаю по кнопке включения освещения. Тут слишком знакомые запахи, и душой тянет в спальню, лишённую своего главного статуса. Там сегодня не планирую появляться.

Снимаю с девушки потрёпанное пальто, делаю вид, что случайно при этом глажу кожу на тонких плечах. И правда, ни единого признака улучшений, ни проводка, ни схемки под эпидермисом не проглядывает. Даже стыдно перед ней оголять напичканное электроникой тело, остаюсь в куртке. Веду незнакомку на шатающихся ногах в большую комнату, на диван. Укладываю нежно, словно ценю её как особенную, будто не знаю, откуда она пришла и как легко очутилась в моей квартире. Пахнет парфюмом, чужеродным, стараюсь не обращать на него внимания. Впервые за очень долгое время специально отключил обоняние. Вот бы ещё выключить мысли или перезапустить мозг, и…

Спрыгиваю с недоумённой девушки, та осталась с открытым ротиком в ожидании хотя бы поцелуя. Небрежно падаю на пол, впитавшийся алкоголь резко напомнил о себе. Ладони трясутся от усталости и предвкушения работы. Кажется, мысль вот-вот спадёт с мозга на язык, а тот направит руки сделать всё как надо. Бегу в спальню, запускаю компьютеры. Те недовольно задребезжали, словно их вырвали из глубокого сладкого сна. Что им грезилось? Будущее, где человечество, к их приятному ожиданию, пропало с планеты?

До поры до времени не снимая с колбы покрывала, сажусь за дело, пока идеи не растворились в цепочках логических связей. Истерически бью по клавишам, боюсь, что мысль улетучится, не сработает. Пока же на скорую руку набиваю план, попутно, подключив себя к интерфейсу, корплю над кодом и прописываю паттерны переброса информации. На удивление, передача данных ускорилась, но, кажется, за счёт ресурсов дополнительного мозга – моего. Печатаю дальше, забыв вовсе, что в соседней комнате находится посторонний человек, изливающийся по́том в предвкушении. Не уверен, знаю ли, однако она правда чего-то ждала? Я выгляжу как скелет, и человеческого во мне осталось буквально мало. Автоматика неинтересна никому, а на чувства конкретно для неё не стоит рассчитывать. Получается, самое место ей на краешке одинокого продавленного дивана, лежать без внимания со стороны.

Утонув в резко нагрянувшей работе, не заметил, как холодная ладонь прислонилась к моей шее поверх воротника, я же так и не снял куртку. Нервно сбросив её на пол, продолжил печатать нескончаемые строки на бирюзовых экранах, с каждой секундой плотнее сливающихся с моим мозгом в сеть мощностей. Девушка отпрянула, хмыкнула и удалилась в коридор. Я на секунду решил, что она в обиде вернётся в соседнюю комнату, однако тут входная дверь громко ударилась об косяки. Девушка ушла, оставив меня в открытой квартире, ну и плевать, я слишком занят, нет времени заботиться о сохранности имущества. Всё самое ценное заточено в сокрытой от света колбе, только оно имеет значение.

Завершив первый этап синхронизации и не веря в успех, только всеми силами на него надеясь, поднимаюсь со стула и срываю покрывало. Мозг по-прежнему барахтается в жидкостях, глаза, тонкими нитями присоединённые к нему, так же уставлены куда-то сквозь меня. Может, в таком состоянии они могут разглядеть пресловутую душу? Я же отключил свои системы от алгоритмов, дав простор для настоящих человеческих чувств. К своему ужасу понял, что ничего, кроме злости, меня не посетило. Прямо как в день аварии распирает от гнева. Я ненавидел этот мир за то, к чему подошёл в данный момент своей жизни. Чуть не прижавшись к стеклу колбы губами, завопил:

- Как ты могла? Зачем оставила меня? Зачем подтолкнула ко всему этому? Что ты пыталась от меня получить, чего старалась добиться? Всё, что могу признать, так это один факт – я во всём виню тебя! Слышишь? Конечно, нет, ведь у тебя нет ушей! Ты обязана была позволить мне иметь ребёнка, но ты скрыла аугментацию живота, скрыла намеренно! А я же где по-твоему работаю, м? Думаешь, я не знал, что все попытки были бесполезны? Стоило насильно тебя отключить от систем репродуктивного отказа, а не ждать, пока проснётся твоя чёртова совесть. Ненавижу! Ненавижу каждый провод, что тянется к тебе, к твоим глазам, как они вместе…

Очередное озарение как оплеуха подкатило к лицу, щёки загорелись, во лбу набухла идея. Я тут же рухнул на стул, вернулся к системам перекрёстного кодирования и запустил новый алгоритм, полностью скопировав паттерны передачи данных от глаз настоящего человека к мозгу. И тут всё случилось – собранные заново схемы заработали, передача данных началась с такой скоростью, что я не поверил увиденному. Воспоминания, реакции, полная имитация эмоций – все они начали упорядоченно сливаться на физический носитель, диск моей компании. Не веря в удачу и глупое стечение обстоятельств, я не сдержал слёз. Словно стыдясь фантомного наблюдателя, закрыл рот ладонью, чтоб всхлипы не сорвались со рта.

- Ты это видишь? Ты это чувствуешь?

Я обратился к колбе, пусть и осознавая, что не получу ни ответа, ни случайной мимики лица своей супруги. В благоговении и восхищении поднялся со стула, повернулся спиной к компьютерам, гулко гудящим в работе по передаче данных. Они превращали в цифры целую жизнь, и сложно вникнуть в реальность. Знаю, что сделал всё как надо, пускай пришёл окольными путями через самоуничтожение. Закрыв глаза и подняв голову к потолку, проверяя своими системами процесс, я глубоко вдохнул и выдохнул. Жаль, столь долгое предвкушение не подарило сладкий итог, когда смог бы наверняка проверить, что всё получилось. Тут за мной произошёл взрыв перегревшейся аппаратуры.

***

Не могу сказать, что открыл глаза – картинка проявилась сама по себе. Искажённые, передо мной сновали знакомые силуэты в халатах. Это мои коллеги, они обступили меня, находящегося в середине главной лаборатории компании. Странно, но они отделены от моего тела чем-то похожим на тонкую полимерную плёнку. И всё в розоватом свете, таком знакомом, что мурашкам по коже бы пробежаться, однако не ощущаю себя ни в коей мере, словно провалился в мучительный сонный паралич. Пытаюсь оглядеться, а не выходит, зрачки устремлены ровно вперёд. Мои глаза удерживают, зачем? И как?

И тут узнаю́ пресловутые провода, только вижу их по ту сторону колбы – изнутри. Они нашли меня, тогда ведь и правда, видимо, произошёл взрыв. Они лишили меня тела, использовав мои же тайные технологии? Смешно. Мозг, что ли, уцелел? И неужели… она всё это время была в сознании. Видела, как эти полгода я пытался обратить время вспять, не могла ни уснуть, ни сомкнуть век, чтоб хотя бы прекратить видеть весь этот ужас. И, да простит меня её бедная душа, она же отлично умела читать по губам.

Явно пустой

Пытаюсь вспомнить, когда появились первые признаки и что стало всему причиной. Думаю, этим летом, тогда я поцарапался о ту странную статую в храме. Мама же думала, что у меня характер такой, сестра жаловалась всегда, заставляя показать ей моё удостоверение об усыновлении, что, конечно же, являлось попросту злобной шуткой. Отец водил меня к психиатрам, однако плодов это совершенно не принесло. Только дядя мой догадался, в чём же дело. Однажды он приехал к нам в гости, много проводил со мной времени. Я думал, так он проявляет любовь к племяннику, выяснилось же, что он ищет явные признаки одержимости.

Поп-культура о многом врала, религиозные книги полнились мифами, и не стоит на них особо полагаться. Дядя убеждал, сто́ит отвезти меня в столицу, там есть обученные специалисты, но родители отказывались, якобы вера тут не при чём, тем более чужая нашим корням. Я слушал их споры из своей комнаты. Ночь, они думали, что уже сплю, а это совершенно невозможно. Глупые мысли атакуют ежесекундно, и не знаю, куда себя деть. От злости на них хочется что-нибудь разбить, например, этот дурацкий ночник в виде улыбающегося полумесяца. Лишь бы они обратили внимание и послушали, наконец, о чём я думаю. Но нет, им важно всё решить самим, а мне не позволяют даже заикнуться.

- Пока не поздно, пока его не проглотили! Мы должны спасти мальчика! Позвольте его свозить!

Дядя ругался в полный голос, совершенно плюнув на идею сохранять видимость секретной тишины. Хоть и не вижу, но знаю, сестра из своей комнаты тоже подслушивает. Потом будет попрекать чем-нибудь, словно это я во всём виноват. Якобы из-за меня мама лишилась прошлой высокооплачиваемой работы, папа остался без должности, взяв больше обычных смен на прежнем месте. А над сестрой стали чаще смеяться в школе, ведь «её брат, оказывается, сумасшедший. Это значит, что и сама она дура бешеная». Вместо того, чтоб давать отпор обидчикам, она обозлилась на меня. А я не виноват, если в толпе туристов нашёлся кто-то особенно наглый и плечом толкнул прямо на статую того божка. Об его острый коготь и поцарапался, рана до сих пор не зажила, хотя прошло уже чуть больше полугода. Гноится, чешется, с того момента как-то тесно стало в своей же голове, и что бы там ни говорили психологи в школе, что это якобы такое шальное начало подростковой жизни, я всё равно боюсь. Вдруг, дядя прав?

- Хорошо, поеду один, но вернусь с другом. Хотите вы или нет, а я племянника не брошу. Через неделю, и не дай Бог вам не подпустить меня к нему. Понятно?

Отец промолчал, мама же покорно ждала его слов, как и всегда бывало – никогда не встрянет поперёк мужа, даже если на кону жизнь её сына, даже если она будет не согласна. Меня это тоже в последнее время злит, ощущается словно предательство со всех сторон, и к кому обратиться к такой ситуации? Придумать не могу, хоть тому самому божку и молись, пытайся выяснить, за какой целью он меня пометил. И рана так настырно чешется сегодня, терпеть не могу, до корост и крови ногтями раздираю кожу, а там так неудобно зудит – между пальцев на руке, прямо в этой перепонке. Просто отвратительно.

Прячусь в своей комнате, оставляя щель в коридор, где спор и ругань взрослых затихла. Поставлена точка – хлопок двери, дядя всё-таки уехал без меня. Одиноко без одного его присутствия, без его анекдотов и идей для игр. У него отличное воображение, думаю, от него я и перенял способность выдумывать такие сюжеты, которые он посоветовал заносить на бумагу. Вдруг, стану писателем? Осталось научиться только слова складывать, а истории приходят сами собой – во снах и наяву. Прямо сейчас и сяду, так не терпится начать. Потом дяде покажу, он оценит по достоинству, не то, что отец, обычно хмыкающий и не вчитывающийся в мои рассказы.

- Сынок, ты спишь? – вошла мама тихо, я не заметил и вздрогнул, не успел свет включить на столе и достать тетрадку с записями. По крайней мере всё выглядит так, будто я просто поднялся с постели, а не решил посреди ночи заняться делами. – Как ты?

- Всё хорошо, принеси попить, пожалуйста.

- Ага.

Мама вышла, её место тут же занял папа, застряв на пороге комнаты. Как обычно молчит, его безмолвный силуэт не движется. Он знает, что нужно сказать, и всё равно ни слова не роняет. И это обидно, от этого хочется спрятаться под одеяло, зарыться в подушку. И зачем стоит там? Гипнотизирует, ждёт, когда всё само собой починится, образуется? Есть в этом некая глупость, хотя это меня зовут наивным ребёнком в школе. Не напрямую, конечно, просто не так давно я украл бумажку из сумочки мамы, которую та принесла с собрания. Рекомендации психолога и учителей, и всё выглядит как оскорбление. А мне бы только чуть больше свободы, может, перестану вредничать. Никто так не думал, нет?

Отец так и торчал у порога комнаты, жёг мою спину взглядом. Я ждал, пока мама принесёт воды, тогда их обоих спроважу и сяду за рассказы. Уже вижу, с чего начну, гадаю, чем всё закончится. Невидимая ручка в пальцах, тех самых, что чешутся беспрестанно. Может, это тот самый писательский зуд? Странно, но в какой-то мере даже приятно. Вот бы ещё из головы заранее не выпали слова. Они ощущаются чужими, будто не я вовсе формулирую, а кто-то другой – тот, кто поселился во мне не так давно. Думаю, это так и работает у тех, кто пишет книги.

Мама принесла стакан прохладной воды, молча поставила на стол и вышла, забрав с собой удручающе молчаливого отца. Хлопок двери, и я смог выдохнуть, до этого находясь под гнетущей стражей необязательного надзора. Сделал глоток, жар немного отпустил, в последнее время особо мучающий в паре с постоянной сухостью в горле. Сажусь за стол, открываю тетрадь и перечитываю написанное в прошлый раз, вспоминаю сюжеты, персонажей, примерные линии их диалогов. Попутно редактирую, аккуратно черкая между строчек. Потом в компьютер занесу, как закончу с черновым вариантом, а сейчас надо бы дописать концовку главы. Уже хочется её показать дяде, скорее бы подошла к концу эта неделя.

За временем не особо следил, и вот прошло несколько часов. Родители, наверное, давно уснули, это хорошо – мне никто не мешал и мешать не будет. Я допил воду и понёс стакан на кухню, по выходе из комнаты ощутив, какую же парилку у себя надышал. Приятный холодок сквозняка из прихожей обдал разгорячённое лицо, прокравшись за мной на цыпочках по коридору. Из спальни родителей доносился отцовский храп, сегодня особенно противный. Мама и правда может находиться рядом с подобным источником шума? Поддавшийся неконтролируемому азарту, приоткрываю чужую дверь, слабый свет из моей комнаты по обоям немного отразился и сюда. Папина спина вздымается, при опускании издавая тарахтение глохнущего двигателя. Подхожу ближе, пятки щекочет приятный страх, что меня поймают и накажут. Некий интерес заставляет подглядеть, подслушать, влиться в их сон без согласия, и…

Не сразу заметил, как занёс руку, сжимающую стакан до побелевших фаланг, над головой спящего папы. Зачем это сделал, когда? Провалившись во вспоминании, я рванул обратно, издав слишком много шума, чуть не запнулся об скатавшийся ковёр у порога. Всё-таки смог аккуратно закрыть дверь, прежде чем мама поднялась, обладающая прекрасным слухом, её силуэт прорисовался на тонкой полоске проникшего к ним света. Задержав дыхание и стерев пот со лба, я принялся чуть ли не по воздуху ползти на кухню. Дурацкий стакан, и зачем вообще просил воды, не хотел же пить! Теперь как вор в собственной квартире крадусь в полутьме непонятно зачем.

Поставил стакан у мойки, загляделся на вид из окна. Снег падал огромными гроздьями на город, покрывая крыши невысоких домов толстыми белыми корками, отдающими слабой желтизной близстоящих фонарей. Тьма неба настолько густая, что посреди неё на заиндевевшем окне вижу своё отражение – заспанные глаза, опущенные уголки губ и зажатый между зубов язык. Щекой ощущаю, как скулы сводит, прикасаюсь пальцами и массирую трепыхающиеся нервы. Картина пугает, но не могу оторваться, словно знакомлюсь с кем-то, кого давно хотел встретить в реальной жизни. Кажется, будто отражение вот-вот подмигнёт и поздоровается, мысль, вполне отчётливая и при этом чужеродная, копится на кончике языка. Не дав ей выпасть с моих засохших губ, я отправился к себе, не зная, что это будет последняя ночь моего контроля.

***

Надо было идти в школу, но я не смог подняться. Глаза открыл, однако и пальцем пошевелить не могу. Гляжу в потолок, там от светильника маячат расплывчатые звёзды, видимо, батарейки садятся. Очнулся от родительского будильника, шесть утра, и за окном всё та же тьма, которая должна рассосаться только часам к девяти. А моё тело недвижимо, даже глаза не вертятся в стороны. Чувствую кожей, как тот же сквозняк пробирается под дверь, ползает по постели. Волосы треплются, сонная слюна подсохла на щеке и крошится, вот только стереть не могу. И голос в черепе, он такой отчётливый, голова словно не моя, слушаю со стороны, как кто-то настырно щебечет на ухо, пробираясь до самых щекотливых участков мозга. Хриплый, скрипучий размножающийся на десятки тембров. Он не мой, тогда чей?

Возня в общем коридоре между комнатами. Мама готовит завтрак, папа моется перед работой, сестра что-то слушает через динамики телефона, неспособная подняться без того, чтоб утонуть в интернете. От пота ко мне прилипла ночная футболка, под одеялом так мокро, будто описался, и тем не менее скрыть не получается, как и сдёрнуть с себя лишние ткани. Всё, что осталось при мне – это жжение лица. Оно горит так, будто к нему приложили грелку, наполненную до края кипятком. Вот-вот лопнут скулы, из них вырвется жар. Так хочется окунуться в ледяную воду, прямо вижу, как пар пойдёт, словно от раскалённого металла.

Они же помогут подняться?

Сколько минут прошло – сложно сказать. Около двадцати по ощущениям, будить начнут к семи, потом умывание, завтрак. Папа отвезёт в школу, должен по крайней мере, он обещал на время холодов. А если так и не встану? Может, это сонный паралич? Дядя о нём рассказывал, но не вижу никаких сущностей вокруг, рождённых моим воображением. Привычные тени, кучки брошенной одежды на стуле, торчащие рукава кофты из шкафа, всё на своих местах, ноль изменений. Тогда что же это? Инсульт? Тоже не очень похоже, просто не могу пошевелиться. Тошнит немного, в горле застрял сухой пахучий ком, и запашок поднимается к носу, не могу сомкнуть губы, чтоб прекратить нюхать собственное смрадное дыхание.

Ну что они там, зайдут ко мне, нет?

Скрип у порога, щель света снаружи увеличивается, распространяясь по моим плакатам и атласам. Я силюсь повернуть голову, но не особо удаётся, её словно приклеили к каменной подушке, ставшей внезапно настолько твёрдой, что затылок налился кровью и болит. Кажется, слышу сдавленный шёпот, только не могу понять, кто его хозяин. То ли мама с папой общается, то ли остатки снов ещё не покинули меня. Потею сильнее прежнего, почти тону в простыне, запутываюсь как в паутине, и так мерзко находиться в этой темноте, в этом теле, словно оно и не моё вовсе – мне его дали на время, в аренду, и совсем скоро заберут насильно.

- Пора в школу, вставай.

Мама нежно приговаривала у двери, папина же рука, которую узна́ю из тысячи других по количеству волос, проникла через щель между дверью и косяком, нагло включив свет. Я защурился, глаза обожгла верхняя лампа, такая белая, как в операционных. Не вижу, лишь ощущаю присутствие ещё двух людей, ну или полутора. Мама подошла ближе, задержав дыхание, обычно я слышу, как она зевает, пока не выпьет утреннего кофе. Громкая поступь отца застыла на входе, якобы ему кто-то запрещает сделать хоть шаг глубже. Знакомые запахи, мамин парфюм, не выветрившийся со вчерашнего душа, их источник приближается, волосы опали на моё лицо. Мамины губы прилипли к моему лбу, нежная ладонь прислонилась к тяжело вздымающейся груди, на ней будто гиря лежит.

- Просыпайся, папе скоро выезжать. Он вас подбросит.

А я молчу, не специально, правда не могу пошевелиться, рот не слушается, язык прилип к зубам с внутренней стороны, те сомкнулись в неразрывной любви к друг другу.

- Ты слышишь? Поднимайся! – отцовский пробудившийся бас, он прокатился по комнате и ударил меня по ушам, от чего мурашки покрыли предплечья, те подняли маленькие волоски, так щекотно.

- Подойди-ка.

Мама подозвала отца, тот хмыкнул и приблизился. Впервые за очень долгое время он оказался так глубоко в моей комнате, которая сильно отличалась от того, какой он хотел бы её видеть. Вот надо мной уже два родных тела, изучают меня, а я еле вижу через красную пелену сомкнутых век, там по оси крутятся силуэты, вызывают тошноту по второму кругу. Не могу никак открыть глаза, свет всё ещё ножом ковыряется в зрачках, аж физически больно.

Более жёсткая рука, та самая, что неприятно включила свет, потрепала меня за плечо. Не встретив реакции с моей стороны, отец повторил подобное вмешательство, однако это ничем не помогло.

- Прекрати! Что-то не так!

Мама наконец встала на мою сторону, получается, противоположную отцу. Это удивило нас обоих, и мы принялись ждать, что же она сделает дальше, хотя оба понимали – до слёз, которые очень легко выдавить из хрупкой уставшей женщины, осталось не так много. Она послушала моё дыхание, прижалась ухом к сердцу, в эту минуту столь сильно бившемуся от страха, что я больше не покину эту постель и останусь прикованным к холодным влажным простыням. А вот кожа горяча, мама невольно отдёрнула свои пальцы от моего лица, испугавшись не меньше меня.

- У него температура, принеси градусник.

Папа громоздкими скачками оставил нас, мама приложила наружную сторону ладоней к моему лбу, от которого, небось, марево разливалось, на нём вполне успешно сподобишься пожарить яичницу. Так можно и сковороду не марать, только кофе завари, и вот тебе полноценный завтрак.

- Помоги мне, – вернулся отец, мама приподняла мою руку, папа поставил холодный градусник, – ждём.

Удивительно, как мама сохраняла полное самообладание, пока отец дышал так тяжело, вот-вот свалится у моей постели в слабовольном обмороке. Так бы и стукнул его тем стаканом, лишь бы он не раскисал и не вёл себя подобным образом, ведь не пристало взрослому мужчине терять контроль над собой чуть что случилось с его сыном. Я ж не умер, в конце концов! Всего лишь приболел, это поправимо. Думаю, мама во всём разберётся, если не сама, так знает, кому позвонить и кого позвать. Подобные вещи всегда держались на её ответственности, и это очередной повод задуматься, зачем маме подобный мужчина, ещё и так громко и мерзко храпящий по ночам.

Они забрали градусник, неприятный холодок покинул подмышку, тут и глаза привыкли к свету, я разомкнул веки, встретив два растерянных лица. Они изучали показания градусника, из ванны донеслись звуки душа, сестра заняла его очень надолго, а мне так резко захотелось в туалет. Не знаю, что и делать, безмолвно гляжу, жду, когда они заметят, что я уже очнулся. Переглянувшись друг с другом повлажневшими глазами, они опустили головы ко мне. Если б мог, то вздрогнул бы – слишком уж резко мама припала к моему телу в желании обнять.

- Мы так испугались, что такое? Ты приболел? Вставай, накормлю и ложись обратно, в школу не поедешь.

А я по-прежнему недвижим, голова на старом месте, руки и ноги тоже. Спину колет, копчик дрожит в желании сменить положение. Отец наблюдал раздражённо, хоть и точно знал, что у меня как минимум повышенная температура. Что его злит опять? Что придётся везти из двоих всего одного ребёнка в школу и это не стоит его усилий? Точно надо было отоварить его стаканом, он мне не нравится, как и я ему последнее время.

- Ну, так и будешь лежать? – отец задавал вопросы как своему подчинённому, когда они и правда у него были. Я бы с радостью сгримасничал, да не выходит, вместо этого бесцельно пялюсь в его глаза, закрытые синеватыми мешками и излишне кустистыми бровями. Он правда ведь ожидает ответа.

Не успел отец нависнуть надо мной с напряжённой рукой, как мама его придержала, оттолкнуть не смогла, а ведь точно хотела. Я же глазами вертел вокруг, концентрируясь то на одном родителе, то на другом. Сказать ничего не могу, лоб так пухнет, что мысли не обретают формы, какая-то случайная чушь. Лишний голос наоборот становится отчётливее, по венам он растекается к кончикам пальцев, и те уже не такие онемевшие, только всё равно неподконтрольные мне. Пытаюсь хотя бы для себя это с чем-нибудь сравнить, это как надеть скафандр, вроде бы ты внутри, однако наружная оболочка тебе не принадлежит. Условно ты можешь ею управлять, но всё, что её касается, не доходит до твоих чувств. Ни холод, ни настоящий жар, можешь только представить, что ощутишь, или даже убедишь себя в этом, но не более.

Отец, разозлённый и от этого вспотевший, покинул мою комнату. Ему, вроде бы, хотелось ударить дверью, вот только его что-то сдержало. Я с самого детства, с начала какой-никакой осознанности, пытался догадаться, почему он может постоянно ругаться ни за что, какие у него мотивы вечно злиться, как у него хватает на это нервов и сил? У него даже голос никогда не садился, когда он кричал, удивительно, и ещё более удивляет то, что спустя столько лет он совершенно не утратил запала, и в запасе у него гнева на целые десятилетия. Не уверен, что доживу до момента, когда папа станет спокойнее, сейчас так похожий на активный вулкан, и пепел его заполняет всю квартиру, медленно отравляя каждого её жителя. Забавно всё это самому себе рассказывать, но не иметь возможности записать. Постараюсь запомнить сходные метафоры на случай, когда снова смогу сесть за стол.

Можно ли это назвать везением, но как только обезумевший на пустом месте отец покинул комнату, я тут же напрудил в трусы. Мама это быстро заметила, оглянулась в сторону двери, убедилась, что супруга тут уже нет, и без лишних вопросов сняла с меня мокрое бельё. Я увидел струю, ещё выдавливаемую наполненным организмом, она затихла не сразу, и пришлось схлестнуться в смертельной битве с нестерпимым стыдом, пока мама из шкафа доставала новые плавки. Одела меня, накрыла одеялом, вновь для достоверности приложила ладонь к моему лбу. Её кожа так приятно холодит голову, её становится с каждой минутой всё хуже, и в черепе не умещается вспухший мозг, я его правда делю с кем-то ещё, и нам обоим тесно?

- Вызову врача, отдыхай. Тебе прикатить телевизор из кладовки?

Как бы дать маме понять, что она уже предложила больше, чем я бы осмелился попросить? Моргнув два раза, постарался донести согласие, она тут же скачком рванула за угол коридора и, пыхтя, выкатила старый телек на металлической подставке, колёсики которого скрипели громче старческих коленей. Подключила, короткий провод не позволил придвинуть к кровати экран, поэтому межу нами оказалось метра полтора. Мама чуть подвернула меня боком, чтоб не приходилось излишне косить глазами в сторону детских интеллектуальных передач. Меня устроит, лишь бы надолго не оставаться наедине с собой и ещё кем-то неопознанным. Шумовой фон пускай заполнит эту комнату, и отец свалит из квартиры со своими претензиями вместе с сестрой. Хоть бы та забыла о моём существовании и уехала без меня, заметив недостаток своего брата только по приезде к металлическому забору школы.

- Посижу с тобой, – чуть не шепча начала мама, – доктора вызвала, я её давно знаю, поэтому не пришлось звонить, написала в вотсап.

Мама решила тоже присоединиться к телевизору и наполнить комнату любыми звуками бесполезной для меня информации, только бы тишина не проникла ни в один из дальних углов, где я давно не убираю пыль, хотя стоило проверить наличие паутин и мелких насекомых. Может, поймал бы кого и заточил в банку для наблюдений.

- Как ты там?

В своём воображении я пожал плечами. Недостаточно больно, чтоб на это жаловаться, недостаточно холодно, чтоб просить плотнее закрыть дверь балкона. Жарко только, да и то терпимо, а влажную тряпочку попросить не удастся, и пускай. Перетерплю до врача, а там посмотрим, мамина подруга уж должна знать, что со мной и как это исправить в ближайшее время. Так не терпится разок прогулять школу и засесть за написание рассказа, есть у меня идея, хорошая, привяжу сегодняшнее утро к фантастике. Дяде понравится, уверен.

Сестра собралась на удивление быстро, видимо, папа усиленно подгонял. Они пробкой выскочили из квартиры, слишком громко закрыв входную металлическую дверь и перекрыв шум допотопного телевизора. Хоть здесь отцу позволили проявить физическое недовольство. Мама вздрогнула и сделала вид, что ничего не произошло. Она уселась на маленькую табуретку рядом с постелью и приложила ладонь к моему предплечью, будто я намерен чуть что выпрыгнуть из окна. К слову, это кажется не такой уж плохой идеей. Всего второй этаж, выживу, да и приятный снег спасёт если что, а его холод остудит. Одни плюсы, считаю, осталось только полноценно очнуться.

Я понемногу дремал, слишком уж сонно всё это, тем более точно переживаю меньше мамы, а она вся извелась на стуле, места себе не находит и ёрзает, словно задницей пытается добыть огонь. Звонок отрезвил, я разомкнул глаза и на секунду забыл, что прикован к постели, собрался уж соскочить и открыть, даже душой потянулся в сторону прихожей, но мама всё сделала вместо меня, оставив ненадолго одного в комнате. Вошла она в сопровождении своей давней знакомой, та хорошая женщина и отличный специалист. Верю, сделает хоть что-то, лишь бы поправить сложившуюся ситуацию, слишком уж всё глупо вышло, быстрее б оно и закончилось. Хочу только этого.

- Доброе утро, как ты? – спросила она меня, наверное, не зная, что губа моя не дрогнет, и не сто́ит пытаться сформулировать про язык. Мама что-то тут же шепнула на ухо нашей гостье, скорее всего про моё состояние. С полным пониманием ситуации женщина, от которой тянет фруктами, присела рядом со мной, поставив на колени ящик с красным крестом. – Я тебя посмотрю, не переживай, заголяться больше нынешнего не придётся, всё сделаю сама. А ты отдыхай.

И единственное, за что начал по-настоящему волноваться, так это чтобы милая женщина не учуяла запах мочи. Если мама сменила мне трусы, то вот простыню оставила как есть, и пятно всё ещё напоминает о себе через мои копчик и ноги. Не знаю, насколько сильно тянется нить вони, но надеюсь, что бесконечный запах больничного спирта отбил у моей спасительницы чуйку. Неловко как-то, ещё и в трусах тут лежу, как бездельник торчу дома в девять утра буднего дня. Ни школы, ни подработки. Стыдоба, да и только.

Мне ещё раз поставили градусник, затем проверили давление. Всё в норме, как сообщили маме. Женщина продолжила осмотр, разглядывая и разглаживая каждый участок моей кожи, до которого дотянулась. При этом она сдержала обещание, не стала снимать с меня ни трусов, ни футболки. Так аккуратно она прикасалась, что я в некотором роде ощутил возбуждение, но так переволновался и тут же вспотел, что никаких лишних изменений в моём состоянии не возникло. Повезло и тут, совсем немного, однако уже что-то.

- Помоги, пожалуйста, – женщина обратилась к моей маме, та тут же подскочила впритык к нам обоим, до этого отстранённо стоявшая у стены и истерично кусающая кутикулы обеих рук. – Приоткрой ему рот, я фонарик буду держать и шпатель.

Тут я представил строительный инструмент и испугался, что его попытаются запихнуть в меня силой, воспользовавшись недееспособностью, но врач достала из своей коробки деревянную палочку, которой обычно прижимают язык на школьном осмотре.

- Зачем это? – мама повиновалась, однако всё равно спросила.

- Проверим гланды, у мальчика жар, и это не просто так. Вчера он пил холодное? Или спит на сквозняке?

- И то, и другое, – с ужасным стыдом пролепетала мама, закрыв глаза и поджав губы. – А что?

- Может, гланды воспалились, оттуда и температура. Только всё равно не пойму, от чего он такой неподвижный. Симулируете, молодой человек?

А я не приставлялся, не пытался строить из себя жертву. Я тоже не знаю, что происходит, вместе с ними же жду ответ.

Рот открыт мамой, между зубов протянулся луч фонарика и плоская палочка. Тут произошло то, что не ожидал никто из нас – деревяшка пропала в моём горле, утянув за собой пальцы женщины. Она взвизгнула одновременно с мерзейшим голосом, так звонко прогрохотавшим в моём воображении: «Грязная сука причинит нам боль!». И челюсти сами всё сделали, стиснулись так, что мама не удержала, и, уже коренные, зубы впились в кости доброй женщины в белом халате. Как же она закричала, еле вынула пальцы и отпрянула меня, свалившись со стульчика. Коробка с медицинскими инструментами тоже упала, открытая, и всё содержимое распласталось по комнате с противным лязгом. Я не знал, что сказать хотя бы самому себе, это же не я! Ни в коем случае не я!

Видно, как на губах женщины в халате формулируется ругань, я узнаю́ слова, обычно спадающие со рта отца, когда тот решает вновь за что-то отчитать меня. А звука нет, она сдержалась, вот только слёзы всё равно пролились по щекам, и только тут заметил, как перчатки её, особенно кончики на пальцах, наполнились кровью, словно насытившиеся брюшки комаров. Она хотела бы сказать что-нибудь, отругать, но за что? И как? Я не её сын, я не взрослый, полностью отвечающий за поступки, и я прикован болезнью к постели. В ней борется воспитание и желание себя защитить, отстоять хотя бы словами, вижу и ещё кое-что – страх умереть в одиночестве, вижу так, будто был свидетелем её неудачи в личной жизни, как раз за разом она остаётся в спальне одна, когда очередной случайный из бара…

Чувствую, лицо само исказилось улыбкой, скулы заболели. Я попытался дать ей понять одними лишь глазами, что очень сожалею, и этот чуждый оскал мне не принадлежит, но она ничего не увидела, так сильно растянулись мои губы, и щёки закрыли уставшие от недосыпа глаза. Она молча принялась собирать инструменты с пола, мама же была настолько шокирована, что непозволительно долго стояла в стороне, то порываясь помочь, то на полушаге застревая и ещё сильнее обкусывая кожу на побелевших от ужаса пальцах. Она не смотрела в мою сторону, косилась только, явно боясь увидеть во мне то, что не могла разглядеть раньше, чем бы это ни являлось на самом деле.

- Мне пора на другой участок. Я заполню отчёт, ложного вызова оформлять не буду. Всё хорошо.

И тут она выскочила из нашей квартиры, на пороге лишь завернувшись в чуть не вылетевшую из моего рта фразу: «Трусливая дрянь, беги отсюда!».

Мама дрожащими руками закрыла за подругой дверь, и тут нас обуяла полная тишина, в ушах словно пробка затвердела, какой-то песок принялся переливаться из одного уха в другое. Я по-прежнему не двигался, прилипший к постели и начавшей смердеть простыне. Эти запахи лишние, тут уже не только моча, и не помню, чтоб был слаб на кишки. Ничего такого тоже не ел, тогда откуда всё это? И зубы словно не помещаются в дёснах, они тоже опухли, от них тянется вонь, начинает тошнить, желудок дёргается как полоумный, и в поиске не озвученной помощи я смотрю на маму. Та стоит в прихожей спиной ко мне, тень скрывает половину её тела, но всё равно могу различить содрогающиеся в истерике плечи. Как и всегда умела, она задавит любой всхлип, достаточно долго прожившая с моим отцом, только и я не дурак, я давно всё заметил, и мне обидно, что до сих пор со мной отказываются говорить на эти темы, якобы взрослые.

«Они трусливые, не обращай внимания. Они когда-нибудь умрут, и ты совсем не обязан ходить на их могилы. А с отцом и того проще, ведь мимо той канавы, где он подохнет, можно и случайно рядом прошагать. Считай, выполнишь сыновьи обязанности даже не задумываясь об этом!»

Я сомкнул веки, желая сделать себе так больно, как только смогу в данной ситуации. Перед взором начали набухать разноцветные точки, уголки глаз окаменели, всё это отдалось в мозг и вернулось с удвоенной силой. Думал, так прогоню этот голос, но он сохранился, смеясь где-то в районе затылка, еле услышишь, будто эхо в огромной пещере. Он точно там, ему радостно, что всё получается именно так.

Мама вернулась, поставила стульчик, уселась рядом. Её измученное лицо не выражало ничего, кроме бесконечной обиды. Ей горько за своё существование, и я будто понимаю. Хочется обнять эту женщину и прошептать, что всё наладится, всё станет лучше, чем раньше. Самое плохое всегда заканчивается, даже порой само по себе, стоит всего лишь «дождаться, пока этот ублюдок сам подохнет. Например, на скорости слетит с трассы и встретится головой с самым твёрдым деревом».

Хочется попросить утешения и для себя, и вот мы оба находимся в полном молчании. Я не могу говорить, потому что тело не слушается – она молчит, поскольку сама себе позволить не может, словно откровением предаст всё, чему всю жизнь придавала особое значение. Нам друг друга жаль, мы друг другом дорожим, и мы «когда-то спали в одной постели, помнишь же?»

Мама! Достань его из меня, пусть оно уйдёт! Это не мои мысли, не мои слова! Пожалуйста, мне нужна твоя помощь, иначе сам не справлюсь, кого ещё могу попросить? Ты одна могла понять, но всегда молчала, словно специально. Кого ты боялась? Отца? Ну уж нет, тогда что тебя всегда останавливало? Ты хотела оградить от подобного, вот только обрекла на совершенно иные страдания, что мне теперь делать?

«Воробью хер приделать!»

Я прекратил попытки мысленно до неё достучаться, бесполезно. Она бы не услышала, даже если б напрямую попросил. Что бы ни случилось, мне либо приходилось самому справляться, либо ждать, пока всё решится со временем. От этого так одиноко, словно тебя заперли в комнате, откуда заранее вытащили любое средство общения с окружающим миром. Ни телефона, ни интернета, и окно на стене нарисовано, напоминающее лишь, как всё должно быть у нормальных людей, но только не у тебя. Якобы не заслужил, якобы плохо старался, и вот итог – сплошная бутафория. За что-то наказали, зато предоставили выбор, в какой из углов встать. Я выбрал постель… или кто-то сделал это за меня.

«Помни, они умрут раньше тебя! Просто дождись, и всё наладится!»

Горло так чешется, залез бы по локоть и ногтями впился изнутри. До боли, до крови, а потом и до желудка, откуда рвётся этот запах. Достал бы сгусток, выкинул на улицу, пусть там лежит подальше от меня.

- Прости, пожалуйста.

Я принял её извинения, хоть ответить ничего не смог. В своём воображении погладил маму по руке, успокоил, заверив, что это не её вина, просто так получилось. Я таким родился – невезучим, тут уж ничего не исправить.

- Открой рот, сынок.

Ради чего бы она ни просила, а я это сделать не способен, и она это прекрасно знает. Словно издевается, пока ей дали время занять место отца. Обида вновь кольнула за солнечное сплетение, язык отвердел, упёршись в недвижимые челюсти.

- Ладно, сделаю сама.

Нежно, однако слишком резко она просунула пальцы между моих зубов. Голос в голове пискнул что-то, но не стал заставлять рот смыкаться. Мама рылась в моей смердящей пасти, ощущение такое, словно каждый зуб вот-вот раскрошится, убитый кариесом. Что она искала? Пусть хотя бы потом скажет, а не как обычно запрётся в ванной и станет плакать, а если постучишься – прогонит, словно это ты виноват в её ужасном состоянии, вот так вновь задумаешься, а не зря ли вообще родился? И станет ли им легче, если попросту исчезну? Этого хочется в последнее время всё сильнее.

- Так и знала, он был прав.

На сей раз мама смогла прочитать в моих глазах просьбу, поняла, что мне тоже нужны ответы в кой-то веки. Она с недовольным придыханием встала со стульчика, тот скрипнул, ножкой прочертив бороздку на старом линолеуме. Мама взяла с полки, где храню энциклопедии о космосе, небольшое зеркальце, я и забыл о его существовании. Вот передо мной отражение, всё вроде бы как прежде, только кожа бледновата, один глаз наполнился кровью, заметно порозовел, опух и слезится, и зрачок словно не моего родного цвета. Мама изловчилась, одной рукой держа зеркальце, а другой раздвигая мои окостеневшие челюсти. И там, между гланд и скопившихся слюней, за пожелтевшими зубами и изъеденными изнутри щеками, высунулось маленькое уродливое лицо. Оно подмигнуло мне, улыбнулось.

«Просто дождись»

Опостылевшие лица

Начну дневник исключительно по приказу одного из них. Оказывается, они затесались и в мозгоправы! Кто б знал, зачем? И вот сижу в своей комнате, заранее купила эту толстую книжку с пустыми листами, наклеила стикеров на обложку, так бежева не режет глаз своей скучностью. Итак, что меня беспокоит? Их существование. Точнее, то, как они проникли в нашу жизнь. Надо бы, наверное, описать это более красочно, может, сработает? Ладно, начнём:

«1 сентября 2017 года.

Начало первого семестра второго курса. Студенты радовались встрече и не радовались началу учёбы, хотя это недовольство быстро пройдёт. Ректор устроил большой праздник на главной площади перед корпусом, выступали местные музыканты и заслуженные преподаватели. Всё шло как обычно, затем один за другим люди принялись падать в обмороки. Я приняла это за флешмоб. Небо почернело, густая дымка накрыла город, а потом, как выяснилось, и всю планету. Чёрные шары спустились быстро, некоторые оставили кратеры, многие повредили жилые дома и заметно испортили дороги. Армия не помогла, тоже свалившаяся без сознания, главы государств отправились в беспамятство прямо во время прямых эфиров и обращений к своим людям. Никто ничего не успел сделать, и уже через три дня планета принадлежала им – инопланетным паразитам, захватившим три четверти населения Земли…»

Думаю, слово паразит им не понравится, а мне нужно пройти обследование, иначе к практике не допустят. Глупо как-то, ладно, зачеркну.

«…не успел сделать, и уже через три дня планета принадлежала им – инопланетным паразитам, пришельцам, захватившим три четверти населения Земли…»

И «захват» не понравится, они же это позиционируют как добровольную ассимиляцию и присоединение к космическому сообществу. Не думала никогда, что буду так боязливо подбирать слова в собственном дневнике. Смешно, если бы не хотелось плакать.

«…и уже через три дня планета принадлежала им – инопланетным паразитам, пришельцам, захватившим приспособившим три четверти населения Земли к жизни в условиях общего разума»

Или как они его назвали? Пусть остаётся так, всё равно он поймёт, что имею ввиду. Лишь бы не придирался излишне, мне всё равно надо закончить институт, даже если моя профессия по итогу не особо-то им и нужна. Всё это одно из их глупых правил – соблюдать законы, что главенствовали до «Прибытия». И зачем? Сказал бы кто внятно, а то вот уже почти два месяца живу непонятно за какой целью и для кого. Жутко вспоминать, что человечество развалилось за такой короткий срок. Хочется порой быть одной из них, да не могу себя заставить. Стыд перед самой собой не позволяет стать такой же, как они, так ещё и по собственной воле.

«Беспокоит, что никак не могу влиться в новое общество…»

Словно со старым у меня тоже всё было хорошо.

«…хочется понимания, более ясной цели и хорошей работы в будущем»

Мда.

«Ради процветания планеты в новом режиме жизнедеятельности населения».

Нудно всё это, скучно. Не верю сама себе, хочется выдернуть листы из дневника и начать заново. А что тогда напишу? Всё равно выйдет нечто подобное, только время тратить. Пойду поем, мама обещала приготовить что-то новое, хотя там особо не извернёшься, ведь всё питание контролируется ими. Опять же непонятно зачем, поскольку они лишили нас вкуса, и всё, что теперь делают наши тела – это переваривают пресную жижу. Если мама и правда сделала на этой основе вполне сносное блюдо, я ей памятник поставлю.

Захлопываю дневник слишком громко, тело отца может это посчитать проявлением агрессии, а она запрещена в любых проявлениях. Я задерживаю дыхание, вслушиваюсь – ничего не изменилось. Откладываю запись, она выглядит такой наивной, до тошноты. Иду на кухню, там и правда чем-то пахнет, и даже аппетит пробуждается. В томительном ожидании усаживаюсь за стол, наблюдая скрюченную спину мамы. Ей приходится работать по двенадцать часов на производстве пластика, так необходимого в возведении построек для жителей колоний. Никакого камня и металла, всё это запрещено как пережитки прошлого. Одноэтажные кубы без окон заполонили улицы, из-за чего я вообще прекратила выглядывать из квартиры, глаза б мои не видели эти подобия конуры для собак… ох, как же скучаю по животным. И даже бродячим, хоть бы кто-нибудь нагавкал, а так ведь полная тишина, и нельзя общаться вне зданий.

- Как ты сегодня? Выспалась? Завтра опять практика?

Охрипшая мама задавала вопросы, которые не успевала озвучить между сменами. Мы практически перестали видеться, ведь днём она работает, а по ночам мы обе крепко спим. Она от физической усталости, я – от душевной.

- Никак. Неа. Да.

Отвечала я уже по привычке так быстро, что и сама перестала замечать, как губы двигаются. Словно ответила в своём воображении, сохранив тишину идеально чистой кухни. Об этом позаботилось тело отца, забывшее, что такое ходить на работу. Паразиты сделали его хозяином квартиры, который обязан следить за нашей семьёй, и не более. Как нынешний «хранитель генетической памяти через семя он должен сохранять физическое состояние в полном довольстве без единого отклонения». Как же долго я сопротивлялась этому определению и смыслу, как долго мы боролись против этого в прошлой жизни, и вот всё оборвалось вторжением каких-то маленьких личинок с далёких звёзд.

Мама поставила три тарелки на стол, уселась рядом и еле выдохнула. От неё пахнуло усталостью и пустым желудком, болеющим гастритом. Она мало ест, да и то, что в себя еле запихивает, можно назвать пищей только с огромной натяжкой. Жижа из белков и углеводов, ничего аппетитного. Тут, на еле уловимый запах синтетической пищи, из большой комнаты вываливается тело отца, изрядно ожиревшее на бесконечном сидении дома и прослушивании общих инструкций по телевизору о ведении семейного хозяйства людей. Паразиты в его голове всё время учились и делали выводы, да только мы с мамой почти ни о чём не в курсе, просто раз в неделю на стене от моей спальни до кухни появляются новые своды правил. Одно бредовее другого, сплошные противоречия. За два года они мало чему научились у нас, а ведь как-то смогли покорить космос! Наверное, для этого нужно полное отсутствие человечности.

Тело отца грузно свалилось на стул, придвинуло к себе тарелку и погрузило в него ложку. Так гнусно, ведь боюсь поднять глаза и увидеть в очередной раз, во что превратился мой папа – голова облысела, наличие паразитов в его мозгу выдавило волосяные луковицы, от чего редкая поросль осталась лишь на затылке и немного на висках. Глаза торчат в разные стороны от повышенного давления в черепе, и вечная нить слюны, свисающая с губы чуть не до стола. Тело отца принялось с чавканьем поглощать то варево, что сделала мама. Для него совершенно нет разницы, а вот я новые нотки всё-таки угадываю в запахе. Не могу сдержаться, всё равно машинально морщусь, когда кладу первую ложку на язык. Стало и правда слаще, мельком переглядываюсь с мамой и кротким кивком благодарю её. Она же сдавленно улыбается и принимается за свою еду, губящую её слабый желудок с каждой новой порцией.

Быстрее всех закончило тело отца, громко положившего ложку на стол. Оно ждало нас, и некоторое нетерпение мелькнуло на его обрюзгшей морде, складки на лбу превратились в толстые извилистые полосы, они побагровели, и это единственная эмоция, пробившаяся через его оболочку. Жаль, она быстро затухла, я бы не прочь и крики послушать. Да хоть что-то, лишь бы не монотонную речь голосом дорогого мне человека. Ужасная издёвка.

Мама доела последней, чуть не давясь на последней ложке. Она убрала со стола и сложила посуду в раковину. Тело отца помоет, а ей пора на смену, и мне больно смотреть, как её некогда нежные ладони густо покрылись мозолями и мелкими трещинами, кровоточащими при любой возможности. Женщина с поникшими плечами удалилась в прихожую, наспех оделась и тут же выскочила из квартиры. Понимаю её, мне тоже не хочется тут находиться дольше положенного, но просто так выйти нельзя, а долгосрочный пропуск выдадут только завтра перед институтом, сегодня же у меня только справка на экстренный случай. И та вряд ли сработает, если поймают в неподобающее время. Вот и сижу напротив тела папы, оно дышит так, словно делает это впервые. Как-то неровно, то слишком глубоко, то излишне поверхностно, при этом хрипя и иной раз высовывая наружу распухший с белым налётом язык.

Я встала с места, хотела отправиться в свою комнату, хрип тела отца окликнул меня. Оно учится невербальным сигналам, но подобное выглядит как свисток для собаки. Я сдержала крик, стиснула зубы и обернулась к мерзости, формирующей мысли через скопления паутин поверх человеческого мозга.

- Я прописал новые правила, – начал паразит, – ознакомься.

- Вечером.

- Только не забудь, это очень важно для нас всех. – Он взял себе время на подумать, словно стеснялся меня, боялся отказа. – Хочешь со мной посмотреть телевизор? Там очень интересно рассказывают про наши…

- Не хочу, пойду к себе в комнату.

- Отправила заявление на пропуск? Иначе не пустят в институт.

- Да.

Всё это время я боролась с тем, чтобы не высказать накипевшее. Почему он всё ещё напоминает об учёбе? Его это точно не волнует, и вот он старательно имитирует отношения настоящих людей. Так делали раньше, так поступает сейчас и он, и физически отвратно осознавать, что всё это совершается скоплением паразитов. Они сосут воспоминания, питаются эмоциями, вызывающими химические реакции в головах людей. И ведь сами это рассказали, они словно ждали восхищения с нашей стороны, но ничего, кроме омерзения, не испытываю. И даже не так хочется осуждать тех, кто к ним примкнул самовольно с целью покончить со всем побыстрее. Хочется лишь думать, что всё это кончится когда-нибудь, хотя не надеюсь, что на моём веку. И сколько бы не жаловались предыдущие поколения, моему не повезло больше всех – у нас совершенно нет будущего, и это не наша вина. Просто так вышло, вот только смириться с этим никак не удаётся.

Я заперлась у себя, задержав дыхание и защёлкнув замочек на двери. Зашла в сеть, онлайн вся планета, а поговорить практически не с кем, разрешение на чаты тоже не получила, исключительно вечером дадут десять минут на открытый доступ, и тот потрачу на выяснение учебного плана. Паразиты не умеют фасовать по полочкам такие тонкости, как расчёт времени. Им плевать на смену поколений, ведь дохнут они каждый день, но при этом с лихвой закрывают дыры рождением новых особей в пределах мозга. Бесконечный конвейер одинаковых существ, делающих одинаковые вещи изо дня в день. Это такой план, или нежелание сделать что-то своё? Как же это выводит из себя, и хочется даже слезу пустить, но самой себе разрешить не могу. Слабость перестала быть позволительной, а борьба бессмысленна. Кто б знал, что к этому придём, и остаётся только ждать, пока всё решится, да ещё и не нами.

Открываю дневник, перечитываю написанное. Приемлемо, и послезавтра покажу паразиту-мозгоправу. Забавно звучит, что его призвание теперь буквально и дословно отображает род деятельности. И чего он хочется добиться, чтоб я всё-таки согласилась принять в себя червей? Вдруг, они уже во мне, но спят, выжидают чего-то? Вдруг всё, что сейчас думаю, это так и должно быть, и мысли всё-таки мне не принадлежат. Они заставляют злиться, грустить, тосковать по прошлому миру – сплошные манипуляции, и не знаю, что должна испытывать на самом деле. Всё это может оказаться обманом, поэтому руки порой опускаются от бессилия. Сколько можно, разве нельзя хоть раз в жизни сделать что-то самой, а потом увидеть результат, пусть и не наиболее очевидный? Боязно думать, что от рождения меня лишили любого участия в судьбе общества. Так заведено, говорили они и им подобные.

Тело отца за стенкой опять уселось за телевизор, сделало громкость выше, чтоб я точно услышала. Аж фотографии на стенах дребезжат, того гляди и упадут. Наушники на голову, музыку ставлю пожёстче, пусть барабанные перепонки лопнут если понадобится. Открываю дневник, черкаюсь на полях, невольно рисую планету и солнце, калякаю поодаль человечков, они летают по полям, перемещаются между строчек и корявых букв моего почерка. Некоторых я спрятала, некоторые достаточно явно торчат поверх мыслей. Сказали бы чего, а то бороздят бумажный космос и молчат. Намеренно ли или так получилось, кто б знал.

Рисование увлекло, я не заметила пролетевшие часы до ужина. В этот раз на себя обязанности взяло тело отца, хотя там ничего сложного нет – одна и та же субстанция по три приёма в день. Смотрю на время, скоро разрешат выйти в общую сеть, перед этим как раз поем. Выползаю из комнаты, оставив на шее играющие наушники. В ушах свист и фантомы прослушанной до этого музыки, всей сразу. Ватные ноги, затёкшие от долго сидения в одном положении, чуть не уронили меня. Рукой я привалилась к стене, той самой, на которой появилась новая бумажка. Распорядок дня чуть сменился, обязанности добавились, ничего удивительного. Ощущаю себя как тягловая лошадь, и это даже с учётом того, что напрягаюсь для общество куда меньше мамы. Если подумать, так она работает на износ ради однообразной баланды по утрам и вечерам.

Тело отца за столом, в свою слюнявую пасть мерно кладёт ложку за ложкой жижу из питательных веществ, и до сих пор нам не известно, что именно составляет теперь общий земной рацион. Сажусь напротив, глаза в тарелку, музыка начинает надоедать, выключаю её, погружая нас обоих в гнетущую тишину, что с секунды на секунду должна порваться чьей-нибудь репликой. Хочется достучаться до отца, настоящего, но слишком боюсь не встретить его под уродливой оболочкой сидящего напротив существа. Всё так знакомо, вот только это обман, знаю. Привыкнуть просто не удаётся до сих пор.

- Ты читала новые правила?

- Да. – Соврала ли? Глазами я со списком встретилась, хотя особо в смысл не вникала. Всё равно он проведёт устную лекцию, это неотвратимо.

- С завтрашнего числа они вступят в силу. Жду от тебя следования данным правилам, это важно для работы общества.

- Понимаю.

- Надеюсь, не врёшь. Мне важно, чтоб наша ячейка функционировала согласно предписаниям, ради этого мы каждый день встаём с постели. Верно?

- Да.

- Ты меня слушаешь? Выключи музыку. – Впервые в его тоне просквозила эмоция, пусть и негативная, однако это не вызвало в моей душе даже слабого отклика.

- Уже.

- Тогда сними наушники. – Приказал он, отложив свою ложку и отодвинув тарелку, словно готовится встать на стол, чтоб его было лучше видно и слышно.

Я повиновалась, не ощущая в себе и толики сил, чтоб ругаться или физически оказывать сопротивление. Положила наушники рядом с тарелкой, принялась за еду, ощутив резкое покалывание в скулах, словно меня вот-вот вырвет. Поборо́в по итогу неприятный позыв опорожниться, я принялась за ужин, такой же безвкусный, как и десятки других, ничем не отличающийся по своей скучности.

- Перед сном ещё раз прочитай, пожалуйста, правила. Мне нужно будет отчитаться о том, что все в этой квартире делают как предписано. Договорились?

- Да.

- Приятного аппетита.

- Ага.

Я доедала, ощущая грузный взгляд тела отца. Не могу отделаться от его образа в голове – эти раскосые глаза и вспухшее, краснокожее лицо. Слёзы наворачиваются от одного вида, и поэтому тороплюсь, давлюсь, но доедаю жижу, убираю тарелку и мчусь к себе. Благо, существо на кухне промолчало и отпустило. Я вновь запираюсь, подобное уже стало неотъемлемой привычкой моего нахождения в этой квартире, запускаю ноутбук. Статус открытого доступа мелькнул на экране, я тут же открыла чат, заранее придумав, как всё обставлю. Прислушиваюсь на всякий случай к происходящему в коридоре, уже выучив наизусть поступь чужака. Мурашки от его манеры косолапо и неправильно делать каждый шаг, шлёпая всей стопой разом по паркету.

- Во сколько завтра первая лекция? В десять вечера, кажется?

Отправила сообщение в чат. Меня должны понять, ведь сильнее намекнуть никак не могу.

- Нет, ты что, – ответила одногруппница. С тех пор, как планету поработили паразиты, мы сдружились, оставшиеся чуть не единственные, кто отказались от прививания. До сих пор удивляюсь, как нам позволили, – в десять тридцать, но за день до завтра. Ни минутой позже.

- Это факультатив?

Спросил заражённый парнишка из параллельного потока. Мы знали о его слежке за нашей перепиской, но он как был глупым до всего этого, так глупым и остался. Нам повезло в этом смысле, однако всё равно при его надзоре в чате приходится шифроваться и строить из себя полных идиотов.

- Да. Ты его уже проходил в том году. Помнишь?

Наша третья подруга вступила в чат, попытавшись надавить на забывчивость проблемного наблюдателя.

- А, точно, помню. Потом сдайте конспекты на проверку, не забудьте.

Прямо вижу, как он сидит за ноутбуком с глупым взглядом и вчитывается в наш диалог. Старается различить подсказки, намёки, но не видит и в упор. И я молюсь богам, чтоб так оно и осталось.

- Хорошо, – я присоединилась в общему обсуждению, и только сейчас заметила, как копятся влажные пятнышки на клавишах. Волнуюсь сильнее прежнего, словно ставлю на кон всю свою жизнь. – Десять тридцать, запомнила. У четвёртого корпуса как обычно?

- Нет. Через три улицы от него и минус одна есть лекторий, там соберёмся. Не забудь книги.

Книгами она называла сигареты и до вторжения, предлагая порой между лекций почитать в туалете. Я невольно улыбнулась, ощутив, как губы дрожат от подступающих слёз. Надавила на глаза, не желая выпустить ни одной. Когда дыхание стало менее сбивчивым, прочитала чат. Заражённые обсуждали новые правила, которые в обязательном порядке повесили на своих стенах в квартирах. И вспомнить страшно, ведь у большинства целые семьи состоят из таких, как тело отца. А мне ещё повезло в какой-то мере, что мама осталась прежней, жаль, от этого человека с каждым днём становится всё менее привычного и узнаваемого.

- Книги не забуду. Договорились.

На этом я закрыла ноутбук, до сих пор не веря, что этой ночью сбегу. Ненадолго, хотя бы на несколько часов, иначе удавлюсь, обещаю самой себе. Так продолжаться не может, нужен свежий воздух, и дело не только в нахождении на улице. Я проверила сигареты в заначке, спрятала её под трусами в шкафчике, когда удалось убедить тело отца, что наши особи в статусе родителей не имеют права сюда лазить, и если он хочет сохранить традиции и прежнее положение дел, то ему доступ запрещён и в сумме в мою комнату. Он поверил, и мама не стала встревать, отлично зная, что моему настоящему папе в этом помещении всегда были рады. Невольно, до этого стараясь готовиться к вылазке с отвёрнутой головой, но я уставилась в макет корабля, который когда-то собрала с папой. Вот уже десятилетие он стоит среди учебников и энциклопедий как памятник счастливому детству. За что они так с нами? За что так поступили лично с моим папой? Какая-то необоснованная космическая месть, лишённая смысла. Обидно, я уверена, что не заслужила ничего подобного, и мои далёкие предки тоже.

Времени до заветного побега всё меньше, колени трясутся в ожидании, волнение формулируется потными подмышками. На одном месте усидеть не могу, ёрзаю, натираю ягодицы об старый стул. Каждые несколько минут сверяюсь с часами, так тягуче двигаются стрелки, и даже еле уловимое тиканье покрывает кожу мурашками. Встаю, брожу по комнате, кругом обводя мебель вдоль стен. Если б до встречи оставалось больше, я б прожгла пятками дырку в ковре, а так тот всего лишь нагрел мне стопы, которые теперь неприятно колет. Надела джинсы, кофту, новые носки – предыдущие впитали всю вонь волнующегося тела. Прислушиваюсь к звукам снаружи, по-прежнему истошно орёт телевизор, мама скоро вернётся с работы, и это мой шанс, нельзя допустить, чтоб двери в подъезд заскрипели больше одного раза.

На изготовке жду у порога комнаты, все чувства обострены, спинным мозгом изучаю обстановку, пытаюсь предугадать возможное развитие событий. И как же хочется закурить прямо сейчас, отпустить немного, чтоб нервы прекратили запутываться в тугие узлы, и мозг поостыл. Сегодня особенно остро ощущается мнимое присутствие там личинок, ищущих себе место и пока не присосавшихся. Они готовы дёрнуть за свои нити, ждут лучший момент, когда ощущу самый вкусный ветерок свободы.

Возня у двери, я выскакиваю из своей комнаты и вплотную сталкиваюсь с мамой. Та распростёрла объятия, решив, что её дочь настолько соскучилась, но я впопыхах натянула кроссовки, кажется, разные, и небрежно чмокнула на прощание любимую женщину даже не в щёку, а шею, покрытую пылью и мазутом.

- Не спрашивай. Тому́, – я прошептала как смогла и быстро кивнула в сторону гостиной, где телик верещал как в последний раз, – тоже ничего не говори, если что – я заперлась у себя в комнате. Всё будет хорошо, вернусь к утру.

Мама привыкла, мама ничего не стала спрашивать. Она с открытым ртом и застрявшим там вопросом уступила мне дорогу, проводив до ужаса уставшим взглядом. Я выскочила в общий коридор, покрытая немым осуждением, но с условным разрешением в кармане. Что делать со своей жизнью даже в условиях апокалипсиса – решать по итогу всё равно мне. Лишь бы это не аукнулось матери, а что будет с телом отца, как с провалившим своё маленькое личное задание, уже плевать. Хоть пустят на жижу, хоть вернут к состоянию паразитов в баночке, это на их усмотрение.

Сзади громко хлопнула дверь, получается, мне удалось, и по сути никто не выходил из дома без разрешения. Я как мышь двинулась по лестницам, а затылок жгут несуществующие взгляды. Осуждают ли? Сдадут ли местным стражам правопорядка? Шагаю аккуратно, не производя ни шороха, ни случайного всхлипа от нахлынувшего страха. Даже дыхание задержала, пока с опухшим без кислорода лицом не спустилась к выходу. На всякий навострила уши в сторону лестничных пролётов, там свистит случайный сквозняк, и ничего, похожего на чью-либо жизнедеятельность. Раньше появлялся сигаретный дымок, чьи-то голоса наверху, со второго этажа лаяли собаки в любое время дня и ночи. Сейчас же как в гробу, да и в том, наверное, веселее.

Открываю дверь, писк домофона как шлепок ладошкой по ушам. Я вздрогнула, пригнула зачем-то голову, словно на неё может свалиться хлипкий бетонный козырёк. Секунды этого звука показались часом, я успела зажмуриться и несколько раз попросить его прекратиться. Когда и в воображении перестало трезвонить, я взглянула, с чем встретилась. Давно не была снаружи после заката, фонари почти не работают, светятся только пластиковые коробки, в которых спят рабочие особи паразитов. Среди них много бомжей, получается, уже бывших. Теперь у них и работа, и постоянная еда, и кров. И в новой жизни они устроены лучше моего. Зря дед пугал в детстве, что стану дворником, если буду плохо учиться. Образование превратилось в рудимент, теперь у каждого есть работа по силам. А я что могу? Только под покровом луны свалить, чтоб покурить с подругами.

Полусогнутая, крадусь через двор. Лишённые прежнего человеческого внимания кусты создали целую экосистему внутри бетонных ограждений в виде девятиэтажек. Между разросшихся корней нечто похожее на скелеты, но это воображение играет само с собой. Мёртвые личинки точно расположились по всей поверхности почвы и удобряют её, от этого привычные кустики вытянулись до десятка метров. Белые точки, они повсюду, благо не шевелятся, однако всё равно неприятно ступать по ним, они так хрустят, высохшие как листья по осени, и невольно съёживаешься от омерзения.

Миную двор, прохожу мимо домов, на торце одного сняты все окна, длинные провода тянутся вдоль тротуаров прямо к поселению пластмассовых кубов. Те еле слышно жужжат, как трансформаторные будки, и рядом с ними ощутимо теплее. Испарина на лице появляется, если стоишь даже поодаль. Вытираю небрежно рукавом, царапаю бровь пуговицей и, про себя изрядно чертыхаясь, удаляюсь в темноту, туда, где проулки лишены света фонарей, где асфальт резко превращается в грязь и высокую траву. Так меньше шансов, что меня заметят, вот только приду совсем грязная, любимые штаны же ещё зачем-то надела. Настолько хотелось выдать подобную вылазку за праздник? Похоже на то.

За очередным поворотом, за спинами домов, где одни не облагороженные палисадники, решаюсь всё-таки закурить. Трясущимися, слегка подмёрзшими руками, вынимаю одну. Поломанная, но ничего, сейчас и такая на вес золота. Губы тут же прилипли в бумаге, кончик языка упёрся в фильтр и впитал давно знакомый вкус. Я зажгла огонёк, в такой тьме он, небось, как целый факел, чуть ослепил меня. Наугад пришлось поджечь, по итогу всё получилось, и желанный дымок проник внутрь. Я закашлялась от утраты привычки, плотно зажала рукавом рот, чтоб не возвестить всех паразитов вокруг о моём нарушении правил. Папироска медленно таяла, огонёк тускнел. Наступала тишина без моего карканья, и вот палец жжёт пепел сигареты, а я сделала всего одну затяжку, оставившую после себя лишь горьковатую слюну. Выбросила окурок, притоптала ногой прямо в грязь, и правда ведь надела разные кроссовки. Забавно, посмеялась про себя – никто не осудит, паразитам плевать на подобные мелочи. Вот именно этого мне не хватало в мире до их вторжения. Кто б подумал, что в такой ситуации смогу найти плюсы?

Постепенно и неизбежно приближаюсь к главному проспекту, его огни слепят меня, чуть не вываливающуюся из тени опустевших дворов. Одной рукой прикрываю лицо, лёгкий дождик бьёт так неприятно, другой – хватаюсь за ветки ближайших кустов, чтоб не поскользнуться на влажной почве и не укатиться к началу пути. Вот под кроссовками асфальт, уже и отвыкла от твёрдости, аккуратно шагаю посреди тиши к проезжей части, опасливо оглядываюсь по сторонам. Их патрули встречаются крайне редко, только рисковать всё-таки не стоит, поэтому и трачу время на то, чтоб разглядеть в жёлтом свете ночных фонарей маленькие группы тел. Они сливаются чуть не в клубок, держатся вплотную и руками хватаются друг за друга, за любые части. Они никому не сказали, зачем так делают, однако выглядит это как стеснительная оргия, готовая вот-тот поддаться своим желаниям.

Вроде никого, по привычке смотрю налево, пересекаю две полосы дороги, смотрю направо – преодолеваю оставшиеся. Словно километр перебежала, запыхалась больше от страха, и вновь прячусь в темноте под козырьком здания. Тут раньше библиотека была, рядом кафе, сейчас же окна заколочены, любые опознавательные знаки сорваны, осталась одна кирпичная коробка, и этажей внутри будто тоже нет, зайди и встретишь огромную пустоту, в которой эхо звучит громче атомных бомб. Сверяюсь с часами, до назначенного времени пятнадцать минут, это совсем впритык к тому, чтоб не опоздать. Хотя я точно забываю, что остальные добираются подобным ходом, и это при условии, что им так же запросто удалось сбежать из дома. За каждую по отдельности боюсь, при том что и сама нахожусь в очень относительной безопасности. Улицы исключительно с виду пусты, а вот в окнах могут торчать незримые силуэты с раскосыми глазами и облысевшими макушками голов. Они не станут кричать, если увидят, но ты точно об этом узнаешь, только позже.

Двигаю по улице вдоль теней заброшенных зданий, раньше они являлись чуть ли не центром города, сейчас же выглядят как забытые окраины. Мусора нет, бездомных – тоже, но эти места словно лишили души, остался один бетон, пронизанный арматурой, где-то затесался потрескавшийся кирпич. Приближаюсь к мосту, железные пути на нём не использовались с самого дня вторжения, и после продолжительных осенних дождей под сводами моста образовались огромные ржавые лужи. Как же от них воняет, смрад щекочет ноздри, и хочется чихнуть, а бороться с желанием я не стала. Заранее подняла рукав, в который до этого кашляла от слишком резкой затяжки сигареты, и чихнула прямо в него. Оставила несколько склизких полос, небрежно смахнула их пальцами, те обтёрла об штаны. Хуже не станет, так зачем стараться?

Миную ржавое место, про себя боясь, что продырявленный дождями металл даст трещины и обвалится прямо на меня. Да, именно в этот момент, когда в один из случайных вечеров решила рискнуть жизнью и встретиться с одногруппницами. Само собой, всё обошлось, я вышла к аллее, она поделила большую центральную дорогу на несколько отдалённых друг от друга тонким парком полос. Помню, что меня ждёт дальше, и стоило бы сделать крюк да обойти, однако любопытство в моей голове победило ужас перед вероятной мучительной смертью. Около сотни метров, пригнувшись, я двигалась вдоль миниатюрного сквера, и вот передо мной предстал как в первый раз корабль. Один из тех редких, что разбился, а не мягко приземлился как остальные. Кратер небольшой, ненамного превышает радиус абсолютно круглого объекта, зато тормозной путь тянется чуть не на километр, порой прерываясь и продолжаясь вновь. Конкретно этот корабль по дуге зашёл, пробил насквозь театр, смахнул памятник, словно бумажный, и докатился досюда, теперь покрытый кустарниками. Теми самыми, что без присмотра и прикормленные сдохшими по приземлении личинками превратились в настоящие сорняки, поедающие и камень, и металл. Обшивка корабля, насыщенно и глубоко чёрная, исходила трещинами, в них вклинивались корни и веточки, нашпигованные маленькими ядовито-зелёными листочками. Они дребезжали на лёгком ветру, от чего казалось, что растение движется, а вместе с ним и корабль, он словно дышит, отдыхает после долго рабочего дня. И как обычно вокруг него тысячи белых точек, они удобрили почву вокруг, но всё, что обрело второе дыхание – это растения, всё остальное чуть не сгнило на несколько десятков метров вокруг.

Прохожу мимо, оглядываюсь мельком на корабль, как же хочется залезть и узнать хотя бы примерно, как личинки смогли управлять кораблём. Может, у них на тот случай был другой носитель? Да хоть марсиане, кто угодно, но такие существа попросту не могли бороздить космос, или же Земля была конечным пунктом их путешествия? Как обычно думаю, что всё не просто так, и вообще они не сами здесь оказались, а их подбросили нам. Выгнали или намеренно, знает только тёмное небо, густо усыпанное далёкими звёздами. Сегодня это же небо решило долго и нудно моросить прохладным тонким дождиком, особо и не всмотришься в тёмно-фиолетовую даль.

Корабль остался позади, его чернота холодит позвоночник, будто щекочут тонкими пёрышками. Дальше по аллее, давно знакомой, однако в данный момент практически неузнаваемой. Тормозной путь обезобразил местные парки, деревья, сожжённые в тот день, так и торчат словно обугленные спички, поникшие и тонкие, практически такие же чёрные, как потерпевший крушение шар. Свет фонарей начинается метров через двести, сейчас же бреду в какой-то гуталиновой тьме, и даже стопы свои не вижу, надеясь лишь, что не запнусь и не свалюсь в какой-нибудь незакрытый люк. Просто надеюсь всей душой, не теряю веры, быстрее хочется выскочить под свет, там как-то теплее, и не надо укутываться поглубже в одежду.

И правда становится прохладнее, дождь не усилился, но его ледяные капли каждый раз как лёгкие уколы бередят кожу лица. Ускоряюсь, выбираюсь на главную площадь, миновав небольшой мост через тоненькую реку. Та стала ещё более жалкой, и даже журчания о камни не слышно. Оголилось замусоренное дно, там бутылки, банки, какие-то пакеты и всё между поломанных веток. К носу поднимается вонь сырости, волосы встают дыбом. Этот смрад провожает до большого перекрёстка, одного из самых оживлённых когда-то. Раньше тут всегда в час-пик образовывались пробки, сейчас же здесь пусто, за исключением брошенных у обочин машин. Двери отломаны, потрескавшиеся стёкла частично ввалились внутрь, шины давно спущены, колпаки слились с асфальтом и корнями ближайших деревьев. Всего полтора месяца, и город почти утонул в молодой зелени даже накануне холодов. Она вошла во вкус и больше не отступит. Я её понимаю.

Поворачиваю, еле как перепрыгиваю через огромные трещины в брусчатке, давнишняя красота превратилась в тяжкое препятствие. Вдоль одного из домов пришлось пройти впритирку вдоль стен, огромный разлом преградил дорогу, а в обход никак – огороженные дворы не позволят, там нет света, зато есть высокие заборы, не перелезть, а если попытаешься, то напорешься на пики. С замершим сердцем и несколькими неудачными попытками не смотреть вниз я добралась до другого края, там асфальт сполз словно подтаявший снег и свалился в недра канализации, опять мерзкий запах сырости и ржавого металла. Чуть ускоряюсь, до метра встречи остаётся совсем немного, всё сильнее я рискую попасться– желание затмевает логику, тут и фонарей много, кто знает, сколько немых облысевших наблюдателей в этих окнах, с виду заброшенных?

Окрикнуть бы, да это станет моей последней идеей. Нутром чувствую – патрули где-то рядом, шаркают по асфальту своими десятками ног, наступают друг другу на пятки. Будто уши шевелятся, их присутствие становится совершенно отчётливым, и вот нечто внутри моего тела побуждает спрятаться за первым попавшимся мусорным баком. Не знаю, чуют ли они людей, могут ли как собаки уловить некоторые признаки страха через пот, но я готова и в мусоре измазаться, лишь бы не нашли. Сижу минуту, две, готовлюсь выползать с ощущения собственной глупой трусости, как из-за поворота и правда вываливается небольшая толкучка. Громко дышат, грузно сопят, и стопы практически неразрывно следуют одна за другой. В ночной тиши возгласы раздаются далеко, пусть и редко. Они общаются между собой писками, щелчками, шлепками губ и посвистыванием. Как единый организм из десяти голов с блестящим скальпом, насаженным на черепа.

Как же медленно они плетутся, меня уже тошнит от мусора. Давно валяется, давно гниёт и распространяет свои миазмы в округе, и вот сижу в упор к источнику вони. В какой раз бедный рукав спасает, если что так и вырвет в него, но как же не хочется этого допустить. Чих ещё можно скрыть, а как поступить с блевотиной? Стараюсь не думать, пытаюсь дышать медленнее и ртом, пусть там оседает что угодно, зато запах не просочится в ноздри. Патруль уползает дальше, сливается с темнотой, шаркающие звуки пропадают там же, тут только отмечаю, как гулко отдавалось сердцебиение в горле, словно в груди кто-то забытый отчаянно бил тревогу. Встаю, уставшие находиться в полусогнутом состоянии колени хрустели, отказывались работать. В попытке опереться попадаю рукой в склизкую лужу, растёкшуюся вертикально по мусорному баку. Вытираю об кирпичи дома, получая несколько неприятных царапин на ладони. Глупо как-то всё, в недовольстве вприпрыжку добираюсь до того самого двора, где договорились встретиться.

Тут тишина пищит громче крыс, в первые дни вторжения они заполонили улицы, по итогу став первым угощением для захватчиков. Улицы ещё долгое время полнились маленькими скелетами, пока обновлённое правительство не услышало недовольство людей и не отправило их же на зачистку, предварительно захватив разум и мысли тысяч будущих дворников. Не знаю, куда их потом отправили, но город явно опустел, хоть и стал намного чище прежнего, и дело не только в крысах и пропавших голубях. Нечто иное просочилось на улицы, и не то, что названия ему не могу дать, а даже мысленно описать не получается. Словно призраки первых людей, отправившихся очищать проулки от нового и старого мусора, впитались в землю под ногами, удобрив всё, что в ней когда-либо произрастало. Хожу по импровизированному кладбищу и возможно о том не догадываюсь, а может оно и к лучшему.

Сажусь подальше от фонарей, надеясь, что встречу приближающиеся знакомые силуэты. Почему-то кажется, что я прибыла первой, и придётся ещё поморозить себя в гнетущем одиночестве на трубах, по которым недавно совсем пустили обогревающие потоки. Присаживаюсь, прижимаюсь ногами как могу в слабых попытках согреться. Фонари далековато, и тут тень густеет. Решаюсь закурить, одну выронила и искать, само собой, не стала. Мало ли что ещё кроется среди привычной почвы? Вторую папиросу достаю куда аккуратнее, зажимаю чуть не зубами, лишь бы не выпала. Зажигаю огонёк и слева различаю человеческие черты.

- Есть закурить? – прохрипел первый голос.

- А если найду? – слишком наигранно прошептал второй.

Я чуть не завалилась на спину, тут же меня поймали заботливые руки подруг, секунду назад практически доведшие до инфаркта. Я дала себе время отдышаться, до упора держась за чужие протянутые ко мне куртки. Сигарета завалилась в рот чуть не по гланды. Когда я поняла, что прочно сижу на месте, а меня держат знакомые люди, тогда разжала кулаки и вынула изо рта лишние предметы, молча открыла пачку и вручила двоим по штучке.

- А где…?

- Позже подойдёт, думаю.

- Хорошо.

Пока нас трое, и мы явно боимся начинать беседу. Устроились на трубе впритирку к друг другу, передав по очереди полупустую зажигалку, и вот три огонька мелькают в неосвещённом дворе, окружённом старыми домами. Нашим местом оно стало относительно недавно, и всё равно до сих пор не уверены, что паразиты не знают об одноразовом тайном укрытии четырёх девушек не старше двадцати двух лет. Может, это один из их экспериментов, коими они так хвастают в каждой передаче по телевизору? И опять думаю, что черви уже у меня в голове, вот бы их вытравить сигаретным дымом, а так остаётся только одно – прыгнуть лицом вниз с этажа повыше, и то надо успеть прежде, чем они оккупируют достаточное количество мозга для полноценного контроля.

Докурили, три бычка улетели под ноги, зашипев в грязи. Молчание хуже тишины, оно хуже одиночества. Нам так много хочется сказать, да не можем никак открыть рты. Кто начнёт первым? Кто возьмёт на себя ответственность за то, что наш галдёж могут услышать? Поймают же, насильно заставят принять паразитов в свои тела. Вот и смыкаем губы от животного страха, трясёмся, сидя как те самые крысы в сырости и темноте на теплотрассе забытого двора. Обсудить бы музыку, новые фильмы, встречи – но ничего. Потому что буквально нечего обсуждать. Это осталось в прошлом мире, в другой истории, к которой мы имеем совершенно опосредованное отношение. Физически мы были там, и оно ушло, бросив после себя жалкие крохи эмоций. Они забрали всё, и планируют оставить ещё меньше. Поэтому достаю вторую сигарету подряд, зная, что так приближу конец пачки куда быстрее.

- Можно?

- Да.

- И мне.

Три огонька возобновились, как три кошачьих глаза, пускающих блики от случайно попавшего в них луча света. Дым горчит, отсыревшие папиросы жгут слизистую, и вкус еле тянется, больше похожий на мокрую собаку. Оставив половину, в огромной обиде бросаю окурок, прячу пачку в карман, на ощупь там осталось несколько. На чёрный день, ещё чернее, чем сегодняшний.

- Как у кого дома?

Голос слева. Надломленный, слишком сухой. Его тепло скользнуло по щеке и улетучилось в прохладу поздней осени, совсем скоро наступит зима, первая для человечества при новом режиме. Про себя я понадеялась, что паразиты не переживут снег, но это вряд ли случится.

- Сестра…

Мы обернулись к подруге, решив, что настало время откровений. Её младшенькую захватили при первой волне. Она была ещё моложе нас, восемнадцать лет, не успела даже толком с миром познакомиться, только закончившая школу.

- Она беременна…

У меня машинально рот открылся, я уж хотела было спросить, как это произошло, вот только понимание всегда присутствовало в воображении.

- Её сразу после вторжения, оказалось, отправили на программу обязательного оплодотворения. Мы узнали об этом всего неделю назад, когда живот у бедняжки заметно раздулся за считанные дни. А она такая счастливая, насколько может быть счастливым её тело. Облысела, правда, сильнее прежнего, глаза совсем разъехались к ушам. Ещё так шепелявит мерзко, фу, у неё ж и передние зубы вывалились. Не могу на неё смотреть, а ведь она стала чаще пытаться со мной заговорить. Всё время треплется о детях, советует и мне забеременеть, ведь это единственный смысл жизни человека. Вечно гладит себя по животу, приговаривая, что обязательно наступит и моя очередь.

Мы промолчали, не найдя ничего, что можно адекватного сказать. Я обняла подругу за плечи, ожидая, что та вот-вот и заплачет, но нет. Она осталась сидеть, как и сидела, лишь слегка понурив голову. Нестриженые волосы закрыли лицо, как плотная штора.

- Вдруг они и правда поставили нас на поток? Если так и есть – у них целая очередь, до нас просто не дошло.

- Не знаю.

Ответили с другой стороны от меня. Я ощутила себя несуществующей, словно являюсь вымыслом этих девушек, никак не способных начать между собой разговор.

- Они точно что-то делают за нашими спинами, – я не поверила в трескучесть собственного голоса, сигаретный дым выжег горло, и каждое слово отдавалось лезвием бритвы. – Я добровольно не сдамся, но если придёт моя очередь, то и бегать не стану.

- В сети ходят слухи, что на границе есть безопасный участок, что там поселение и…

- Точно ловушка. – Я поставила жирную точку в этой только начавшейся фантазии.

- Думаешь, они всё предусмотрели?

- Уверена. Паразиты только строят из себя идиотов, порой слишком нарочито это подчёркивая своим поведением, но они знают куда больше, и могут намного больше, чем можно в принципе представить.

- Они в курсе, что мы здесь сидим?

- Думаю, это тоже.

Несколько секунд молчания отдались эхом наших ослабевших голосов по территории двора. Даже фонарь моргнул, не знавший, что мы так внезапно смолкнем. Целый мир застыл в ожидании, пока всё продолжится.

- И зачем тут сидим? – вопрос прозвучал самый правильный, а у меня словно заранее был на него ответ.

- Наслаждаюсь тем, чем ещё могу.

- Тем, что они ещё позволяют, потом же это всё прекратится.

- Всё верно, так зачем самих себя лишать удовольствия?

Мой вопрос улетел без ответа в космос, там он будет скитаться до скончания времён.

- Мне холодно.

- Тоже. Прогуляемся?

- Я боюсь выходить из этого двора, он же как слепое пятно. Тут почему-то никогда не сновали патрули.

- Или паразиты сделали так, чтоб ты поверила в это.

- Может, хватит?

А я и правда увлеклась, забыла, что общаюсь с настоящими людьми. Их страхи вполне реальны, и не стоит заставлять человека бояться сильнее прежнего. Стыд уколол прямо в грудь, я даже съёжилась, опершись локтями о колени.

- Извини.

- Да ну.

Воображение рисует воркование птиц, шум города, возгласы его жителей и гудки автомобилей. Странно это всё, сидеть чуть не в вакууме и греть задницу об трубы, пока с каждым днём людей среди человечества всё меньше. И какие же они до тошноты одинаковые. Слишком похожие мысли, поступки, слова. Я знаю, что это буквально коллективный разум, но лучше не становится. Всё равно ощущаю себя обманутой, ведь раньше говорили, что мир нуждается во мне, и я даже прилежно училась, чтоб стать важной частью этого самого мира, а теперь что? Со дня на день меня сделают такой же, как большинство, они заберут меня у меня же самой. Останется только смятая пачка пожухлых сигарет, о которых моё тело забудет в какой-то момент.

- А где…

- И правда, пора бы ей уже прийти.

- Думаете, не добралась? Её схватили?

- Кажется, она вообще из дома не выбралась.

- Не удивлена. У неё ж и мама, и папа теперь под паразитами, причём отец сдался добровольно одним из первых. Как она вообще ещё не…

- Только при ней так же говори.

- Это если она всё-таки придёт.

- Может, она тоже им сдалась?

- Вполне возможно. И знаете что? Я вообще не осуждаю.

- Я тоже.

- Я не определилась.

Я не соврала, сугроб из мыслей никак не хотел обретать чёткую форму. Столько времени в этом кошмаре, уже достаточно, чтоб для себя всё давно решить, и до сих пор мечусь от идеи к идее. Мне страшно, это слишком непознаваемо – быть такими, как они, когда тело тебе не принадлежит, и собственные воспоминания улетучиваются, твои мировоззрения теряют право на существование. Остаётся исключительно то, что скажет главный паразит, и это всё? Жалко.

- Всё терзаешь себя думами?

Я не сдержала смешок, когда меня щекотливо толкнули под рёбра. Эти две девушки отлично знают мою суть, возможно даже лучше, чем я. Всё поменялось слишком быстро, и за этими переменами так сложно поспевать, правильнее будет и правда оценивать со стороны, в какой-то мере даже забыв, что мы до сих пор не такие, как паразиты.

- Завтра на учёбу. Не смотрела ещё пропуска?

- Неа, – я уже хотела проверить на телефоне, да забыла, что интернет отключен. Узнаю только дома. – Может, не пойдём?

- Нас насильно выставят из квартиры.

- Никто не говорил, чтоб остаться. Просто не доедем до института.

- И куда двинем?

- На заброшку, которая турбаза в горах.

- У тебя книги почти кончились, а там совершенно нечего делать без комиксов.

- И то правда. Ну хотя бы просто посидим. Я не могу свыкнуться с мыслью, что всё равно обязана вставать так рано и учиться чему-то совершенно бесполезному. Точнее, ставшему бесполезным. Вот прям физическое отторжение.

- Понимаю, но на заброшку не хочется. Как по мне так легче всё-таки приехать в институт и там просто ждать, пока пары не кончатся.

- Так скучно, и телефон нельзя. Помрём же от безделья.

- Зато не будем, как паразиты.

Подруга хотела вывести разговор в шутку, мы все это понимаем, но смеха она не вызвала, слишком уж реальная для нас ситуация, и бесконечное противопоставление с ними убивает любое настроение. Они же везде, никуда от них не деться, поэтому каждая мысль посвящена паразитам. У нас отняли личности.

- Я правда замёрзла. Может, по домам?

- Давай.

Они решили без меня, уже спрыгнувшие с теплотрассы. Я осталась, совершенно не имея желания возвращаться. Не к кому, незачем, и даже увидеть маму больше не хочется. Горько до слёз, а они так и не выкатились, лишь горло саднит от сухой истерики.

- Идёшь?

- Да, попозже. Всё равно с вами не по пути.

Лёгкая зависть кольнула за копчик, подруг долго уговаривать не пришлось, они переглянулись и поспешили, чуть не присев, пропа́сть во тьме. Шлепки их шагов по грязи быстро растворились в тишине двора, я осталась совершенно одна, словно и на всей планете больше никого нет, с кем могу перекинуться хотя бы парой слов. Я ужасно разочарована, мне не хватило общения, ведь дольше добиралась сюда, чем провела времени с дорогими людьми и с людьми вообще, и вот не могу оторвать задницу от насиженного места, даже руками размахиваю, готовясь слезть, да никак. От вернувшегося ощущения полного одиночества хочется кричать, стучать кулаками по металлу, на котором сижу, а это пророчит ментальную смерть. Я смирилась с тем, что они могут приватизировать моё тело, но не могу отдать и душу. Если она вообще есть, конечно.

Думала ещё покурить, но жадность победила минутную слабость. Я всё-таки спустилась, затёкшие ноги еле выдержали, завалилась спиной к трубе и ударилась затылком. Слабое эхо пустого металла прокатилось по округе и вернулось щелчком у уха. Я спряталась пониже к земле и выждала, пока восстановится прежняя тишина и сохранится хотя бы на несколько минут. Затем только выпрямилась, двинулась домой. В параноидном страхе решила изменить маршрут, навязчиво думая, что меня и правда всё это время преследовали, расставили посты по моим личным тайным тропам и поймают, если решусь ими же вновь воспользоваться. Идеи, как вернуться, есть только примерные. Никогда нельзя рассчитывать, что город, столь сильно изменивший ландшафт, пропустит именно там, где тебе хочется. Просто боюсь оказаться в один момент у края пропасти, прижатая случайным патрулём. Что в таком случае делать, кроме как прыгнуть в смрад канализации с надеждой расшибить себе голову… в последнее время часто думаю о том, чтоб навредить собственному черепу. Может, всё-таки черви там ещё не завелись, они бы удержали меня от подобных мыслей ради собственного блага.

Только выйдя из двора, я сразу же прикинула новый маршрут. Придётся сделать петлю, в одном месте сильно обогнуть привычные тротуары и вернуться по итогу примерно минут на тридцать позже, однако это мне видится не бесполезной затеей. Уверовав в свою же правоту, двинулась в обход того здания, у которого меня чуть не поймал тот патруль. Заодно обогну разлом в дороге, может, набреду на что-нибудь интересное в резко отощавшей на события жизни.

Эти переулки я раньше тоже проходила, но никогда не заглядывала внутрь, уж слишком они выглядели отталкивающими. Дома эти ужасно обшарпанные, стёкла и раньше были то выбиты, то заменены на криво поставленные доски. Людей здесь не видела, но и прежде это не значило, что их нет. Испугавшись больше слежки, чем нападения в новом месте, всё-таки нырнула в неизвестные ландшафты. Дворик окружали трёхэтажные строения причудливой формы, оказалось, что окна выходили только наружу, а ко внутренностям двора они дружно повернулись задницами. Тут я обнаружила брошенную детскую площадку. Проржавевшие качели, окаменевший песок, огороженный тремя из четырёх хлипких деревяшек. Горка без лестницы, под ней небольшая свалка мусора. Я приблизилась к этой картине, и внутри что-то побудило прокатиться на качелях. Тоска по детству, по тому времени, когда меня не волновало ничего, что было чуть сложнее выбора мультиков по телевизору. Становиться такой вновь не хочу, да и паразитом – тоже. Выходит, эти состояния крайне похожи, а детали не так уж и важны. Я остановила себя на полушаге, когда голой рукой практически прикоснулась к железным прутьям с облезшей краской.

Повезло, выход из этого дворика оказался чуть дальше, сквозным отверстием через один из домов выходя к главной улице. Я прокралась под аркой, где мои шаги слишком громко попада́ли в лужи, невидимые в этой темноте. Они каждый раз заставляли вздрагивать, сердце замирало, вместе с ним и дыхание. Краткая издёвка чуть не довела до слёз, и опять ничего не выпало из уголков глаз. Неужели способность плакать больше не доступна? Ещё одна вещь, которую забрали, не спросив.

Я выбрала параллельную главной улицу. Тут меньше проросших кустов, словно именно падение космического шара заставило растения так бурно развиваться. Асфальт практически целый, не считая маленьких колдобин по бокам. Оглядываюсь в попытках узнать мой город, и так странно не видеть в нём родину. Обличие то же, вот только никак не могу ухватиться за его прежний шарм, поэтому так усиленно верчу головой – ищу знакомое посреди кирпичей и фонарей, работающих через один, а то и больше, от чего приходится порой по кромешному мраку двигаться наугад, наудачу.

Ветер стих совершенно, оставив место промозглому затхлому воздуху. Дышу аккуратнее, чтоб лёгкие не застудить, хотя в горле уже покалывает. Пытаюсь себя убедить, что виной тому сигареты, но умом понимаю – болезнь скрывается за поворотом, со дня на день меня свалит сильная простуда, и никому не известно, что паразиты делают с больными людьми. Стараясь не думать о лишнем, невольно ускоряю шаг, кроссовки громче шлёпают по лужам, постепенно покрывающимся тонким слоем льда. Он хрустит как чипсы, и звуки эти – единственное, чем город напоминает миру о своём существовании.

Опрометчивость в этот раз всё-таки настигла меня. Петляя дворами вокруг главных площадей и приблизившись к своим территориям, я чуть не взглядом встретилась с патрулём. Десять штук, практически сросшиеся друг с другом, один из них вытянул в мою сторону руку и зашипел, остальные принялись передвигать ногами, сбившимися будто в узлы. Вся эта мясная мешанина быстро стала приближаться ко мне, а я застыла, как дура, и с места сдвинулась далеко не сразу. Развернулась слишком резко, поскользнулась и припала на колено, больно ударилась. Матерясь про себя, принялась убегать от мычащих и свистящих патрульных, от них даже на расстоянии нескольких метров несло мертвечиной, это заставило желудок схлопнуться и вырвать из меня зловонную голодную отрыжку.

Одна улица, перекрёсток, вторая аллея. Я неслась куда глаза ведут, случайно выбирая направление. Думала о том, что зря вообще выперлась, и кто вообще выталкивал из дома? Мечтала вдруг оказаться в своей комнате, под одеялом и в тёплых носках. Начался мелкий дождь, только усиливший ощущение собственной глупости. Капли били прямо в глаза, застилая обзор. Я наивно пыталась проморгаться, залезая пальцами чуть не под веки, лишь бы вода с запахом железа отстала от меня. Схватилась за фонарь, резко повернула к старому маршруту. Заметила, что патруль нисколько не отставал, он шаркал и хрипел, но рвал за мной так, словно от моей поимки зависит судьба всех паразитов на планете. Странно, особенной от этого я себя всё равно не ощущаю. И что сделала по их мнению? Всего лишь отказалась пустить в свою голову.

Бегу дальше, забыв о боли в горле, это аукнется позже. Лёгкие горят как сумасшедшие, отдаёт кислотой желудка в гланды и рот. Повезло, ноги абсолютно без устали сменяют одна другую, и до сих пор несусь, спасая жизнь. Дала ещё больший круг, чем рассчитывала, боюсь оборачиваться, так меня спасает незнание – удаётся ли отрываться от патруля или убегать глупо, они нагонят в любом случае, лишь делающие вид, якобы им трудно передвигаться.

Под мост, капли с вонью ржавчины попали за шиворот, вдоль позвоночника добравшись до копчика. Пытаюсь на бегу остановить настырную маслянистую жидкость, тут в боку закололо, дыхание моментально сбилось, и из последних сил, ощущая, как сердце колотится на максимальных оборотах, я буквально впрыгнула в темноту дворов. Не рассчитала, кубарем покатилась с уклона, плечом остановив саму себя об бордюр. От боли из глаз полетели искры, я стиснула зубы, превозмогая ужасное ощущение в ключице, неужели сломала? Кряхтя, поднялась, зная, что вся бесповоротно извалялась в грязи. Помешает ли это патрулю узнать меня, если он этого ещё не сделал? Если лицо им всё-таки удалось разглядеть, то дома ждёт ловушка. Эта мысль так укоренилась, что я практически забыла о преследовании. Обернулась, на освещаемом горизонте улиц никого, их мерзкое урчание стихло. Отстали? Отпустили специально? Что ж, узнаю совсем скоро.

Ещё одна отрыжка, почти неконтролируемая, со вкусом сигаретного дыма. Он осел на иссушенных губах, покрытых липкой слюной. Я запыхалась так, что лёгким стало тесно между рёбер. Пыталась вместить больше, но тело не позволяло, темнота вокруг сгустилась, кажется, и обморок не так далеко – от усталости и излишнего стресса. Я опёрлась о ближайшее дерево, его ствол принял меня и позволил отдохнуть, лишний раз не теребя. Лишь примерно понимаю, где нахожусь, а вглядываться особого смысла нет – фонари остались позади, здесь поверхность Земли как никогда ближе к космосу, тут тоже темно так, что свет далёких звёзд не имеет никакой силы.

Шорох кустов, скорее всего от ветра, напомнил, что я всё ещё не дома, и сто́ит поспешить. Еле отлипла от коры, она сильно отпечаталась на ладони, неуёмный зуд охватил от кончиков пальцев до локтя, я спрятала руки в карманы и поспешила покинуть дворы. Дома дышали сквозняками, выбитые окна словно ноздри в насморк, одно заложено мусором, второе создаёт свист, он пробирается под куртку, под кожу, щекочет сразу за нервы. С горящими ушами опять бегу, желания оставаться на улице не осталось совершенно, и такое ощущение, что больше никогда не захочу вот так выползать из дома. Только по делам, и тем, что официально разрешены новым правительством. Нервов не хватит даже раз в месяц устраивать подобные перформансы, ну уж нет, больше никогда.

Мой дом, двор словно сильнее загустел от кустов, всё ещё настырно держащих свою листву на ветках. Пластмассовые жилища захваченных паразитами людей гудят на всю округу, погрузившуюся в глубокий сон. Сейчас, наверное, после полуночи, и неудивительно, что спят абсолютно все. Да и мне тоже надо, только на последних шагах к подъезду поняла, как меня вымотала эта вылазка. Сил не осталось вообще, ноги болят так, словно меня били толпой, в груди неровно бьётся сердце, порой намекая на скорую отключку. Дверь открылась не сразу, я было решила, что в моё отсутствие паразиты успели сменить замки, но это просто ключ покрылся по́том, пропитавшим мои штаны насквозь, даже в карманы попало. Писк опять как оплеуха пригнул поближе к земле, я машинально закрыла голову свободной рукой и заскочила внутрь, сумев аккуратно прикрыть за собой так, чтоб железный лязг не поднял на уши все этажи от первого и до кровли.

Лифт вызывать нельзя, слишком громко, и вот тут слёзы наконец-то решили покинуть глаза. Осознание, что придётся подниматься пешком на ватных ногах, заставило всплакнуть, и скулы свело, я невольно ощерилась как испуганная собака с поджатым хвостом. Хватаясь за перила, преодолевала ступень за ступенью, колени трещали, спина от напряжения выла, прихватывая с собой и шею. На своём этаже практически свалилась на колени, в груди целое пламя, и дышать тяжело, пенистая слюна вырывалась за пределы губ. Я заранее нащупала ключи, подкралась к двери в квартиру, когда полностью отдышалась и морально подготовилась к нападению, если тело отца всё-таки узнало о моём побеге.

Вставляю ключ, получилось на удивление тихо, металл не потревожил другой металл, ни звука. Проворачиваю, за долгие годы жизни здесь выучила, на каком градусе какой треск производится, поэтому сделала движения более плавными. Либо оглохла, либо всё-таки замок не стал выдавать моё прибытие, я просочилась домой через щель между косяком и дверью. Внутри по-прежнему орал телевизор, мама, скорее всего, спала давно, привыкшая к любому шуму извне и до вторжения. Тело отца не в коридоре, я специально присмотрелась, прежде чем снять провонявшую мокрую обувь и скользнуть в свою комнату. Краем глаза проникла в большую комнату, опухшие очертания на диване, почти не двигаются, лишь грудь еле заметно вздымается в переливах из телика, где уродливого вида диктор, поражённый паразитами в своей голове, вещал о новых сводах правил.

Наконец, я оказалась в комнате. Свет решила не включать, лишь экраном телефона помогая себе не запнуться обо что-нибудь и не разбудить нежелательных персон. Уселась за ноутбук, ноги не хотели сгибаться, будто окаменевшие, и я стиснула зубы, чтоб не взвыть от резко нахлынувшей боли. Проверила, пропуск на завтра выписан, я перенесла его на телефон, проверила, всё ли нормально с данными, и принялась переодеваться. Так хочется скинуть с себя прилипшую к телу футболку, ту будто окунули в тазик с водой. Штаны снимать оказалось сложнее всего, тело словно отключилось ниже бёдер, и я переодевала кого-то ещё, слишком вредного, чтоб помогать. Хотела в душ сходить, да испугалась, не смогла себя перебороть. По итогу обтёрлась влажными салфетками и завалилась в постель. Как же приятно укутаться в чистое бельё, мама, видимо, сегодня сменила, как знала, что сегодня это особенно будет нужно. Не забыть бы её поблагодарить за это завтра.

Включаю будильник, спать осталось меньше пяти часов, прогулка заняла больше времени, чем планировалось. С ощутимым недовольством отложила телефон, его огонёк пропал под подушкой, а я уставилась в потолок, думая, что закрою глаза и тут же усну, но дрёма быстро выскочила из моей комнаты, стук в висках вернулся с удвоенной силой. Знаю, что на самом деле поверхностно, но всё-таки сплю, вот только снов не вижу, только представляю, как стрелки часов мчатся вперёд. Хочется схватиться руками, чтоб замедлить, да знаю, что в таком случае мне с корнем вырвет пальцы. Даже в ощутимой прохладе комнаты я потею, под спиной чуть не лужа, одеяло мешает, будто верёвка спутывает ноги, и как его ни поверни, оно всё не той стороной лежит сверху. То слишком холодное, то слишком горячее, душит, давит, вытягивает из меня воздух и вместе с ним саму жизнь.

В отвращении к такой ночи открываю глаза, за окном само собой ещё темно, но внутренние ощущения редко подводили – достаю телефон, там шесть тридцать. До будильника десять минут, я решила не мучить себя и с чугунной головой поднялась, та бесконечно норовила остаться на подушке и прижаться подбородком к груди, совсем не желая следовать расписанию. Всё-таки сползаю с постели, держась за шкаф, несколько минут потратила на то, чтоб отлипнуть лбом от двери, при этом с силой держась за ручку. Чуть саму себя не ударила об косяк, выходя в утонувший в темноте коридор. Свет в большой комнате не горел, как и телевизор, соответственно и воя его не было слышно. Я на мышечной памяти, еле работающей в окисленных мускулах, добралась до ванной и заперлась, в последний момент попав по включателю.

Цвет лампочки как в операционной, выжигает глаза даже через веки. Я наклонилась над раковиной и ополоснула ледяной водой машинально скривившееся лицо. Это молотком прошлось по извилинам, мерзкая дрожь проползла вдоль спины, но связь с миром упрочнилась, а вместе с тем и ненависть к подобной жизни. Почистив зубы, я уставилась на себя в зеркало. Волосы торчали в разные стороны, вчера голова вспотела при побеге от патруля, и сегодня в районе затылка образовался каменный колтун. Не ощущаю в себе сил с ним бороться, мешанину эту просто связала в хвост и оглядела со всех сторон. Приемлемо, если кто и осудит, так пара случайных людей, не занятых паразитами, остальных же волновать это не будет.

Выхожу на зудящих пятках в коридор, лицом чуть не упираюсь в тело отца, тот стоял в коридоре спиной к кухне, из которой лился слабый свет. Там мама уже готовила пресный завтрак, вся квартира проснулась, пока я торчала у раковины. Надеюсь, не потратила слишком много времени и не отключилась с открытыми глазами, пока рассматривала саму себя.

- Утро. Как спала? Сегодня институт? Пропуск дали? Ты взяла?

Меня перестала нервировать их манера задавать вопросы обязательно все сразу и в строгом логическом порядке, вот бы ещё не нервничать, отвечая на них.

- Утро. Хорошо. Да. Да. Да.

Тело отца не планировало давать мне дорогу, пришлось протиснуться между раздувшимся, чуть не пульсирующим, животом и стеной с облезлыми обоями. Всё ещё помню, как папа боролся с попавшими в его голову паразитами и обильно царапал стены, не зная, как справиться с этой болью.

- Привет, как ты?

Мама пусть и хрипло, но куда нежнее спрашивала, и дело не в голосе, а интонации, паразиты же этого никогда не поймут, изъясняющиеся все как один – как мёртвый, вспомнивший, что рот может издавать звуки. Я уселась, чуть не свалилась со стула, руками схватилась за ножки, лбом на пару секунд от бессилия припав к столу.

- Тяжело как-то. Не хочу в институт.

- Ты же знаешь, что надо.

- И всё равно не хочу.

Похожий разговор у нас произошёл на первом курсе, до вторжения, но это были больше стенания об утраченном сне, а не целой истории человечества как главного вида на планете. Сегодня как никогда особенно сильно ощущаю себя космическим мусором, каким-то образом формулирующим мысли.

- Понимаю, я б тоже на работу не пошла, если б они спросили моего желания.

- Если б они спросили, чего хочу, – я зачем-то на мгновение обернулась в сторону тела отца, до сих пор торчащего в коридоре, но уже повёрнутого к нам мордой. – Я б очень долго и с матерными словами рассказывала, как…

- Тщщщ…

Мама шикнула еле-еле, но я расслышала между особенно громким плеском и грохотом посуды, которую она мыла. На кухню наконец ввалилось тело, уселось так, что бедный стул заскрипел, кое-как сдержавшее изрядно разросшуюся задницу.

- Не забудь пропуск. Позавтракай – в институте придётся долго сидеть без еды. Не отвлекайся ни на что, слушай внимательно лекцию и записывай всё, что скажут, это очень важно для нас и всех вас.

Как же хотелось с ним даже не поспорить, а по-настоящему поругаться, да вот только он не поймёт ничего, будет лишь ловить моё лицо своими отвратительными косыми глазами. Передо мной поставили тарелку с баландой, я сжала до боли в пальцах ложку, с силой, но медленно опустила в жижу, чуть поскребла по дну. Скрежет помог вытравить из мыслей желание устроить скандал, я принялась за отвратительный завтрак в рвении поскорее сбросить этот день. Быстро приеду, отсижу несколько пар, вернусь домой и завялюсь в кровать до скончания времён.

- Ты сильно не выспалась, синяки под глазами и неровные движения рук. Почему? Я слышал, как ты рано заперлась в комнате ещё до прихода твоей матери.

У меня в горле встал сгусток жижи, чуть не рванул наружу вместе с тем, что уже упало в желудок. Медленно подняв взгляд, я упёрлась в пасть тела отца, губы его недвижимы, покрыты пенистой слюной, готовые вот-вот продолжить расспрос. Он знает? Они меня раскрыли, сдали? Проглотив жижу, решилась ответить.

- Выспалась, просто отвыкла рано вставать.

- Тебе надо наладить режим, иначе постоянно будет болеть голова, испортишь себе мозги.

- Хорошо.

Желание ругаться исчезло начисто, его место занял испуг, и не могу никак с ним справиться. Руки предательски трясутся, из-за чего кончиком ложки стучу по тарелке. Без того аппетита не было, так сейчас и тошнить начало. Думала, это лишь самовнушение, но тут свело скулы, во рту скопилась горькая слюна, а это значит, что я уже проиграла. Быстро соскакиваю со стула, мама даже не успела ничего сказать, тело отца тем более промолчало. Врываюсь в туалет, хорошо, успела убрать волосы в пучок, из меня вырвалось нечто зелёное. Глаза заслезились, из-за этого показалось, что в рвоте закопошились белые точки. Холодными пальцами я протёрла глаза – ничего лишнего в унитазе не нашлось. Вспотела насквозь, футболку хоть выжимай. Колени подкосились. Опершись бедром о стену, я сползла вниз, сдерживая истерику. Настолько сильный страх выбил весь воздух из лёгких, аж рёбра ломит. Не опоздать бы по расписанию выйти из дома, однако в ногах сил не осталось. Держась за бачок, всё-таки встаю, протираю туалетной бумагой покрытый испариной лоб, кидаю её в рвоту, смываю. Хотелось бы вместе с этим отправить в канализацию и щемящее чувство прямо под сердцем, а то страх начисто выедает душу.

На кухне мама одним присестом справилась с завтраком, я заметила, что и её потянуло в туалет, но она справилась. Ком в её горле медленно опустился от челюстей к ключицам с глухим звуком, я чуть было не сорвалась обратно к унитазу, однако совладала с позывом, боясь гнева тела отца. Оно сегодня какое-то другое, не узнать, и что стало с едой? Они изменили рецепт? Да, и раньше было трудно подобное в себя запихивать, вот только сегодня это стало совершенно невозможно. Каждый вкусовой рецептор во рту отказывался пускать поганые смеси дальше гланд, они словно смыкались без зазора, раздвинуть выйдет исключительно домкратом каким-нибудь.

Я отодвинула от себя тарелку, ложку положила рядом, в ней блестели на утреннем солнце остатки баланды. Лоб жжёт взгляд тела отца, оно точно знает о вчерашнем, но почему-то молчит, не выпытывает, не сдаёт своим властям. Играется, издевается? Или же я надумываю, пуская подозрительно большие капли пота со лба на стол? Они скоро соберутся в лужицу. Сказать бы, что жарко, так ведь дома стало по-настоящему холодно. Заражённым паразитами словно на это плевать, а вот мне уже некомфортно, зубы стучат и пальцы ног будто вот-вот отвалятся. Хуже всего постоянный надзор, от него мурашки бегают пуще чем от телесного ужаса.

- Могу пойти к себе в комнату? – я впервые за всё время спросила на что-либо разрешения у тела отца. Мама удивилась не меньше моего, а я не смогла долго удерживать прямой взгляд с тем, кто сидит напротив. Оно стало ещё более жирным, занимающим чуть не четверть кухни. – Мне надо одеваться и ехать в институт.

Тело отца подумало немного, оглядело меня оценивающе, и косые глаза словно на секунду сошлись в одной точке, прошибая насквозь. Оно тяжело дышало, стучало отросшими ногтями по столу и что-то пришёптывало. Не разберу, смотрю лишь на слюнявые губы, и слепит блеск солнца, отражённого на его макушке. Там волос ещё меньше, и даже кожа словно истончилась, похожая на дешёвую газетную бумагу.

- Да, ступай. Успехов тебе на обучении, мы с твоей матерью будем ждать аттестат и хорошие оценки.

Я чуть не спрыгнула с места, лишь бы поскорее покинуть эти помещения. Гнусно на душе, словно маму бросаю наедине с чудовищем, и отныне никому не известно, что оно может сделать в следующий момент. Всё стало до окостенения привычным, от чего любое изменение кажется тем последним выпавшим кирпичиком, способным заставить рухнуть целый дом. Где-то в глубине моего тела зазвенело ощущение, что совсем скоро всё кардинально изменится – станет только хуже, и никуда не деться ни от этого чувства, ни от вероятных перемен.

Еле дыша от волнения, я как попало оделась, чудом натянув одинаковые носки из шкафа, где всё свалено в кучу, а вчерашние грязные куртки и джинсы спрятаны поглубже под тряпьём. Чую, как воняет травой и сырой грязью, может ли тело отца это учуять? Меняется ли обоняние заражённых паразитами? Не буду думать об этом, не хочу, поэтому молниеносно оказываюсь в прихожей, мельком цепляясь взглядом за понурый силуэт мамы на кухне. Она по-прежнему сидит спиной к коридору, а тело отца буравит её округлившимися глазами, от чего те стали сильнее похожи на рыбьи, такие же пустые и стеклянные.

«Прости, мам, что оставляю тебя с ним. Если б могла, я б сделала всё… и сделаю. Хоть что-нибудь, но совершу, лишь бы для нас обеих этот кошмар поскорее закончился».

Роняю ключи в полумраке прихожей и, сдавленно ругаясь, всё-таки нахожу их на мокром коврике, тот так и не высох после моего ночного прибытия. Закрываю дверь, она заскрипела пуще прежнего, словно попыталась телу отца дать знать, что не так давно я пользовалась уже ею. С зудом в ушах от волнения бегу к лестницам, мигом спускаюсь и выползаю на улицу. Так отвыкла от солнца, ужасно щурюсь, дополнительно прикрывая лоб одной рукой, другой удерживаю на плече полупустой рюкзак. Там всего одна тетрадь и ручка, пачка засохших жвачек и растянутая резинка для волос. На всякий случай, последняя, что у меня осталась.

И двор не узнать, словно мой дом за ночь переместили в другую часть города. Почти под каждым окном висит по красному флажку, на промозглом ветру болтаются белые ленточки у подъездов, а чёрные буквы на баннерах через каждые двадцать метров приглашают присоединиться к паразитам. Я невольно сплюнула, остатки мерзкого завтрака вновь напомнили о себе, да и общее зрелище не способствует задержке слюны во рту. Шагаю к остановке, на углу дома стоит паразит, его человеческое тело распухло практически так же, как у моего отца. Живот свисает до колен, руки слились в общую отталкивающую массу, покрытую разрывами в коже, торчащей из-под футболки. Меня потряхивает от холода, а ему хоть бы хрен. И он тоже держит плакат, не дрогнет ни от ветра, ни от своего постыдного вида: «Присоединяйтесь к нам». Для кого эти лозунги? Хотели бы, так насильно заставили пустить червей в мозг, а тут зачем-то разыгрывают сцены. Или это для одной конкретной беглянки? Думаю, кроме меня и мамы во дворе никого не осталось, все с паразитами в мозгах.

Подошла к остановке, несколько настоящих людей там к моему удивлению всё-таки встретила. Они худые, бледные, закутанные в тёплые куртки и обутые в высокие рабочие сапоги. Скоро начнётся новая смена на производстве, и в какой-то мере стыдно, что еду просиживать штаны в институт, пока кто-то будет горбатиться за однотипным рабским трудом. Встаю подальше от них, лишь бы не заметили, лишь бы не начали разговор. Мельком оглядываю тело, красующееся посреди нас – круглое, затылок слился со спиной, волосы торчат в разные стороны. Гнилостный запах тонкими нитями распространяется вокруг, поддеваемый разыгравшимся ветром, даже вчера ночью он был спокойнее, сегодня же свистит через каждую щёлочку проржавевшего металла остановки.

Подъезжает автобус, водитель, – паразит, – слился задницей с сидением, потной рукой держится за руль и смотрит неотрывно вперёд, не обращает внимания на тех, кто входит внутрь. Само собой, я ничего не оплатила, хотя ещё в прошлом месяце какие-то собачьи миски всё-таки ставились рядом с водителем, туда складывали любую мелочь, ведь паразиты каким-то образом не знали, что за проезд берётся конкретная цена. Я уселась подальше от головы автобуса, поставила рюкзак рядом, чтобы вообще никто, и даже человек, не сел по соседству. Прижимаюсь плечом к стеклу, оно такое грязное, давно не мытое, и матовые разводы тянутся от верхней рамы к низу. Меня передёрнуло, я поглубже завернулась в куртку, спрятала подбородок по самые скулы, ртом зажала собачку, она так приятно отдаёт металлом.

- Здравствуйте, дорогие одногорожане. – Вдруг открыло пасть то тело, что загрузилось с нами в автобус. На него повернулись головы работяг, еле держащиеся на тонких, испещрённых набухшими венами, шеях. – Мы предлагаем вам добровольно присоединиться к колонии во благо общего процветания наших видов в самом красивом симбиозе вселенной.

Забавно, буквально паразитируя, они всё равно это называют симбиозом. Я ожидала, что сдавленные смешки прокатятся по салону, но нет, никто не осмелился, или никто, кроме меня, не посчитал это смешным. Я уж было запланировала подремать в дороге, как заметила движение краем полузакрытого глаза. Кто-то из небольшого скопления людей поднялся с места и приблизился к телу, в этот момент уродливо улыбающемуся. В ухмылке нет зубов, воспалённые дёсны торчат из-под сухих до треска губ. Показалось, что вот оно – начало революции, и первый шаг будет сделан сейчас, именно в этот момент обычный мужчина-рабочий ударит паразита, заставит его замолчать любым способом, а кто-нибудь другой угонит автобус, и все вместе мы прокатимся по городу, возвещая о том, что принадлежащее нам наконец-то будет возвращено. Конечно, столь смелая фантазия быстро оборвалась, тощий силуэт в пропитанной машинным маслом робе склонился перед омерзительным образом современного человека, упал на колени, и глухой звон проскочил между сидений, с которых в сторону действа повисли любопытные головы. Никто не произнёс и слова, никто не всхлипнул, не выразил гнев или хотя бы негодование – все сохраняли полное молчание. Тело с паразитами улыбнулось сильнее прежнего и положило свою сальную ладонь на плечо присевшего на колени, пока мы все мерно покачивались в движущемся автобусе.

- Ты молодец, поступаешь мудро. Вот увидишь, всё это не зря, и ты присоединишься к своим, таким же, как сам.

Тело засунуло пальцы себе в рот и выудило пульсирующую горстку белых точек. Это черви. Не знаю, как, но доброволец сам подставил лицо и тут же получил порцию паразитов в глаза, нос, за зубы по самое горло. В него нервно запихивали червей, а он даже не шелохнулся, хотя при этом из последних сил сжимал в кулаках полы своей грязной одежды. Казалось, всё это растянулось на долгие часы, на деле же обернувшись от силы минутой. Звуки натужного проглатывания, сбитое дыхание и рвотные позывы, тут резко всё оборвалось. Тело свалилось нам под ноги, подпрыгивающее вместе с автобусом, попавшим в очередную яму разбитых дорог обезлюдевшего города. Жизнь не покинула его, она просто изменила свою форму, и хотела бы я не знать, не видеть повторно, как это происходит, но судьба распорядилась иначе.

- Ему уже не больно! – решило не затыкаться тело, чьи жировые складки торчали из-под футболки как поднявшееся тесто в кастрюле. – Смотрите, он теперь часть нас! Почётная его часть, и вы тоже можете такими стать!

Уставший мужчина в эту секунду чуть не воспарил, будто удерживаемый на ниточках невидимым кукловодом. Руки его двигались отдельно от тела, готовые оторваться. Судороги охватили ноги, но он всё равно стоял, и прямо при нас его голова менялась. Это не было запланированным и специальным для нас представлением, однако бедолагу мотало из стороны в сторону, он урчал, пытаясь отрыгнуть лишнее, а это было бесполезно, ведь черви уже не в желудке – они копошатся в мозгах, они тянут между извилин свои тонкие незаметные линии, путая старые нейронные связи и генерируя новые, угодные одной лишь колонии паразитов.

Я в омерзении отвернулась к окну, не желая ни слышать, ни видеть обряда по отношению к таким же, как и я. И все до сих пор молчали, не повскакивали с мест, не попытались убить захватчиков или хотя бы сбежать. Все как сидели, так и сидят, каждый глядя в своё мутное окно, сквозь которое еле проглядывает разрушенная улица, та самая, по которой я буквально вчера кралась словно вор по собственному дому. Заражённое тело не стало ни к кому приставать, но одно его присутствие выводило из себя. Одновременно и страх, и животное отвращение, хочется или самой выпрыгнуть хоть на ходу, или его выкинуть за пределы автобуса. Знаю, сейчас его глаза медленно расходятся в стороны, а скальп в течение часа лишится четверти волос, станет похож на задницу павиана.

Он устраивается на сидении передо мной, обнажая макушку. Там уже пульсирует кожа, становится сероватой, грубой и чёрствой, как наждак. Запах, сладковатый, выворачивающий наружу кишки, постепенно заполняет автобус. Я стараюсь незаметно прикрывать нос рукой и не отрываться от окна, чтоб на меня никто не обратил лишнего внимания. Как же ужасен этот смрад, вкупе с сегодняшним завтраком он оборачивается ещё отвратительнее, нос и рот помнят эти вкус и вонь, и так сложно сдерживаться с каждым преодолённым метром. Ещё этот чёртов автобус всё сильнее дёргается, вытряхивая и душу.

Узнаю́ повороты, на следующей остановке выйду, остальное пройду пешком. Чуть опоздаю, однако это лучше, чем опорожниться в автобусе. Вряд ли заставят убирать, но вот точно запомнят, я же в очередной раз не согласилась к ним присоединиться. Всё давят и давят, проверяют, строят свои планы, а мне бы не проблеваться по пути до института. Через рукав набираю поглубже воздуха и задерживаю дыхание, до места назначения метров пятьдесят, не больше, и как назло автобус начинает ехать медленнее, дорога под нами превратилась в огромные рытвины, перетекающие в котлован от падения одного из кораблей. Грудь сотрясается в машинальном порыве выдохнуть старое и впустить новое, я тихонько даже хрюкаю, из носа рвутся сопли, и вот дверь открывается – мигом выскакиваю наружу, провожаемая взглядами рабочих и свежеиспечённого заражённого. Мы почему-то переглянулись перед тем, как двери закрылись, и в раскосом взгляде всего на секунду проглянула растворяющаяся личность, молящая о помощи. Что бы я сделала, если б автобус медлил чуть больше? Но вот они умчали дальше, на производство, где новоприсоединившегося скорее всего переквалифицируют из обычных работяг в надзирателя, ведь не подобает паразитам истязать и изнашивать тела своих носителей сильнее требуемого.

Тут выяснилось, что весь город густо покрылся баннерами и новой символикой. Те же ленточки, плакаты, лозунги чуть не с каждого сантиметра пространства с призывом стать единым с захватчиками. На улице никого, движутся только полуголые ветки кустов, и всё это действо трёх цветов словно для меня одной. Именно меня хотят завербовать, а кто я такая? Почему я? Ощутив резкий наплыв вины и обязательств, пригнула голову и двинулась в сторону института. Еле пересекаю перекрёсток, его разделила на несколько частей большая трещина, глубиной уходящая дальше канализационных труб. Я запыхалась ещё сильнее, когда пришлось прыжками преодолевать расползшееся болото сточных вод, наполненных всеми возможными отходами человечества. И даже эта вонь оказалась не такой отталкивающей, как от заражённых паразитами тел.

Двигаю в сторону института, опять окольными путями, как и вчера скрываюсь от патрулей, хотя знаю, что днём они спят, прячутся в заброшенных домах и не показываются на свет солнца. Центр города, а эхо такое, словно одна в пустой комнате. Отзвук шагов разносится от стен и скачет вперёд, далеко обгоняя и возвращаясь таким же одиноким. Не одна ли иду на лекции? И есть ли смысл именно сегодня? Кажется, за поворотом меня встретит косоглазая толпа и разделит на части, лишь голову домой отнесёт да поставит на полке над кроватью родителей как трофей.

Прохожу библиотеку, окна выбиты, книги до сих пор валяются на клумбе, вымокшие и вспухшие. За поворотом уже здание института, покрытое странной серой накипью. От одного его вида сердце замирает и отказывается запускаться вновь. Так сложно с каждым метром приближаться, но дело не в ужасе перед неизвестным. Поднимаюсь по лестницам, вижу свежие следы. Это радует, я точно не одна, даже если это окажутся заражённые паразитами. Ощущение, что с каждым днём и заражённых, и самой смерти боюсь меньше. События настоящего выветрили любой страх, поэтому трястись за каждое телодвижение уже не хочется. Вот со спокойной душой открываю массивные резные двери, те заскрипели и еле поддались. Внутри куда холоднее, чем снаружи. Отопление включать никто не планировал, паразиты точно не знают, что такое мороз и как с ним взаимодействовать. И опять надежда, что снега́ их погубят и всё вернётся в норму, скользнула в голове. Хоть бы всё побыстрее закончилось. В любом виде.

Слышу знакомые голоса, вот только радость от их звучания быстро растворилась среди других ощущений. Поднимаюсь по огромным винтовым лестницам, чуя неладное. И ругань становится громче, уже слышу и содержание – ничего хорошего оно не сулит. Теперь лестница кажется бесконечной, источник криков усиливается, но не торопится показываться на глаза. У меня дыхание сбилось, бёдра налились кровью от спешки, я устала куда быстрее, чем рассчитывала, поэтому на шумный этаж, единственный такой во всём огромном здании института, забралась совершенно взмокшая. С виду всё выглядело как обычно, я уж решила, что подруги не поделили косметичку, да какая угодно глупость, вот только не то, что ждало на самом деле. Двое в стороне, одна как может держит другую, буквально огораживает, хватаясь и обвивая её словно лианы, вторая хочет сорваться с места и будто укусить третью. А что с третьей? Она стоит спокойно, плечи чуть опущены, волосы правда сильно взъерошены, остальное же как обычно. Я приблизилась, обошла со стороны, и только тут заметила, в чём дело.

- Посмотри на неё! Ты только посмотри, – накричала на меня подруга, та, что чуть не влезла в драку. – И она же добровольно! Как можно?

Я уже поняла, чего стоит ожидать, но зачем-то принялась оттягивать момент. Делала вид, что всё хорошо, будто избавляла себя от ответственности, скорби, от разочарования и боли.

- Глянь только!

- Да успокойся уже!

Вторая подруга замахнулась на неё с пощёчиной, та тут же поостыла, машинально согнувшись и закрывшись руками. Обе выдохнули, одна от усталости, вторая от высвободившегося гнева. Буквально вчера мы сидели на трубе поздно вечером, гадая, почему не явилась четвёртая, и вот она – перед нами. Лысеющая макушка посреди белокурых волос не так сильно выделяется, зато зрачки удалились друг от друга на максимальное расстояние, застряв в противоположных уголках глаз.

- Ты как?

Я задала самый глупый вопрос, который можно только вообразить в данный момент. А что ещё могу сказать, спросить? Мы уже догадывались, к чему всё идёт, вот оно и случилось, не вижу смысла для такого удивления и тем более злобы. Обидно, само собой, но ударить её или тому подобного точно не хочу. Хотя, внутри что-то точно обрушилось. Если она сдалась, то и две оставшиеся тоже могут. Сегодня гнев, завтра – самовольное пожертвование собственного тела и полное забвение, где нет ничего, что будет беспокоить. Легальный суицид.

- Просто прекрасно, – начала заражённая. Речь её гнусавая, как при сильном насморке. Всего три слова, а дались с силой, словно она читала по слогам, как в первом классе. – И вам советую, мне так легко!

- Ну ага, само собой. – Вставила свои пять копеек та, что минуту назад готова была порвать её на лоскутки. Или хотя бы попытаться.

- Ты не веришь, а я доказывать не буду!

Тут показалось, что мелькнула прежняя детская стервозность, как отголосок старого, знакомого характера, однако всё портил вид её лица, обезображенного этими уродливыми глазами. Что угодно, но только не глаза.

- И я ношу в себе потомство!

Каждый раз это повергает в ужас, ведь ещё никто не рожал при ношении паразитов. Столько женщин ходят с животами, и вот скоро должен наступить момент, когда они поголовно примутся опустошаться, и что там будет – известно исключительно инопланетянам. Нас же, обычных людей, ждёт сюрприз.

- Чёрт с ней, пойдёмте на пару.

Я сама удивилась, не понимаю, откуда взяла силы совладать с собой. Опешили и подруги, не нашедшие ни слова. Мы полтора года знакомы, так тесно общались, и вот в нашем близком круге первая потеря, та самая, что должна выбить почву из-под ног, а я спокойна, чуть ли не в кататонии. Дышу ровно, отдохнула после лестниц, теперь шагаю в кабинет, пока подруги пилят меня взглядами. Так было до паразитов и остаётся сейчас – я брала на себя окончательное решение в спорной ситуации, не всегда, правда, осознавая, что поступаю порой крайне опрометчиво. Они догнали меня, словили темп ходьбы. Заражённая подруга не поспевала, паразиты в её голове только учились справляться с телом, и поступь её как у младенца, только поднявшегося с четверенек на вытянутые ноги. Больно смотреть, но не останавливаюсь, надо забежать в кабинет и сесть за последнюю парту прежде, чем слёзы вероломно хлынут из глаз.

Внутри пахнет клеем, увядающее солнце светит в окна, а те, без мытья замыленные от дождей, еле пускают лучи, расползающиеся по полу неказистыми зайчиками. Мы практически опоздали, и полная заражённых аудитория в едином порыве уставилась на нас, как смогла. Мы с покрасневшими щеками поспешили удалиться в концы рядов, там с замершим дыханием спустились на стулья и прижались, чтоб нас не было видно. Студентам всегда кажется, что преподаватель не разглядит, что творится на задних партах, эта наивность рушится с самого первого раза, когда оказываешься у доски, и хоть бы сегодня не вызвали. Как же не хочется попадать в поле внимания всех этих тел.

В кабинет зашла и наша четвёртая подруга, с каждой минутой всё быстрее лишающаяся этого статуса. Она чуть не запнулась об порог, и пусть тот в высоту не больше сантиметра. Она мысленно извинилась перед преподавателем, престарелым мужчиной, за последние месяцы распухшим так, что его привычный костюм не сходился даже примерно. Разбухший живот вываливался из-под рубахи, а кисти рук покраснели, пережатые слишком узкими манжетами. Он проводил ковыляющую беременную девушку взглядом, на какое-то время ставшим более прямым, и поднял голову поверх наших. Его присутствие невозможно игнорировать, как и запах, густеющий в кабинете. Чувствую, как лёгкий сквозняк проникает и тащится под нашими ногами, но его недостаточно, чтоб не позволить упасть в обморок.

- Начнём? Тема сегодняшнего урока – слияние двух видов как естественный биологический процесс. Открывайте тетради и записывайте.

Всё было так похоже на прежнюю жизнь, что от этого становилось только жутче. Подобная имитация выглядела оскорблением, и если вдуматься в предложенные формулировки, то окажешься в точке, где сама видишь – ты сошла с ума, и весь мир с тобой в придачу. А кто первый спятил – уже не так важно.

- Человечество начинает отсчёт с рождества Христова, наша же информация отличается, и записи следует вести от первых попыток собирать коммуны. Наши учёные полагают, что…

Я быстро утратила внимание и всякий намёк на интерес. Записала в мятой тетради дату, тему урока, обвела её маркером и уставилась в буквы. Они насмешливо высыхают на разлинованных листах. Зачем записывать? Всё равно перечитывать и тем более учить наизусть не стану. Фактически, они уже победили, и даже если сами знают, что несут полную чушь, всё равно это отныне чистая правда. Что бы ни произошло раньше, оно будет переписано в угоду тем, кто сидит в наших головах и копошится среди извилин. Указывает, когда выходить из дома разрешено или запрещено, регулирует процессы домашнего быта, корректирует программы обучения. Утверждает, что точно знает, кому и когда рожать. И когда всё это происходит именно в таком виде, я всё ещё должна вести конспекты? А потом искать работу? Ради чего? Они решат за меня, или сделают так, чтобы я поверила в собственную самостоятельность. Или вовсе отправят в утиль, и никто не узнает, куда пропала.

- На перерыве почитаем?

Обе оставшиеся подруги синхронно сперва взглянули на свои куцые конспекты, а потом сами с себя посмеялись.

- Обязательно.

- Может, хотя бы диктофон включим? Вдруг, экзамены устроят? Или записывать…

- Не смеши, ничего подобного они не сделают. Думаю, скоро всё это закончится.

- Как минимум для нас…

Я завершила общий вывод, хотя показалось, что не совсем так, к чему вели подруги. Они покосились на меня и напоказ устало вздохнули. Закрыли тетради, стараясь не производить лишних движений и сопутствующего шума. Сложили всё в сумочки, я сделала то же самое, прекрасно понимая, что после «чтения» мы обязательно свалим отсюда. Если не домой, то куда-нибудь ещё. Как минимум я уж точно не собираюсь тут оставаться.

Лектор нудно что-то скрипел сквозь свой рот, густо наполненный слюнями. Он не понимал, когда стоит сделать выдох, а когда – вдох. Он задыхался, откашливался постоянно, давясь, и протирал лоб рукой. С бедолаги градом сыпался пот, к концу пары он собрал около себя мутноватую лужицу. Она переливалась в лучах солнца будто бензиновые подтёки. Мы же находились на низком старте, и чёрт с ним, что вся колония паразитов поймёт о нашем тупом побеге. Они же исключительно для нас устраивают все эти представления – заполняют аудитории непонятно кем, это ж даже не наши одногруппники, а так старательно делают вид, что хотят учиться. Что-то скребут в своих тетрадках, а из-за плеч вижу их бессмысленные каракули. Даже не рисунки, исключительно скрещенные линии. Лектор делает заключительный вдох, обрамляет последнюю мысль и объявляет перерыв. Мы тут же срываемся с мест и летим в коридор.

- Я с вами, не оставляйте меня!

Завопила заражённая бывшая подруга, а мы, скрыв в смехе слёзы, выскочили из аудитории и помчались куда глаза глядят. Лишь бы никто не успел угнаться, даже если б захотел. Скачем гулко по лестницам, сдерживаем хохот и подступающую истерику. Утрата всё-таки колет сердце, и как с ней справиться? Пытаемся выпарить через пот, при этом пуская пар изо рта. Забегаем в туалет, самый дальний, чтоб точно никто на нашёл. Он и сам прятался в таком месте, словно ускользал от преследования. По узкой лестнице вверх, мимо исписанных граффити стен, тут до сих пор лежат пустые бутылки и валяются бычки от сигарет. Маленькая деревянная дверка привела в помещение без света, пара метров в полной темноте, и вот находим потайное помещение с унитазом в одном углу, проржавевшей раковиной в противоположном, и жалким окошком, выходящим прямо на главную площадь перед институтом. Отсюда видно аллею с увядшими деревьями и длинный проспект, разрезанный пополам трамвайными путями.

- Доставай книги.

Я вынимаю из куртки смятую пачку, открываю, осталось четыре. Я не стала жадничать, три из них оказались у нас, четвёртая будет там покоиться до скончания времён. Не притронусь к ней ни за что, будет как память. Зажигаю свою, передаю по очереди зажигалку. Дым быстро заполнил маленькую комнату, стены которой выглядели неотличимо от пола – маленький бирюзовый кафель, слившийся с налипшим на него мхом в углах. Слова рвутся изнутри, но сказать ничего не могу. С подругами творится то же самое, мы молча курим, порой забывая, что неплохо бы делать затяжки поменьше. Не прошло и пяти минут, три окурка падают в туалет. Одну из подруг чуть не рвануло смыть, тогда бы весь институт узнал, что мы здесь. Вовремя остановили, схватив недоумевающую девушку за руку. Та аж невольно пискнула от внезапной боли, но ругаться и обижаться не стала. И всё равно прежний настрой не вернулся, а его и не было толком. Всем нам хочется выговориться, поплакать друг другу в плечо, да гордость не позволяет. Возможно, мы последние люди, учащиеся в этом институте.

- Думаю, вернусь в кабинет.

Всё, что я смогла сделать после подобных слов подруги, это покоситься на неё осуждающим взглядом, однако и писка не выпало из меня. Я лишь вздохнула и уставилась на вторую, она переглянулась между нами и выпалила чуть не во весь голос.

- И что мне теперь делать, порваться? Одна просится обратно, вторая готова в окно сигануть!

- Не кричи!

- А как…

- Просто помолчи. Хоть раз.

Она встала у выхода, сложила руки крестом и опустила голову. Мы все вели себя как дети, которым не будет никогда позволено стать взрослыми.

- Я пойду.

Одна ушла, вторая застряла между нами в тени узкого коридорчика к микроскопическому тайному туалету.

- С ней потопаю, они ж были лучшими подругами. У неё правда крыша поедет, если она будет одна пялиться на них. И на неё.

- Ага.

- И всё?

- Угу…

Она оставила меня, нервно всхлипнув. Я ждала от самой себя, что смогу заплакать, и в который раз ударилась об стену отсутствия эмоций. Будто личинки уже во мне, и они забрали всё, что составляло мою человеческую суть. Ударить бы старый кафель, да руку жалко, и эхо выдаст. Я дождалась, пока подружки спустятся по лестнице, пока их шаги пропадут в холлах и бесконечных рекреациях института. Моё же дыхание через нос я слышала просто прекрасно, это значит, что теперь я тут точно одна. Зачем-то взглянув на последнюю сигарету, заставила себя убрать пачку в сумку, из-за этого скорее всего сомнётся всё содержимое, а мне идея важнее. С лёгкой душой я вышла во тьму, на мгновение тоже там застыв. Тут так приятно, прохладно, и полная тишина. Не такая, как на улице – здесь же ощущать себя одинокой не столь противно.

Я прокралась по лестнице, то и дело озираясь между перил, нет ли кого. Боясь встретить патруль, что практически невозможно в этих стенах, торопилась там, где не следовало. Предосторожность лишней не будет, и я мышью скользила от одного этажа к другому, планомерно приближаясь к выходу на улицу. Охраны по-прежнему нет, поэтому без препятствий выбралась наружу в более тёплый воздух, но вместе с тем более неприветливый. Сухой ветер неприятно царапал кожу, лишние запахи наводнили город, здесь их миазмы тоже неслабо распространялись. Я не знала, что с собой делать, жажда подсказала неочевидный вариант – озеро. В двух километрах отсюда, если идти основными улицами. Пить там конечно не стану, но посмотреть на большую воду отчего-то очень сильно захотелось. Удивляясь собственной идее, я направилась к озерцу, скоро его закроет лёд, а город утонет в снегу. Тишина сольётся с белым цветом, есть что-то более одинокое, чем этот союз? Вся планета встанет на паузу, и космос уже точно ничего не услышит.

Бреду на запах сырости, так сложно его улавливать посреди привычного смрада. Постоянно ускоряюсь, словно соревнуюсь сама с собой, кто первым доберётся до озера – мои ноги или мысли. Последний раз такое ощущала перед вступительными экзаменами, впереди маячила целая жизнь, теперь же будто бегу сводить с ней счёты. Представляю, как берег покрылся наледью, кроткие волны пытаются её надломить, и всё это в бесконечном круговороте одних и тех же событий, до отвращения единообразных. А между ними я – мчусь вдоль опустевших улиц, перепрыгиваю поваленные деревья и фонари, стараюсь не путаться в разросшихся корнях кустарников, слежу попутно, чтоб под пожухлой листвой не оказался овраг прямо в Ад.

Асфальт резко упёрся в поломанный шлагбаум, за ним уже гравийная дорожка, разрезающая лесной массив. Он отгораживает прибрежную зону от города, оставляя все летучие металлы в пределах каменных высоток. Прислушиваюсь в тишине, не нахожу ничего подозрительного, и только после этого ныряю в пространство между исполинскими соснами. Они закрывают солнце, еле выглянувшее посреди тусклых туч. Между стволов мелькают брошенные палатки, кострища тут и там – люди особо не пытались убежать, делали вид, что спасаются. Оставили только мусор везде, из-за него лес выглядит как бюджетная новогодняя ёлка, приглядись и увидишь всю скудность. Помню эту развилку, беру правее, тут тонкий ветерок добрался до самых ноздрей, принеся с собой запах большого водоёма. Я близко, совсем скоро сяду на голые камни и бесцельно уставлюсь вперёд, осталось миновать эти постыдные лагеря.

С прохода пришлось сдёрнуть огромную полиэтиленовую плёнку, шагать в выросшую чуть не по плечи жёлтую траву я не рискнула. Плотный материал поддался далеко не сразу, я запыхалась, прежде чем одолела преграду. За ней сразу открылся выход к озеру. Звуки маленьких волн тут же рванули мне навстречу, я потратила остатки сил, чтоб поскорее добежать до серебристой глади. Так хотелось не сбавлять темпа, прямо в одежде прыгнуть и больше не возвращаться в город. Вот бы выбраться на каком-нибудь из уединённых островков и остаться там, питаться до конца дней корой и травой.

Закрываю глаза, дышу размеренно и глубоко, насильно сливаюсь с природой, с последним её нетронутым участком. Подозрительно, тут ни единого признака присутствия людей. Отходов нет, палаток и тентов – тоже. Даже песок нетронутый, лишь мои следы выглядят как явный вандализм. Сбрасываю сумку, устраиваюсь на камне, он словно для этого тут и торчит – плоский, с округлыми краями. Достаточно большой, чтоб я на нём уместилась без неудобств. Зачем-то изорвала тетрадь и постелила под собой свежие конспекты. Особо не поможет, и для себя самой сделала вид, что постаралась позаботиться о самой же себе.

Я думала обо всём том, что когда-то сделала в последний раз, и само собой не знала, что больше подобное не повторится. Поход в кинотеатр, кафе. Спокойная прогулка, лекция любимого предмета, переписка с приятным сердцу человеком. Всё это оборвалось слишком резко, как рыболовный крючок в груди, его вырвали вместе с мясом, зачем-то всё-таки оставив меня живой. Прошлая жизнь, будто бы выдуманная перед сном, когда так хочется помечтать о чём-то лучшем, чем имеешь сейчас. Обидно, горько, в некоторой степени гнусно. Хочется материться на этот мир за то, каким он стал лично для меня.

Вода чуть притихла, ветер перестал щекотать её за гладь и пускать рябь по подмерзающему берегу. Я прислушалась к собственному сердцебиению – на удивление оно оказалось в порядке. Ощущение, будто вот-вот бросит в тревогу, но ничего, так и сижу на камне и пялюсь на противоположный берег, там густой лес на долгие сотни километров, за ним – другой город, и как там дела? Что с людьми? Живы ли они вообще? Мы клочками теперь разбросаны по планете и не имеем прямой связи друг с другом, что так долго выстраивали когда-то. Интернет, длинные дороги, звонки – всё пропало, и этот аквариум, бывший когда-то моим родным городом, каждый день находит отличные способы поиздеваться.

Опускаю голову к коленям, так назойливые мысли прекращают настырно лезть вперёд. Вся эта чушь надоела, однако не могу вот так легко от неё избавиться. Выбить бы её точным ударом по затылку, да и дело с концом. Закрываю глаза, из чувств оставляю только слух, и вот он повестил меня – я тут не одна. Сразу ли он был здесь или только сейчас подошёл, не знаю. Он может быть из лесного лагеря беженцев, или такой же, как и я – сваливший подальше из города. Стоит поодаль, присматривается, видит во мне ту же угрозу, что и я в нём – юноша, на вид чуть младше моего, точно не старше двадцати. Очень высокий, даже склонившийся от этого вбок, а лицо совсем детское, прикрытое длинной чёлкой, торчащей из-под нелепой шапки.

- Стой на месте! – крикнула я на него и попыталась мгновенно встать с камня, при этом чуть не завалившись на спину. Совладав с равновесием, приняла боевую стойку, и как хорошо, что она же – стойка готовности к срочному побегу. Лишь бы кроссовки в песке не подвели.

- Я ничего не сделаю. – Начал он спокойным тоном и даже поднял одну руку в знак того, что не представляет угрозы. Пока он производил странные движения своим нелепым телом, я оглядела его на признаки заражения паразитами. Всё основное отсутствовало – глаза обычные, лишнего жира нет вообще, он худой как палка. Про волосы говорить сложно – макушка всё-таки закрыта шапкой. – Ты из города?

- Разве может быть иначе?

- Не знаю.

Какого ответа ожидал, он, наверное, и сам не в курсе. Руку хотя бы опустил, огляделся по сторонам и томно вздохнул, вернувшись ко мне взглядом.

- Что хотел? – спросила я уже мягче, еле заметно подкравшись к своей сумке и перекинув её через плечо. Всё ещё готова была или бежать, или биться за свою жизнь, даже присмотрела достаточно большой камень в качестве защиты.

- Да, собственно, ничего. Просто увидел тебя, когда шёл из леса. Я сюда наведываюсь последние несколько дней, раньше тебя не видел. А ты? Часто здесь бываешь?

Непонятно и по голосу, какого он возраста. Будто в половозрелое тело запихнули настройки детского лепета. Срывается петухами, вроде бы формулирует правильно, а звучит будто читает по бумажке. Шепелявит, распухший отчего-то язык упирается в большие передние зубы.

- Нет, впервые пришла. Ты учишься, или паразиты заставили работать?

- Паразиты?

Его вопрос, тем более заданный с некоторым раздражением, поставил меня в тупик, я решила, что он либо вообще каким-то образом не в курсе мировых событий последних нескольких месяцев, либо умственно отсталый, что вполне сходится с его внешним видом. Однако тут он посмеялся и шлёпнул себя по лбу, сделав несколько шагов в мою сторону.

- В смысле черви? В моей семье их зовут червями, хотя ты права – почему бы не называть их паразитами.

Я перестала волноваться, по всем признакам он обычный юноша, просто слегка дурацкий от природы. Угрозы от него не исходит, поэтому я позволила себе расслабиться и вернуться на камень. Листочки с него опали, решила их не поднимать. Пусть валяются тут, исписанные моими каракулями от пропавшей привычки строчить каждый день за преподавателями. В этот раз села боком к озеру, чтоб парнишка всё время был на виду. На всякий случай.

- Так что?

- Что?

Он сделал ещё шаг, при этом оставаясь метрах в пяти, и каждое приближение меньше предыдущего, за собой он оставил две песчаные борозды.

- Учишься или работаешь на них? – я хрипела от сухости в горле.

- Ни то, ни другое.

- Дома сидишь? Домашнее обучение?

- Можно и так сказать.

- Ясно. А тут что делаешь?

- Отдыхаю. От всего.

Он нервно пожал плечами, неотрывно пялясь в мои глаза. Одна его рука всё время находилась в кармане, тут я заметила, что куртка ему маловата, как и остальная одежда. Штаны так вообще похожи на женские брюки, слишком широкие в талии и оканчиваются на неказистых безволосых щиколотках.

- А ты? Ты учишься?

Он задал вопрос с диким воодушевлением, на мгновение я ощутила себя значимой, прямо как в прежние времена, когда моя потенциальная профессия имела огромный смысл, вот только это чувство быстро улетучилось буквально с первым порывом промозглого ветра. Он стал холоднее, чем каких-то несколько минут назад.

- Да, но…

- Но?

- Нет, всё порядке. – Я продолжала изучать его внешний вид, и чем дальше, тем хуже. Один глаз точно не просто так закрыт волосами, рядом с носом виднеется грубая кожа, будто ожог. Распухший язык, показывавший кончик чуть не на каждом слове, слегка кровоточит, это из-за острых зубов там, где у человека обычно резцы, а не клыки. И уши – они торчат даже под шапкой, размером со слоновьи. – Ты один здесь?

- Нет, мама недалеко в коттеджах. Мы там живём с недавнего времени.

- Познакомишь?

Мне ужасно захотелось увидеть кого-то настоящего, взрослого, тем более нашедшего в себе силы сбежать из города и поселиться где-то поодаль, но всё-таки рядом. Вероятно, всех нас найдут и впихнут на производство, только пусть это будет не сегодня и не завтра, пока мы ещё можем наслаждаться остатками прежней природы.

- Да, пойдём, – юноша улыбнулся, и улыбка его отталкивает. Излишне широкая, огромные дёсны испещрены кривыми зубами, длинный крючковатый подбородок изогнут полумесяцем. – Я тебя провожу, не беспокойся.

Я нехотя встала с камня, быстро ощутив скверность собственной затеи. Просто надеюсь, что его мать – обычная женщина, а не местная сумасшедшая, вытащившая своего так же полоумного отпрыска поближе к воде. Песок под ногами затвердел, от холода я закуталась в куртку, подняла воротник. Шапку забыла, теперь иду и терплю боль в висках. А парень шагает чуть не вприпрыжку, моё присутствие его явно радует, и он не в силах это сдерживать.

- Всё в порядке?

- Да!

Он взвизгнул, я даже поморщилась от его голоса, чуть не оглохшая на одно ухо. Чуть замедлила темп, чтоб между нами оказалось не менее полутора метров. Опять же на всякий случай. Впереди виднеются деревянные крыши коттеджей, летом их сдают, сейчас же – кто знает? Вот такие отщепенцы и заняли, пока обычные люди или под паразитами, или горбатятся на заводах за мерзкую еду.

Мы приблизились к одному из домиков, он стоял ближе всех к берегу, и дорожка от порога до воды покрылась тиной, словно совсем недавно кто-то выбрался из озера и протащил за собой всю эту мутную зелень. Сам домик покосился, дверь его висела на обеих створках, но готовая обвалиться в любую секунду. Изнутри разносился странный запах, он не отталкивал, однако и не привлекал. Я встала на месте, юноша прыжком добрался от меня до двери и в очередной раз уставился в мою сторону.

- Кто там?

- Моя мама. Она хорошая, познакомьтесь. Нам нужна помощь, вообще-то. Если сможешь, буду рад.

Я не ответила, где-то в закромах наскребла смелости и шагнула внутрь, тут запах обернулся стеной смрада. Не представляю, что так может вонять, вот только это самое ужасное, что когда-либо встречала. Электрического освещения тут не было, и всё, что помогало первое время ориентироваться – это тонкие солнечные лучи, попадающие в маленькие окна у самого потолка и щели между прохудившимися брёвнами. Передо мной проявился стол, вокруг него расставлены стулья, скамейки. На одном из них силуэт, не движется, будто крепко спит.

- Здравствуйте, – запнулась я на единственном слове, еле проглотив ком вязкой слюны. – Этот мальчик сказал, вам нужна помощь…

Молчит, по-прежнему не шелохнётся. Я сделала ещё шаг и разглядела в полутьме труп молодой девушки. Голова её запрокинута, гримаса ужасной боли застыла на измученном, буквально высушенном лице. Изо рта торчат уже мёртвые личинки, наглухо забившие пространство от верхнего ряда зубов до нижнего. Между её распластанных ног застывшая мутная жижа чего-то красного, тонкая нить пуповины протянулась прямо до нас. Я невольно отскочила, ударилась спиной об юношу, он схватил меня за плечи. Одна рука его была привычного вида, вторая же напоминала паучью лапку – пальцев нет, длинные толстые волосы торчат в разные стороны на нелепом кулаке.

Колени подкосились, я свалилась на пол и попятилась в сторону от них обоих. Юноша же на меня особого внимания не обращал, и когда от него дёрнулась, он не стал удерживать. Лишь почесал нос культяпкой и томно вздохнул.

- Мама долго кричала, когда я выходил. Кажется, прошла целая вечность, пока наполовину торчал и ждал, когда она закончит.

У меня затряслась губа, от ужаса сковало грудь, сердце отдавалось каждый раз ударом под дых.

- Не знаю, что с ней делать. Мы ж даже поговорить не успели, поэтому пришлось без спроса взять её одежду. И ту, что была до нас. Ты можешь мне помочь?

Я замотала головой прежде, чем он озвучил конкретную просьбу. Не дожидаясь его злости на моё бездействие, рванула к выходу. Он будто бы и попытался меня остановить, но недостаточно, чтоб получилось. Я упала на пороге, не успела сгруппироваться и зарылась лицом в песок. Между зубов сразу захрустело, глаза закололо. Поднялась наугад, на какое-то время потеряв ориентацию – где верх, а где низ. Решила не смотреть, пустился ли он в преследование, вместо этого помчалась в город, совершенно не понимая, к чему или от чего бегу.

Тропинка, оборванный тент. Склонившиеся деревья и асфальтовая дорога. Ужас остался за спиной, и пускай впереди знакомый страх, всё равно стремлюсь вернуться, потому что хотя бы примерно знаю, что от города ожидать. В институт нет смысла бежать, подруги, наверное, по домам разошлись, а те, кто остались, уже знают, что я увидела собственными глазами, хотя не должна была, по крайней мере не сейчас. Оно не просто так пряталось от нас это время, созревающее в животах совсем молоденьких девушек. Неужели в каждой из них сидит подобное? Уже разумное, вполне развитое. От усталости и отвращения меня вырвало, я не остановилась, поэтому чуть не поскользнулась на собственной блевотине.

Обогнув институт, попала на дорогу между домов. Тоненький сквер приведёт в укромное место, к моей маме, и стоит поторопиться, прежде чем патрули и обычные паразиты выползут меня искать. Не успела я выйти к родным дворам, как повсюду повыскакивали заражённые. Они не попытались напасть или заставить принять в себя паразитов, они выстроились в живой коридор, провожая косыми глазами. Я сбавила ход, не понимая, куда может привести их стена, и когда почти остановилась в попытках осмотреться, они заговорили.

- Ничего страшного, если не хочешь. Но ты всё-таки подумай.

Первый из них прозвучал сзади, хриплый голос как у человека с набитым слизью горлом.

- Время идёт, а ты одна, ведь совсем одна! И что потом? Останешься с разбитым корытом? Ни ребёнка, ни квартиры, ни работы.

На этом моменте стоило закрыть уши, но отголоски их мыслей уже просочились в мозг, принявшись там копошиться как те самые личинки, что сегодняшним утром в автобусе забрали жизнь обычного горожанина. Практически с сомкнутыми веками я рванула дальше, постоянно натыкаясь плечами на их тела, раздувшиеся и разлагающиеся. В некоторых из них растёт нечто чуждое этому миру, и боюсь даже к животам случайно прикоснуться, это убьёт меня моментально.

- Смотри, решать только тебе, но рано или поздно всё закончится, и что тогда? Что у тебя будет к тому моменту? Планы нужно строить, иначе к чему всё?

Коридор сузился, под ногами грязь и сорванная трава. Я поскальзываюсь, качусь по маленькому уклону, падаю чуть не в ноги к телам отца и мамы. Оба они смотрят в разные стороны, но только не на меня.

- В одиночестве нет ничего хорошего, – начала мама, общаясь словно вовсе не со мной. – Что для тебя важнее? Почему ты так хочешь оторваться от семьи, от всех нас? Мы же никогда не сделали тебе больно, всю жизнь заботились и давали максимум, а теперь наша семья – целая страна, целая планета! Разве тебе этого мало?

Я промолчала. В очередной раз не нашла, что ответить. Так было раньше, так, видимо, и останется до скончания веков. Пока я лежала у ног родителей, мне подсунули горсть паразитов. Белые точки перемежались друг с другом, пищали и падали, вползая в почву под нами. И представить невозможно, сколько их уже там.

- Прими их, согласись с нами, и тогда всё наладится, вот увидишь. Что тебе сто́ит с нами согласиться?

А ведь и правда, чего?

Смысл?

…в мире, лишённом звёзд, слишком мало света. В мире, лишённом глаз, света ещё меньше. В мире, лишённом надзирателей, света нет вообще.

В мире, лишённом Богов, есть только люди.

Сами сборы заняли немного, большая же часть времени ушла на подготовку. Я перелопатил тонны общедоступной литературы, по итогу не найдя ничего. Крохи намёков, учитывать это бессмысленно. Вся информация от брата, доставшаяся будто бы по наследству, хранится в психиатрической клинике, куда меня больше не пускают, ведь брат умер в прошлом месяце. Сколько я писал просьб и жалоб – всё впустую, к его дневникам доступ ограничен и не обсуждается. Я долго старался выяснить причину, но главврач пригрозил судом, если продолжу попытки дорваться до записей моего сумасшедшего родственника. Всё окончательно оборвалось, когда прислали письмо без адресанта с неизвестной печатью, суть его ясна с первых строк: «Не лезь. Всё случится само собой, когда придёт время». Подобные угрозы легко принять за шутку или даже издёвку, однако затем вокруг начали происходить слишком подозрительные события, пронизанные словно еле уловимой нитью адекватности. Я видел намёки и крохотные связи, по итогу приведшие к осознанию – они меня ждут, и настала пора выяснить, от чего на самом деле мой брат утратил рассудок.

Помню, как он мучился. Сколько жаловался на беспокойный сон, ночные кошмары, сливавшиеся с реальностью без видимой границы. Он бросил пить, думая, что это поможет, однако фатально ошибся – всё стало ещё хуже. Вышедший из-под искусственного дурмана мозг вступил в связь с чем-то более могущественным и жутким, чем банальная белая горячка. Мой брат из достаточно полного мужчины высох до скелета в считанные полгода, всё это время находившийся в своей одинокой квартире на окраине города как в тюрьме. Жены нет, детей и подавно, он искал ответы в себе, задавая излишнее количество вопросов. Он, как и я, много читал специальных книг, и так же застревал в тупике, пока одним днём не приблизился к осознаю – чтобы достигнуть иного уровня, необходимо нарушить нынешний, более привычный.

Так он и поступил, спутав практически неделю без сна с этим самым сном, и зарезал человека, как ему показалось, посягнувшего на его честь и достоинство. По телевизору репортажи о кровавой расправе на фоне алкогольного бреда, и общественности было наплевать, что на самом деле брат был трезв как стекло уже немалое количество дней. Так странно было затем читать в сети комментарии о его внешнем виде и состоянии: «Обезумевший алкоголик», «сбрендивший тунеядец», «типичный бездомный на окраинах». И это ещё самые приличные описания. Всё подобное не имело отношения к правде, вот только я не стал его защищать. Всё равно случайность уже обернулась фатальным поворотом скудной жизни, суд прошёл, и брата признали невменяемым, отправив в ту самую лечебницу, с которой я открыл настоящую войну после его смерти. Проиграл, однако это ещё не конец, знаю это так же, как и уверен, что на каждой руке у меня по пять пальцев, с ногами та же история.

Писем больше не приходило, а я не стал дожидаться новых. Случайный шёпот в толпе, каракули на исписанных стенах, линии троллейбусных проводов, всё это сплеталось в картины и даже словесные абзацы. Я не искал знаки, они сами меня нашли, постепенно сигналя о готовности ожидающих. Где и когда? Не знал и не знаю до сих пор, готовящийся к долгой дороге в квартире брата, ключи от неё дала его мама, моя тётя, за всё это время так же высохшая эмоционально. Она сильная, она справится, но не могу не беспокоиться. Ради неё и памяти её сына я помчусь на абстрактные песни городских извилин, главное слушать не логику и не себя – они подскажут. Со мной фотография некогда счастливого юноши, спортсмена и почётного работника на производстве, таким я его запомню, что бы ни случилось в ближайшие дни.

Наутро плотно позавтракал, вышел из дома засветло. Город не проснулся, его трамвайные пути трещали от первых составов, практически пустых. Как призрак я забрался в такой и двинулся к автостраде в надежде найти попутную машину. Не предполагал даже, куда еду, а значит, делал всё правильно. Там встретит тот, кто должен, чтобы история продолжилась в правильном русле. Немного пешком под эстакадой, по еле заметной в первом снегу тропинке я приблизился к огромному шоссе, по четыре полосы в каждую сторону. Тут же всё резко отличалось от города, местная суета наводила некоторый необъяснимый ужас. Машины мчались с огромной скоростью одна больше другой, воздушные потоки порой чуть не уносили меня с собой, бредущего слишком близко к ограждению. Добравшись до пятачка без травы, выглядящего лысиной старика для случайной остановки, я поднял руку вперёд. Не знаю, сколько так простоял, но мышцы успели онеметь, и даже если б захотел, не опустил бы конечность.

Он остановился слишком резко, ему настырно сигналили едущие дальше машины. Водитель грузовика сам открыл дверь с пассажирской стороны и высунулся из кабины. Я тут же подскочил поближе, оказавшись лицом у чужих ног, так была высока эта махина на десяти огромных колёсах. Выглядел водила приветливо, буквально солнечно. На улице чуть ниже нуля градусов, а он в лёгкой майке и шортах. Видно мускулистые волосатые руки, левая сплошь покрыта веснушками, как и часть лица с той же стороны. Так давно он работает дальнобойщиком, что солнце оставило на нём подобные отметины, поделив тело на две разные половины, и даже морщин больше там, где звезда провела своим жгучим языком.

- Далеко тебе? – его голос полнился низкими частотами, словно вышедший из огромной металлической трубы. – Я двигаю по этой дороге ещё сотню километров, потом поверну на соседнее шоссе и на север. Тебе подойдёт?

- Да.

Что бы он ни сказал, я бы ответил то же самое. Так должно быть, убеждаю себя, всё это часть плана, составленного не мной, но который обязан соблюдать неукоснительно.

- Что везёшь с собой? – водитель кивнул на мой маленький рюкзак. Видно, тяжёлого в нём нет, однако это не значит, что и запрещённого тоже не имеется. – Ничего такого не тащишь? Мне проблемы не нужны, тут постов развелось много, проверяют всех подряд и особенно подобных мне, – он кивнул в сторону своего груза, тихо дожидающегося продолжения дороги. – Так что? Всё хорошо у тебя в этом плане?

- Да. Только книги и немного еды.

Громадина из плоти и кости хмыкнул про себя и повторно оглядел того, кого собирается взять с собой. Случайный незнакомец, по факту даже не являющийся ему прямым попутчиком. Я как комар на его волосатых плечах – пойду туда, куда и он, пока польза не станет менее очевидной.

- Ладно, запрыгивай.

Он уступил мне место, кряхтя и сдавленно ругаясь по пути обратно за руль. Я ухватился за перила двери, ногу пришлось задрать так высоко, что швы джинсов упёрлись в пах. Оказалось, забраться выйдет не так просто, словно на уроке физкультуры подтягиваюсь. Ещё ступень и я внутри. Захлопнул дверь, тут же меня окружил запах пота, но терпеть можно, я жаловаться не стал. Над нами висит тонкая полоска цветов флага страны, с моего бока детская игрушка, синий зайчик. Потрёпанный донельзя, как и водитель. В этом освещении особо стали видны его морщины, слабо прячущиеся за негустой бородёнкой.

- Одно у меня правило – не курить. Остальное на твоё усмотрение, тем более что всё равно высажу через несколько часов. Ты уж прости, что не смогу довезти куда надо… кстати, куда сам направляешься?

Он задавал вопросы, попутно отделяя нас от обочины и постепенно выходя на трассу. Моментально нас окружило недовольное гудение автомобилей, на что хозяин грузовика ответил тем же. Мы набрали скорость, только тогда я открыл рот.

- Навестить брата.

- Давно не виделись? – водитель мельком зыркнул в мою сторону, стараясь больше концентрироваться всё-таки на дороге. В более уединённой тишине этой кабины стало заметно, как его голос не только глубок и низок, но и трескуч. Либо простужен, либо бесконечно болтает с такими, как я. Или же сам с собой.

- Да. Скучаю по нему, столько всего надо обсудить.

- Семья — это важно, и то верно. Я вот с супругой недавно на даче отдыхал, пока не отправился в этот рейс. Знал же, не стоит браться, а всё равно решил, что деньги лишними не будут. Куда мне эти бумажки? Детей вырастил, отправил по институтам. Учатся оба на бюджете, да и слава Богу. Вот начальник только настоял, а я и повёлся. Кстати сам начальник, вроде, в разводе, видимо вот и глушит скуку работой да других закидывает занятостями. Я ж попросил меня не трогать, пока ноябрь не кончится, а он всё равно сманил, говорит, в два раза больше заплатит, мол груз особо ценный. Посмотрел я внутрь, не сдержал любопытства, каюсь, а там фрукты одни да овощи. Что ценного? У нас что, в стране резко дефицит объявился? Так все сытые ходят. Вон даже глянь на меня, я самый лучший пример!

Пришлось взглянуть на собеседника в ответ, я не сразу понял, что именно этого от меня потребовала ситуация, поэтому даже невольно вздрогнул. Водитель вынул яблоко откуда-то из двери и громко откусил, сок покапал на его одежду, заляпал руки, которые и без того с щелчком отдирались от руля каждый раз, когда приходилось менять передачу.

- Хорошие яблоки, и всё равно ценного в них нет ничего. Ну, кроме железа, хахаха. Благо, у меня на даче яблонька есть своя.

- Да, верно.

Секунды пошли на счёт – он замолк, и я понадеялся, что на этом всё, однако, прожевав, мужчина принялся дальше изливать душу. Благо, моего участия в его монологе он сам не особо ждал и спокойно разбрасывался тирадами ни о чём. Я же вполуха слушал, остро наблюдая за сменяющимися пейзажами. Всё городское, что обычно всплывает в воображении от этого слова, осталось позади. Нас окружил лесок, он быстро превратился в поля, покрытые тонким слоем свежего снега. Он же постепенно таял от поднимающегося солнца, слепящего изо всех сил. От окна пришлось отпрянуть и невольно погрузиться в то, что происходило в кабине.

- Кстати да, на даче с супругой. Вот с соседом поругались, он же каждый раз, когда свой огород поливает, забывает закрутить кран до конца, и потом лужа просачивается через забор и портит цветы моей благоверной. Мне-то, будем честны, на это всё плевать, так жена ругается на меня, и мне приходится ругаться с соседом. Сколько раз ему говорил – ну проверь ты кран дважды, живём же на одной земле, ты и свою портишь и мою попутно. Так кивнёт, пустит слюну и агакнет, а потом всё равно клумбы залиты, да цветы вянут. И вот недавно, когда дачный сезон закрыт, а сосед там, кстати, живёт круглый год, я вижу уже подмёрзшую лужу. Точнее, жена моя заметила и тут же отправила выяснять, на кой чёрт ему понадобилось что-то поливать посреди ноября. Подхожу к его участку, заранее слышу, как на него уже его жена ругается. Я подкрадываюсь как мышка, как мышка размером со слона, хех, и почти прижимаюсь ухом к хиленькому забору. Оказывается, сосед и жёнину клумбу залил, и она тоже понять не может, что он там поливал. Я выглянул из-за заборчика, вижу, он просто глупо кивает и клянётся проверить кран. Дурачок он или что, или нравится ему слушать постоянно ругань, привык он, что ли? Другая его жена, – бывшая через одну назад, он же их пять штук сменил, и все через ругань уходили, – тоже на него вечно ругалась, аж слушать было тошно.

Водитель сделал вдох, до этого момента словно забывший о существовании воздуха и его значимости для жизни человека. Я словил себя на том, что от чего-то изрядно вспотел. В кабине было приемлемо тепло, не душно, но по мне тут и там скакали капельки пота, неприятно скользя по телу и заливаясь в штаны даже через плотный ремень. Я ёрзал как вор, которого вот-вот поймают с поличным.

- Так о чём это… а, точно. По итогу, в общем, пивка с ним вечером дёрнули, и он сказал, что на самом деле он там поливал… ах ты ж придурок!

Меня тряхнуло, я только сейчас понял, что не пристегнулся и как тряпичная кукла полетел зубами на бардачок. Успел выставить руку, та чуть не выгнулась в обратную сторону, я даже от страха заведомо стиснул челюсти, ожидая жуткую боль, но всё обошлось, в том числе и на дороге – нас подрезала легковушка. Или же мой водитель её не заметил и перестроился слишком резко в другую полосу, пока наша не превратилась в ремонтный тупик.

- Смотри, куда едешь! Задавлю же! – крикнул мой попутчик, открыв для этого стекло. Свист ветра и шум других машин съели его слова, а ему этого было явно достаточно. Он сказал, что хотел, всё остальное уже не его проблема. С писком уставшего механизма он закрыл окошко и нервно вздохнул, его больше расстроило, как мне кажется, то, что история прервалась, а не вероятность аварии на шоссе при высокой скорости.

- Да, вот она, дача, получается. А ты что? Дача у тебя есть?

- Нет.

- Не тяжело?

- Наоборот, только легче стало, когда родители продали.

- Понял, а может, брат хотел дачу оставить?

- У нас разные родители.

- А, он тебе двоюродный, прошу прощения, не запомнил.

- Да и я, кажется, не упоминал. – Я понемногу вливался в диалог, совершенно не замечая, как плавно это происходит. Обычно нервничаю и стараюсь как-то ретироваться, даже если нахожусь с собеседником на близком расстоянии.

- Ну так тоже хорошо, хотя бы не один в этом мире. Я вот у родителей единственный был, и как бобыль скитался, пока не женился. У жены семья как раз огромная, туча братьев и сестёр. Повезло, приняли меня, со всеми в хороших отношениях. А что у вас с братом случилось, что давно не виделись? И извини, если лезу не в своё…

- Всё нормально, просто так вышло. – Я вздохнул, сам от себя не ожидая. Соврал, так явно лучше. – Разные жизни у нас, очень разные, так получилось само по себе.

- Не бывает же так! Как само собой? Кто-то первый перестал звонить, справляться о здоровье. Иначе ж как?

- И сам не в курсе, но вот я здесь – еду к нему в гости на попутках.

Водитель дал себе зачем-то время на размышления, откусил от яблока, прожевал и вместе с сердцевиной закинул в рот, громко чавкая.

- Тогда тебе повезло, что именно я встретился. Обычно мы не берём попутчиков, но в тебе что-то есть, захотелось помочь. И такое бывает, ага.

- Верно. Честно говоря, и я будто знал, что именно к вам сяду в машину.

Неказистая, но благодарность, она понравилась тому, кто безвозмездно мчал меня к финалу сомнительного пути, и никто из нас не знал, как вообще этот финал должен и будет выглядеть. Одновременно азарт и некий ужас обуревали душу. Чтобы успокоиться, я схватился за сидение под собой так, чтоб водитель не увидел. Впился ногтями, специально делал себе больно, лишь бы хоть немного отвлечься от мыслей. Неужели и брат боролся с подобным? Или даже худшим по сравнению с тем, что сейчас испытываю я? Полное непонимание, что происходит и что с этим делать, а впереди только неизвестность. Это в нашей крови, только проявилось по-разному. Мы такими родились, такими нас кто-то создал, и уж точно не Бог в привычном понимании.

- Не против радио? Включу, но сделаю тише, ладно?

- Да, конечно.

Я мотнул головой в сторону, со лба тут же полетели мелкие капли. Я поспешил вытереться рукавом, пока водитель настраивался на волны. Быстро заиграло что-то отвлечённое, это помогло немного прийти в себя, до этого у меня будто сердце кололось об кончики рёбер, готовое порваться как старая прохудившаяся ткань.

- Не могу не думать о твоей ситуации, – чуть стыдливо проговорил водитель. – Как это вообще, иметь брата и не общаться? Был бы у меня брат, мы б вообще друг от друга не отлипали.

- Так думают все, кто жили одни. И это нормально, я не обижаюсь и не осуждаю.

- Вероятно. – Мужчина вздохнул, словно моральный груз с его плеч свалился. – Грустно это всё как-то. Вот живёте, взрослеете вместе. Ну или рядом, если уж двоюродный.

- Это правда. В детстве мы были очень близки, часто играли вдвоём. Потом старшие классы, институт и всё, мы даже не знали номера телефонов друг друга, раз в год списываясь в сети, и то по общим семейным делам.

- И потом… мда. Может, помочь чем смогу?

Я не понимал, что толкает этого мужчину погружаться в мою ситуацию. Пусть и поверхностно, но ему хотелось принять участие в нашей жизни и смерти, и этого я, конечно, не мог допустить. Совесть не позволит, воспитание, и поэтому ничего не предложил, только смущённо пожал плечами, он это заметил.

- Могу связаться со штабом, выпросить денёк другой. Хочешь, отвезу тебя в нужную точку? Без пересадок, без других машин. Вот так вместе и доедем, хоть ко двору подвезу, если там позволено знаками.

Я подумал сначала не о тех знаках, что он имел ввиду. Перед глазами мелькнули незримые подсказки и недвижимые силуэты, ждущие моего прибытия между домов, в кустах, в подъездах. Или хотя бы согласия рвануть с ними в другие плоскости существования.

- Нет, спасибо. На это согласиться не могу, но мне приятно, вы хороший человек.

- Ты тоже, поэтому предложил. Ладно, давить не буду, однако у тебя ещё есть время передумать. Через полчаса либо высажу, либо поедем вместе. Добро?

- Договорились.

- Вот и славно.

Водитель просветлел, его совесть явно успокоена, ответственности на нём нет. Это, что уж говорить, облегчает существование нам обоим. Я отвернулся к окну, там солнце разливалось по равнинам, открывшимся после города. Своим горизонтом они сливались с небом, и казалось, что наша машина движет между облаков, порой случайно оказываясь в одном из них. И глядя на эту красоту, я всё равно не смог отвлечься от тьмы, что манила меня, словно она имеет на меня право, бесконечное и необсуждаемое. Стало колоть глаза, я стиснул веки, от горечи свело скулы. Прижал ладонь ко рту, будто только сейчас осознал – мой любимый брат умер, пал жертвой собственного безумия, которое не заслужил, которое является лишь малой честью ещё большего ужаса, не поддающегося человеческому воображению.

Поэтому хочется уже сейчас выпрыгнуть на ходу из машины, лишь бы не утягивать за собой невинных. И если это чувство так резко появилось, значит, пора действовать, не стоит дожидаться их злобного шёпота в ушах. Ощущаю волосками, как невидимые рты прислонились к моим вискам, они вот-вот дадут указания, и надо быть готовым ко всему, нельзя мчаться в неправильном направлении на огромной скорости.

- Я узнаю́ эти дороги, мне нужно выходить. Спасибо вам большое.

- Уже? Ну, что ж, как скажешь, но я пока не вижу мест, чтоб можно было встать.

- В любом ближайшем, не хочу, чтоб вас оштрафовали.

- Чёрт с ним, пусть мой начальник платит, если что не так. Он же говорит, что груз так ценен, значит, и деньги будут. Не переживай.

- Спасибо ещё раз.

- Да на здоровье.

Мы сбавили темп, водитель стал тщательнее приглядываться в дороге, ища свободный пятачок, я же наоборот глаза полностью закрыл, прислушался к этому миру. Звуки и внутренние ощущения подсказали, что скоро мы остановимся, я буквально увидел в темноте сомкнутых век зелёные тропинки, разрезающие тьму и ведущие в сторону. Развилка совсем близко, и всё точно на своих местах, если мы встанем без моей просьбы.

Колёса чуть заскрипели, меня придвинуло вперёд, только намного мягче того раза, когда нас подрезали. Голова закружилась, но терпимо, это предвкушение заиграло на моих костях, заставляя испытывать какие-то болезненные симптомы. Когда два воображаемых отростка срослись в одной светящейся точке, машина и правда остановилась. Я не смог поверить, даже когда открыл глаза. Водитель смотрел на меня с некоторой положительной тоской, губы его что-то шептали, глаза на мокром месте. Хочет пожелать удачи, здоровья моему брату и всё подобное и прочее, а я уже держу руку на дверце, готовый выбраться обратно в изморось.

- Удачи тебе и будь здоров. Берегите себя с братом.

Я кивнул, подумав, что этого окажется достаточно за очевидную услугу, оказанную в полной степени и так скоро. Я ж замёрзнуть не успел, как меня посадили в тепло и докатили до нужного места. Как же странно, что оно оказалось настолько близко к городу в масштабах страны. Брат словно чувствовал это сильнее остальных, будто его метеозависимость имела совершенно иную основу. Наверное, так оно и было, да вот только не поверил бы никто, даже если б брат трубил об этом каждому родственнику, которого вспомнил в моменты самых тяжёлых состояний.

Выбравшись из машины, я ощутил слабость в коленях. Те от расслабленной дороги онемели, не готовые так сразу пуститься в работу. Дверь захлопнулась за моей спиной, грузная махина укатила по своим делам, укутанная в облако выхлопных газов. Тут та же трасса, но кроме меня никого нет, я очутился в суперпозиции между реальностью и тем самым тонким вымыслом, что имеет некоторую власть над той же реальностью, что его обязательно окружает. Тут электрические миазмы проникали сквозь одежду и неприятно щипали кожу, путь стал более очерченным, однако постепенная утрата его таинственности не помогала ощущать себя в своей тарелке. Всё складывалось так, как не должно было каких-то несколько месяцев назад – всего этого не может существовать, мой брат обязан был оказаться обычным пьяницей и убийцей, вот только получается, что его состояние разума наоборот просветлело в заключительные часы перед гибелью. И неужели это обязательная плата за подобные дары – смерть?

Помню всего один отрывок из его дневников, сорвавшийся с сухих губ изрядно отощавшего мужчины. В некоторый из последних дней, когда я к нему приходил в клинику, он повторял одно и то же, смотря мне неотрывно в глаза. Он хотел, чтоб я непременно запомнил конкретные слова и боялся отвлекаться на просьбы не забывать, поэтому выглядел ещё более безумным, чем до всего этого.

«Они всегда были рядом, они направляли наши мысли, а мы всеми силами отрицали их учения… за это они разозлились на нас, спрятались или вовсе покинули наш мир, оставив после себя сотни и тысячи лет разрухи… их места или долгое время пустовали, или были заняты другими – теми, кто вообще не должен был дорваться до правления. Теперь же есть только они, чужаки, вечно желавшие из своих покрытых мхами углов ввергнуть человечество в бесконечное безумие, ведь когда-то это же человечество их заточило в клетки книг и печатей. Их мало, но они есть, тайно плетущие сумасшествие между людьми, и самые, казалось бы, сильные, падают жертвами их действий… лучше бы мы уничтожили их всех без разбора, не оставили камня на камне на их тронах и пьедесталах».

Брата покинули мучения, когда оставили и жизненные силы. Он умер, превратившись практически в скелет, еле обтянутый кожей. Она покрылась струпьями, пролежнями и пигментными пятнами, а ведь ему было всего сорок два года. Его сгубила чувствительность к энергиям, вера в высшие силы, он искал в них спасение, а они даровали ему погибель за то, что когда-то сделали надменные предки. И я ощущаю себя обманутым, ведь явственно понимаю – они заберут и меня, не отпустят, будет ли того стоить знание настоящего устройства мира? Кажется, даже самое жалкое существование в неведении куда более ценное, чем бесконечные муки за прошлые поколения.

Света тут меньше, он намеренно обходит стороной эти тропы. По извилистым равнинам они ползут как гадюки к лесам, спрятанным подальше от любого проявления цивилизации. Я чую ментальный смрад, разложившиеся души тянутся тонкими полосками дыма по этой вытянутой прогалине, ни вправо, ни влево. Лишённые го́лоса, своих личных мыслей, они впитываются в кожу вместе с пара́ми тающего снега, и источник жара не в небе – он внизу. Никакой речи о преисподней, это сама земля проклята теми, кто жил до сотворения самой планеты, но почему-то обосновался по итогу именно здесь. Так виновато ли человечество? Вся наша история говорит о том, что и люди не лучше их.

Ноги не устают, ведь мне помогают идти, держа чуть не за подмышки. Пересекаю речушку, бедолага еле пробивается через камни, скоро совсем замёрзнет, подёрнутая льдом по краям. Она берёт начало с холма, постепенно перерастающего в небольшую гору. Её склоны усеяны блеклыми соснами, по цвету не особо отличающимися от грязного снега под моими ногами. Других следов не вижу, а тут будто кто-то до меня топтался, предварительно вывалявшись в луже. От деревьев так же веет холодом, они как каменные, лишь имитирующие жизнь, стоят как устройство огромного свистка – при малейшем дуновении ветра по округе раздаётся мерзкий отзвук, будто комар залез в ухо до самых барабанных перепонок. И почва будто вибрирует. Она знает, зачем я пришёл, поэтому радуется добровольной жертве.

Тропа упёрлась в пещеру, спрятанную между наиболее толстых стволов. Потолок её достаточно низко, поэтому на нём отражаются лучи, откуда-то прыгнувшие из каменных глубин. Я делаю шаг во тьму, и тут, оказывается, даже не нужен фонарь. Блики от глади встревоженной воды работают как лампа, вижу весь свой путь, казавшийся снаружи очевидной ловушкой, спрятанной в тени. Шагаю вдоль той самой речушки, здесь она более рьяная, плещется со всех своих водяных сил, её так же веселит моё прибытие. Всё, что должно быть мёртвым, здесь обретает движение и некоторое подобие души, а то, что по своей сути обязано отражать развитие, умерщвлено. Всё наоборот, словно кто-то заставляет природу выворачиваться наизнанку. Я пришёл правильно.

После тех слов брата я долго ещё сидел в палате, наблюдая за его поведением. Он выглядел ребёнком в теле мужчины, разум помутился и откатился до далёких инфантильных паттернов. Он смеялся над глупостями и грустил без очевидного повода, между этим его рот действовал сам по себе, выдавая ужасные подробности глубинного состояния подавленного мозга. В один момент он принялся что-то усердно рисовать, явно торопился, выводя каракули и стараясь использовать как можно больше цветов, особенно полюбив на несколько минут синий и фиолетовый. Я же проявил терпение и дождался, что такого хотел изобразить мой брат, и ожидание не стало разочарованием – мне представили вход в параллельное, запретное. Именно по этому тоннелю, тогда впитавшемуся в тонкую бумагу, сейчас шагаю. Везде синеватые отблески, рождаемые речушкой, похожей на взлётную полосу. Тут и там мелькают пурпурные полоски, они растянуты по сводам пещеры, выглядя как путеводные линии и стрелки.

Я ускоряю шаг, стараясь побыстрее выбраться из калейдоскопа, начавшего резать глаза. Почти наугад, вытянув руку вперёд, мчусь сквозь блики, они приобретают звуки, чуть не голоса, будто боятся, что почувствую себя особенно одиноким в этот момент. И вот вываливаюсь на бегу из каменной тюрьмы, она казалась долгим переходом, но при пристальном взгляде назад можно обнаружить, что отсюда виден вход, вот только его вид не тот, что встретился по прибытии. Другие деревья, они привычного зелёного цвета, и ветки тянутся не сосновые – там берёзы, склонившиеся к тропе. На том конце жизни иной мир, или же он таким старается казаться отсюда. Обман и для тех, и для этих, но никакой правды – мы её не заслужили.

Тут луг, высохшая трава желтизной напоминает песок. Я шагаю по той же тропе, что до сих пор вела меня. Ветра нет, будто стою в комнате с закрытыми окнами. Так же тепло, пришлось скинуть куртку и бросить под собой, думаю, лишняя ноша ни к чему. Эхо чьих-то призывов звучат впереди, глухо и сдавленно, словно никому в этом месте нельзя быть громче внутреннего голоса и мыслей, служащих ему основой. Грудью тянет им навстречу, сопротивляться этому я бы не смог даже при желании, поэтому пускаюсь в лёгкий бег. Рюкзак кажется набитым камнями, скидываю и его тоже. Уверен, он больше не понадобится, ведь впереди финал, какой бы он ни был. А там у меня появятся иные ценности, явно отличные от тех, что я накопил за годы пустой жизни.

Отчего-то это место перестало пугать, вместе со страхом улетучилось и удивление от пропавшего ужаса. Я словно всегда принадлежал этим странным просторам, прячущимся за первым слоем зеркал. Думал о своём маленьком успехе, тут же вспомнил и об участи брата. Почему это свело его с ума? Ожидания испортили путь, ведь душа тянулась, а тело застряло в естественной оболочке в виде квартиры. Он понимал, предназначение прячется в других плоскостях, однако до конца не верил своим снам и наваждениям. Эти противоречия погубили его, толкнули на ужасное. Он забрал чужую жизнь, не успев пожертвовать своей ради общего блага. Перепутал сам? Его неправильно наставили? Или же это попросту были другие сущности, не те, что ждут впереди? Брат пытался достичь якобы утраченных знаний, а они попросту не должны были ему достаться. Они принадлежали мне, но где-то не сработал доставщик. Или, может, это стоило разделить на двоих. И правда, слишком это много для одного. Вероятно, и я не достоин этих даров, что вот-вот окажутся у меня взамен последнего вздоха. Надеюсь, своей жертвой смогу искупить ложные убеждения кровного родственника.

Следуя по единственной нити тепла, я выбрался к небольшому скоплению домишек. Одноэтажные бревенчатые строения сгрудились около площади, там торчал кол, в верхушке заострённый так, что само местное солнце концентрирует свои лучи на его кончике. Из хилых труб валил слабый дым, я приготовился к встрече с потусторонними, вероятно, не ожидающими подобного мне в своих владениях, закрытых от лишних наблюдателей. Стоило переступить вполне видимую черту, ограждающую поселение от холмов погибающей травы, как из дверей повалили силуэты. Укутанные в тряпьё так, что видны одни глаза, они принялись сновать вокруг меня, изучая и теребя мою футболку. Пытались и до лица дотянуться, но я машинально уворачивался, боясь длинных острых ногтей на их пальцах с распухшими суставами. Все как один, словно единственного человека размножили, превратив сам его образ в стража.

Они постепенно замедлялись, в том числе и моё сердце постепенно входило в прежние ритмы после испуга, заставившего застыть на месте. Боясь за свою, пока малоценную, жизнь, я прижимал руки к бёдрам, а ноги к друг другу. Закончив с танцами, толпа чуть уплотнилась, встала поближе и прекратила попытки дотянуться до моей бредовой головы. Они ждали кого-то ещё, ждали приказа, позволения, и тут из домика, что у единственного на верхушке торчит красный потрёпанный флаг, вывалило существо. Оно похоже на тех, кто меня взял в телесные тиски, вот только выглядело более старым. Их прародитель, тот, с кого взята в пример внешность – завёрнутый в ещё большее количество самых разных одежд, припорхнул ко мне, его ноги практически не касались земли, маленькие стопы чуть скоблили ногтями по почве.

Перед ним расступились, я уставился в две светящихся точки тюрбана, наглухо закрывшего голову существа. Оно наклонялось в разные стороны, оглядывало меня пристальнее прежнего, словно ища подвох. А я как есть истина, стою перед ним ни говоря и слова, ни правды, ни лжи. Тут оно снимает с себя слои одежды, передо мной проявляется старушка, её лицо сильно изрыто глубочайшими морщинами, как дорогами, испещрившими всю страну от одного края и до другого. Волосы, копна седых паутин, тут же разлетелись вокруг, по пряди на каждый домик, и несколько – вдоль пути, куда до этого тянулась моя тропка. Женщина слилась с природой, корни из её правой руки тут же впитались в землю, волнами заставляя ту колыхаться. Эта дрожь прошла сквозь мои ботинки и щекотливыми вибрациями доползла до мозга. Они сравнивали мои ритмы с тем, кого ждали, и я сам не был до конца уверен, являюсь ли тем самым.

Сомкнул веки в попытке срастить свою ментальность с местными веяниями. К коему лбу тут же прикоснулось что-то холодное и твёрдое, однако глаза остались закрыты. Некая сила пронизывала разум, оплетая извилины и соединяя нейроны новыми способами, до этого во мне не развитыми. Кончики пальцев щекотало, на руках и ногах одновременно, странное приятное чувство родилось и в паху, быстро распространившись на всё тело, будто лизнул батарейку и этот вкус разлился по коже. Я различил шёпот посреди своих ощущений, он призывал ответить, прийти и принять то, что было уготовано мне, вот только почему-то до этого доставшееся моему бедному брату, не справившемуся с высшим заданием.

Старушкин образ прорисовался в темноте слипшихся ресниц, она витала в воздухе и манила пальцами, а за её спиной, казалось, порхали воробьиные крылья без самих птиц. Я открыл глаза, увидев прежнюю картину, только древняя женщина улыбалась в приливе искренней радости, которую невозможно было не разделить. Она убрала палец от моего лба, освободила дорогу и наказала следовать тропе. Молча, без лишних слов и передав частицу тайных знаний через прикосновение. Никогда не бывав в этих краях, однако воображением видел точные его равнины и склоны, горы, степи и оазисы посреди засушливых пустынь. Память давних поколений, когда-то давно точно знавших, как два мира развивались бок о бок. Я поклонился старушке и прошагал по тропе, вновь принявшей меня как своего любимого путника.

Деревня за спиной, она быстро растворилась в поднявшейся дымке. Полупрозрачный туман принялся расстилаться у щиколоток, постепенно расползаясь выше. Или же я спускался в низины, утонувшие в повышенной влажности. Ботинки начали хлюпать, каждый шаг норовил забрать немного больше сил, чем предыдущий. Это топь, она тягуча, однако недостаточно глубока, чтоб заставить остановиться. Я поднимаю ноги выше, следую ровно в том направлении, что задал сам себе. Просто знаю – тропа точно подо мной, она не предаст, и надо верить, большего никто не требует.

Я сильно вздрогнул, когда посреди дымки проявились человеческие очертания. Чуть не запнулся в желании сместиться в сторону, благо это всё-таки не сделал, да и впереди оказалась статуя. Человек стоял смирно, одну руку выставив от себя. Его по колено пожрал туман, по каменной одежде вверх ползли тонкие росточки лишая. Они обвивали глыбу, проникали в её трещины, постепенно разрушая своего носителя. Несколько метров вперёд, и другой постамент встретил на пути к древним божествам. Статуи точно лишены жизни, пусть и не выглядят таковыми. Будто вот-вот дёрнутся, пустившись в смех, ведь я же почти поверил, что они бездушны.

Одна за другой, всё больше и больше. Это настоящее кладбище образов, так сильно отличающихся друг от друга. Женщины и мужчины всех возрастов. Дети от совсем маленьких до подростков, и все встречают меня лицом, или же некогда они пытались уйти от чего-то, что и превратило их в камень. Вижу в застывших руках ножи, далее пистолеты и даже автоматы. Каски, бронежилеты. Воображение дописывает звуки выстрелов, взрывы гранат и грохот военной техники. Я ускоряю шаг, двигаюсь практически вприпрыжку, статуи стали более пластичны, обретшие динамику. Они законсервировались в баталии, направленной неизвестно на кого. Вокруг военных, плотнее остальных закрытых пахучей тёмной порослью, скапливались тощие силуэты, на камнях проступили волдыри и ожоги. Расплавленные лица молили о пощаде или же помощи, так они проведут вечность – с протянутыми руками и жалким выражением полупустых глаз, будто бы вращающихся в редких отблесках с земли. Вода там тонким слоем всё ещё покрывала вязкую почву, порой пуская солнечных зайчиков сквозь загустевшую дымку. Та пусть и стала ниже, однако превратилась в кефир, и запах соответствующий, кислятина оседает на языке, пробравшись вероломно через нос.

В очередной раз вспомнил о брате. Его жизнь, обернувшаяся обманом, не давала покоя, и особенно здесь, в этих землях, куда я должен был прийти вместо него. Кто из нас самозванец на самом деле? Фактически мы не знали, для чего родились, тогда и вины на наших плечах нет, но отчего-то гнусно внутри, душа никак не соединяется с сердцем, они оба воюют с разумом, мечущимся между бредовых идей. Кто поверит, если вернусь? Плевать на скопище знаний, просто не хочется казаться сумасшедшим в глазах родителей и моих, и брата. Уверен, тётя тоже хотела бы знать, что на самом деле случилось с её сыном, но она же не поверит, даже если взглянет в мои глаза, подёрнутые искренними слезами. Всё это, получается, делаю ради себя в первую очередь. Эгоистично ли? Если никому не приношу вреда, тогда всё в порядке.

Что-то сдуло весь туман, до этого сопровождавший будто из конкретной обязанности передо мной. И правда навстречу вырвался единый поток свежего воздуха, забравшего с собой любую вонь. Горизонт прояснился, солнце показалось из-за тяжёлых облаков, осветив тропу. Как я и предполагал, она не позволила ошибиться, и вот теперь стою прямо на ней, в эту секунду готовую прерваться, ведь впереди встретился невысокий холм. На его верхушке оградка, ветвистые металлические конструкции сплетались друг с другом, образуя подобие кустов роз, и даже бутоны, слегка покрасневшие, видны среди смольного, как чугун, материала. Совершаю заключительные шаги к судьбе, заждавшейся своего очередного пайка. За оградкой каменная плита в форме круга, разделённого на полоски как старый календарь – на двенадцать сегментов, каждый плотно исписан иероглифами, я таких не знаю. Не китайский и не японский, вероятно, это прародитель всех мировых языков, потом разделившийся на нации и малые народы.

Оградка передо мной распахнулась сама, я вошёл в её пределы, ловя трепет в груди как от предвкушения долгожданного подарка. Середина круга завибрировала, чуть поднялась над остальными частями и засветилась фиолетовым. Нежные отсветы распространились вокруг как пыльца, переливами и блёстками окружая меня в эту минуту. Весь мир пропал за пределами холма, и вот небеса разошлись, облака пустили сверху нить, точно такую же, протянутую из центра круга. Словно жвачка, растянутая между раскалённым асфальтом и ботинком огромного человека, она соединила две противоположности. Небеса и почва будто приблизились к друг другу, я ощутил себя в небольшой комнате, хотя над головой даже замерцали звёзды далёкого космоса, а из земли распростёрлись призрачные руки, рвущиеся к бесконечности иных планет.

В этой цепи начало прорисовываться титаническое лицо. Сначала образовались глаза – два, четыре, шесть, они равномерно распределились по пространству между мной и небом. Рот, беззубый и бездонный, расположился между двумя их рядами. Язык высунулся наружу, размерами превосходящий самые высокие дома города, он расползся вокруг, шелестя и извиваясь, пуская слюну в таком количестве, что она затопила холмик по самую оградку. Пенящееся море навсегда отрезало меня от пути домой, я расставил руки в стороны, желая поскорее отпустить свою душу во имя чего-то высокого, недоступного для понимания обычному человеческому разуму.

- Их ду Вил редде офф фор Синдер страмози Лор!

Голос раскатом грома заполнил всё оставшееся пространство, своей мощью заставив упасть на колени перед явлением высшего существа. Его части лишь по отдельности могли укладываться в моей голове, сумма же черт божества никак не срасталась перед глазами, то и дело меняя форму, порядок органов на бесконечном лице и их цвет. Я терялся в собственных ощущениях, снова не зная, что делать. Каждое моё слово или движение выглядело бы слишком жалко даже перед мановением ресницы столь могущественного создания, так долго прятавшегося между двух состояний миров.

Я поклонился, не придумав ничего иного. На затылок легло чьё-то прикосновение, я поднял голову, когда узнал в этом нечто родное. И правда – это оказался брат, как корабельный вант вытянулось его тело, добравшееся до меня каким-то образом из глубин пасти божества. Губы затряслись, я узнал в нём того самого человека, что оберегал от бед, когда были совсем мальчишками. Мой старший братик, сильнее всех остальных и умнее на голову, вот он помолодевший, улыбается во все зубы, только лишённый глаз. А нужны ли они ему? Уверен, он знает – это я, поэтому с такой распростёртой душой тянется в мою сторону, приглашает присоединиться в вечности, где всё отвратительное природе, являющееся изобретением людей, больше не работает, его туда попросту не пускают. Моя рука в братских объятиях, он поднимает меня, словно не вешу и грамма. Ноги отрываются от земли и сливаются с гулом из недр неизвестного бога, и это уже не так важно, ведь мы снова вместе. Думаю, я отдал свою жизнь в правильные русла, и больше не стоит меня искать посреди ваших улиц.

Вынужденный застой

Он настоятельно попросил меня оставаться в постели. Ни одного лишнего движения и движения вообще. Он говорил, надо срастись с матрасом спиной, чтоб не забыть, как выглядит потолок. Необходимо помнить все его трещинки, и самые мельчайшие. Больше всего их вокруг люстры, старой, покрытой пылью и пятнышками обвалившейся краски. Даже закрыв глаза я мог водить пальцем перед собой и точно угадывать паутины трещин. Он говорил, что это очень надо для полного понимания происходящего, и я ему верил. Тем более, что он единственный, кто со мной остался.

Его существование неплохо бы поставить под сомнение, но это не сыграет мне на руку. Нам обоим выгодно, чтоб его жизнь была такой же реальной, как моя. Его страх общаться достаточно быстро рассеялся, и вот постепенно я начал слышать сдавленный шёпот из дальнего угла комнаты, у самого потолка, где паук ещё в прошлом месяце сплёл себе огромную сеть. Настолько плотную и прочную, что даже ветер через щели прохудившихся рам окна её не колыхал. Слова было трудно разобрать, так что порой приходилось додумывать, что вообще такое долетает до моих ушей кроме свиста из глубин черепа. Я не делал больше, чем от меня требовалось, будто подписал общий официальный документ, где указаны все мои обязанности и права. Поэтому лежу целыми днями на кровати и смотрю в потолок, краем глаза замечая, что паутина всё растёт и растёт.

Интересно, он сам научился играть или его кто-то натаскал? Думаю, никто так филигранно не водит лапками по своему творению, чтоб комнату обвевала столь нежная музыка. Скрипка, самая ласковая и кроткая, наполняет моё жилище нотами. Они просты, запоминаются с первого прослушивания. Так и должно быть, он говорит, так и должно происходить. Всё своим чередом, не устаёт он повторять, и не стоит бояться. А я, как говорится, «своё уже отбоялся». Раньше думал, что убеждаю себя, однако по итогу страх и правда выветрился из каждой по́ры. Стало проще, и стало пусто. Страх как-то наполнял меня жизнью, и вот ничего не осталось, даже пресловутая злость растворилась, пустив дождевые разводы на мутных окнах. Не ощущаю своего тела, должно быть, потому, что и внутри гуляет эхо голоса, и уже не моего.

- Не двигайся, не шуми, мой милый друг, – вдруг он заговорил громче обычного, – иначе тебя будет сложно любить, но я всё равно постараюсь.

Тоненькие колокольчики. Он понемногу сползает со своего насиженного места, и лишь это приводит паутину в дрожь, отдающуюся щелчками всё той же скрипки. Я смотрю неотрывно, как маленькое тельце, к которому крепятся крайне длинные тонкие ножки, пробует стену на пригодность. Он гладит её, трёт обои. Неужели боится, что упадёт? Он же паук, и любая поверхность должна подчиняться его личным законам физики. И вот ещё один шаг трёх ног, затем и другой троицы. Пучок коротких чёрных волос, как постаревший киви, почти надо мной, на нём тоже копятся трещины потолка, прямо как вокруг люстры. Он закрывает её слабый свет своими ножками, погружая нас обоих в тёплый полумрак, и только из коридора, – единственного пути в мою комнату, – еле-еле добирается тьма, перерастая в синие отблески у двери.

- Как тебя зовут? – захотелось проявить дружелюбие. Несмотря на то, что мы из разных миров, он всё равно питает ко мне нечто похожее на любовь или же сильную дружбу. Как долго он сидел в углу и поедал мух, прилетавших в мою комнату по смертельной ошибке? Наверное, столь же долго, сколько я был приманкой для этих жужжащих ребят, забыв давно о том, чтоб вставать вновь с постели. И как выяснилось потом, мне это и правда больше не нужно. С его слов, конечно. И, само собой, я верю.

- Эс.

- Приятно.

- Мне тоже.

У него чуть скрипучий голос, першит, словно проснулся утром и не прочистил горло, но ничего, не страшно. Главное, чтоб он не покидал меня. Даже если б он со мной и не заговорил никогда, одно его присутствие вселяет верю в сердце, что я кому-то нужен. Единственное, что удерживает перед прыжком, что целенаправленно не даёт встать. Его мотивы не так интересны, сколько его внешность. В пушке прорисовались глаза, светящиеся белые жемчужинки, как звёзды в ясное ночное небо, когда город далеко, и всё, что ты видишь – реально, как и каждая точка в синеве за пределами атмосферы планеты.

- Могу к тебе спуститься? – спросил Эс.

- Да, конечно.

Я отвечал устало, силы давно меня оставили, и даже на эти слова пришлось соскребать с уставших жил по букве, чтоб не обижать моего единственного друга.

Тельце с длинными ножками опустилось на нитке, крепко закреплённой на потолке. Новая паутина идеально сошлась с орнаментами разошедшихся по швам трещин, дополнив общий образ комнаты. Сложно её узнать, если ты когда-то в ней был до всего случившегося. Шкаф закрыт горой одежды, створки не открыть. Стол завален книгами и записками, что я давно не пополняю. Паутины других гостей тут и там, но забытые, тонкие и слишком чувствительные даже к моему еле заметному дыханию. Вся комнатушка будто дышит вместе со мной, если дождаться полного успокоения каждого разряда электричества от моргающей лампочки.

- Вот, я здесь.

Эс прямо надо мной, его лапки свисают до самой постели, при пристальном рассмотрении похожие на бамбук, покрытый мелкими волосками. Я невольно улыбаюсь, ведь чувствую тепло его тела, его дыхание и жар доброй души.

- Спасибо тебе.

Эс на это не ответил, лишь его глазки пробежались по всему мне, приросшему к постели, как он и просил когда-то. Я сделал, как велел друг, от этого спокойнее. Каждое такое задание как новая цель жизни, поэтому хватаюсь за неё как за что-то особо ценное.

- Могу лечь на тебя?

Промолвил Эс так, словно могу отказать. Я в некоторой степени обиделся на его страх, что такой, как он, может быть мною отвергнут. Это же он, тот самый паук, что живёт со мной уже давно, он охраняет меня от мух, он оберегает меня от ужасного, щемящего грудь, одиночества.

- Конечно.

Под ключицы легло пушистое тельце, лапки Эс расслабились, достав до обоих краёв кровати. Жвала друга чуть упираются в мой подбородок, это похоже на дружеский поцелуй, но будто на прощание. Я вижу, как его глазки намокли, и мне стало страшно. Неужели грядёт разлука? Так не хочется его терять.

- Спасибо тебе ещё раз.

Шепнул Эс и вонзился мне в горло, кровь быстро напитала постель, сделав её более тёплой, чем за все последние годы, что я провёл сам по себе, забытый всеми, кем мог быть забыт. Это ему спасибо, на самом деле. Благодаря ему только понял, для чего всё это время не забывал дышать.

Изворот

Их хвастовство ещё имело смысл лет десять назад, когда эта технология взорвала умы обычных зевак. Неудивительно – перемещение на другие планеты солнечной системы по щелчку пальца стоимостью междугороднего переезда. Вот только до сих пор баннеры полнятся полным пересказом их идеи, порядком надоевшей. Всё понимаю, однако даже во сне не смогу забыть: «Вы разбиваетесь на миллиарды отдельных частиц с помощью ионорасщепителя и лучами чёрной дыры уноситесь в сеть второй части нашего аппарата. Оттого они и зовутся Сетями – это многокилометровые ловушки, собирающие ваше тело заново в точном порядке расщепления. Если что-то утратилось, а это не более одного процента информации, допустим, о вашей родинке на спине, то нейросвязки достроят недостатки»

Потом долгие заверения в безопасности процесса, что никто не перепутается в полёте, не ударится об метеор и тому подобное. Всё поймают, ничего не забудут. «Какими были на Земле, такими появитесь и, допустим, на Марсе». Факт, но мне не даёт покоя давнишняя мысль – там возродится моя копия? Или после сотен полётов нейросвязки создадут меня заново, и ничего, кроме памяти, в новом теле не будет? Буду ли это я? Та скребущая мысль, что ночами мешает уснуть – я разум с телом или тело с разумом? Отсюда идёт парадокс этих перемещений, не могу его принять как должное и отпустить, перестать мусолить в голове. Было б проще, если б не работал межпланетным дальнобойщиком, а так приходится два раза в неделю сопровождать грузы от Земли до Венеры и дальше бороздить иные планеты, так мирно вращающиеся вокруг Солнца.

Сегодня как раз такой день – ровно сотая экспедиция с момента моего трудоустройства. Начальник заверил, что на том конце меня ждёт сюрприз. Лучше б надбавку дал, а торт мне не нужен, всё равно не чувствую вкусы после пятьдесят второй отправки. Почему-то решил промолчать и не докладывать. Может, стоило сообщить? Дали бы больничный хотя бы, а так забыл давно, какова тушёная свинина на вкус, поданная с запечённым картофелем. Мама его отлично готовила, а теперь приходится делать вид, что всё, как и прежде, доставляет огромное удовольствие. Однако потеря вкуса — это ещё ничего, ведь парнишка из соседней бригады вернулся на родную планету с проблемами в штанах. Всё списали на стресс и уволили задним числом. Страшно в наше время ругать главные достижения человечества, того и гляди выкинут за пределы их пользования, будешь палками сбивать фрукты с деревьев и мыться в загрязнённых реках.

Вот и шагаю по терминалам, машину мою уже отгрузили, до этого проверяя её так, словно она под печатью «особо ценного груза», а там всего лишь газовые баллоны и несколько костюмов термозащиты от атмосферы Венеры. Вообще могли бы и без меня отправить, но начальник сделал это преимуществом перед другими компаниями. Мы, видите ли, лично сопровождаем грузы, что уменьшает вероятность потери доставки. Разница между нами и ними в нескольких процентах с нашим лидерством, зато затраты больше. По итогу всё равно наплаву, однако могли бы и уменьшить штат. Хотя тогда у меня и работы бы не было…

Мой терминал, отдаю паспорт на проверку и прохожу досмотр. Сканеры выявили опухоль под поясницей, я помахал инструктору, что уже знаю, лишь бы тот не додумался прилюдно сообщать настолько важные новости. Забираю документы, подхожу к огромным окнам, с которых открывается вид на местные Сети и Отправители. Такие есть только в нашей стране и за океаном. Говорят, у другого континента тоже скоро получится построить, но не уверен, что спрос на них особенно изменится. Там будет дешевле. И опаснее. Думаю, всем хочется больше уверенности в здоровье, чем сэкономить тысячу другую кредитов. Просто верю в интеллект современного человечества, не зря мы более трёх тысяч лет от рождения Пророка прожили, перетерпели войны и катаклизмы, верно же?

Встаю в очередь на отправку, на аккаунт выслали отдельный пропуск. По нему меня узнал проводник, выдернул из собравшейся толпы и препроводил в грузовые перевозки. Я отчего-то разволновался, сжав во влажных ладонях поистёршийся пропуск на отправительные объекты, аж лоб вспотел.

- Сюда. Вас отправят рейсом 19101693. – Придерживая меня за плечо, лепетал проводник. – Ваш кэрриер уже в пути, он будет ждать вас на Венере в терминале Р. Там же комиссия примет от вас часть груза, доложит дополнительное, и всё это доставите на Базу А.

- Спасибо.

Я растревожился ещё сильнее, обычно дают инструкции на телефон, а тут личный брифинг. Либо что-то с доставкой, либо всплыла та ситуация с месяц назад, когда я забыл часть груза в шлюзах. Ничего, он не испортился, но один из работяг на восточной стороне планеты не получил вовремя костюм защиты и потерял дневную оплату. Моя компания не узнала, я уверил, что забрал, хотя точно знаю – ошибки быть не может, и что-то действительно при моей личной проверке не попало под отчёт. Груз вины постоянно давил, особенно на пьяную голову, пока через несколько недель я не забыл о произошедшем, и вот оно, кажется, наказание – меня не уволят, но за каждым шагом будут следить пристальнее. Думаю, ещё косяк, даже малейший, и вышвырнут без дополнительного аванса на время поиски другой занятости. Чёрт бы их побрал, нет бы сказать прямо, что случилось, так тянут жилы зачем-то.

Меня оставили одного в новой очереди, взмокшего в рабочей одежде насквозь, пятна проступили в подмышках и на груди, я выглядел как после изнуряющей пробежки, или же вышедший из душа, забывший снять одежду перед этим. Тут народу меньше, очередь текла быстрее, и это наводило на гнусные мысли – для скорости отправлять будут парами? Это не опасно? Наши частицы после расщепителей настолько малы и разрозненны, что не против и перемешаться. Не хочу прилететь с лишним носом или наоборот вообще без него, поэтому невольно тру его пальцами до маленьких кровавых подтёков, а как ещё, скажете, справляться с этим страхом? Меня же сейчас отправят за миллионы километров от Земли через черноту космоса, и присутствие напарника, такого же мелкодисперсного, как и ты, не станет особой моральной помощью. Блин, угостили бы выпивкой вместо торта или что они там приготовили на другом конце?

Подошла моя очередь, и как же не хотелось шагать к отправителям даже при осознании, что рабочее время неумолимо тикает, и меня ждут как водителя, привязанного чипами к машине. Без моего присутствия не пустят дальше, доложат начальству, а он уже сообщит мне, и то лишь по окончании экспедиции, что я увол... не могу больше. Чуть не прыжком отправляю своё тело на ускоряющую дорожку, постепенно ощущая усиливающееся притяжение расщепителей. Они всегда действуют мягко, но каждый раз как первый, и жгучее ощущение в копчике пускай быстро перерастает в лёгкую щекотку, это всё равно не сравнится с секундной болью в голове, словно она вот-вот рванёт, и я забрызжу собой весь тоннель, через который должен был перелететь на Венеру. Забавно бы, наверное, выглядело, если б вместо меня в сети угодили случайные останки, что бы в таком случае собрали Сети? Что бы достроили тогда нейросвязки, будь я на отправке похожий на малиновое варенье больше, чем на человека?

Итак, началось, сначала с меня, как всегда кажется, слетает одежда, и в каждую клетку поступает такая лёгкость, будто во сне тебя поднимает в воздух неведомая сила, и ты можешь летать куда заблагорассудится. Затем же наоборот становишься тяжелее, и так сложно сопротивляться желанию упасть на колени, что строго запрещено правилами перемещения. За ним наступает самый приятный, вот только самый короткий этап отправки – щекотка в паху, и после этого ты на своих глазах, тоже распадающихся, превращаешься в мельчайшую пыль, которую чёрными лучами, ещё более тёмными, чем космос, выкидывают вдаль, говоря, что лишь полупроцентная вероятность нарушит процесс, а это, якобы, практически невозможно. Лучше б не говорили, я ж такой везучий, что однажды стану той самой половинкой процента, что промажет мимо целой планеты и отправится бороздить другие галактики, слившись с вечностью.

Странно, что на некоторое время остаёшься в состоянии наблюдать за перемещением, хотя все органы твои разложились на отдельные составляющие размером с атом. Перед глазами встают пёстрые тоннели, испещрённые тёмными полосками, то сгибающимися, то распрямляющимися в зависимости от положения твоего «тела» в пути. Щелчок в несуществующих ушах, и опять вспышка – это тебя собирают заново Сети, и ощущения, будто волокна мышц на какое-то время явно трутся друг о друга, принося некоторую боль. Всё это и правда можно терпеть, ведь процесс длится не более пары секунд, но мысль с каждым разом укореняется – сколько ещё придётся это пережить за минимальную оплату труда?

Картинка проявляется, я стою в кругу прямо под Сетью, похожей на допотопные ловцы снов, только размером чуть не со стадион. Нас разделяет органическое стекло, пронизанное трубками и датчиками сборки. Десятки детекторов проверяют, насколько целым я добрался на другую планету, и пусть меня убережёт высшая сущность от того, чтобы взглянуть вниз, ведь там до сих пор достраиваются мои нижние конечности. Почему нельзя было наоборот начать с них, чтоб я открыл глаза уже законченным? Так нет, приходится почти минуту стоять в полном осознании и подвешенным за подмышки, что под поясом сейчас месиво из атомов, окутываемое жидкостями для сборки человеческого тела. Вот это и непо-человечески как-то.

Комиссия встретила сразу, как я спустился с постаментов, пройдя несколько арок досмотра и окончательных проверок перед новым этапом экспедиции. Все в белых касках и одетые так строго, словно я нарушил закон и теперь меня и правда отправят дальше солнечной системы в наказание. Я уж было приготовился то ли защищать свою ложную правоту, то ли расплакаться, как один из толпы строгих пиджаков выступил передо мной и протянул руку. Я всеми силами как-то сдержался и не вздрогнул, ведь это был знак пожать выставленную в мою сторону ладонь. Крепкая хватка чуть не выдавила из меня душу. Вроде бы и не забыл, но всё равно не сразу в мозгу всплыли слова начальника: «Тебя ждёт сюрприз на Венере». И вот он, какой бы ни был, сюрприз.

- Поздравляем, это ваша юбилейная доставка! От всей компании благодарим за верность и дарим купон на бесплатное посещение санатория на Марсе. В него включены солнечные ванны и три коктейля с минералами. Если возникнут вопросы – отправляйте их электронным письмом в поддержку. Время ответа зависит от загруженности, и не дублируйте письмо во избежание дальнейших затруднений в функционале поддержки. Спасибо вам!

Рукопожатие набрало силу, левой рукой я принял бумажку с огромной надписью «КУПОН» в ожидании, пока меня отпустят в буквальном и фигуральном смысле. Этот управленец чего-то ждал, я вымученно улыбнулся, и это сработало. Он разжал свою ладонь, освободив меня. Одна из рук тряслась от боли, на ней былым поверх раскрасневшейся кожи отпечатались его пальцы, поэтому пришлось помочь второй, чтоб пристальнее разглядеть подарок. Мда, поездка на Марс, от пыли которого у меня сильная аллергия, я пухну и цветом приближаюсь к поверхности планеты. Это начальник должен был знать, я ж проходил тщательную медкомиссию перед поступлением и до сих пор каждую смену отчитываюсь о чекапе. Или от него не зависело содержание столь ценного дара? Хрен с ними, заберу и сделаю вид, что всем доволен, так не услышу глупых вопросов и просто займусь своей работой.

Передо мной расступились, я, поджав плечи, просочился между коллегией официозно одетых мужчин, выглядящих даже на лицо абсолютно одинаково, и протопал к шлюзам неодушевлённых грузов. Там меня ждал личный транспорт, наполовину опустошённый, как гласило описание сегодняшнего задания. Всё немного и правда упростилось, когда я завалил свою задницу на сидение Венерских транспортёров и запустил двигатель. Гудение расслабило натянутые до предела мышцы, даже костяшки замерли, готовые хрустнуть от любого малейшего движения. Я врубил передачу и начал выезд с территории складов, постепенно выбираясь на длинные трассы, похожие на трубки, только толщиной с целый двор на Земле. Над головой посиневшая атмосфера чужой планеты, никогда по-настоящему не принявшей человечество в его настоящем виде. И пусть, всё равно домом назову маленький городок в Евразии, и ничего более этого не будет подходить под смысл данного слова.

Трасса ускорялась, чтобы тысячекилометровые маршруты не растягивались в долгие недели преодоления расстояний. Меня чуть прижало к сидению, и тут можно расслабиться, ведь управление по большей части за магнитными линиями под моим транспортом. Задремать бы, да неприятное гудение местных систем доставки не позволит, от него и уши слегка вибрируют, давя на сам мозг. За это, конечно, никто доплачивать не собирался, всё списывают на изначальный договор, где я указал, точнее, согласился с предложенной формулировкой, что имею высокий порог сопротивления негативным факторам во время работы. Может, когда-нибудь привыкну и буду спокойно спать в подобные моменты, но пока, полностью раскрыв глаза, пялюсь в бесконечные трассы на поверхности Венеры, разрываемой в поисках полезных ископаемых компаниями с Земли. Интересно, когда солнечная система опустеет, они изобретут более мощные Сети? Что послужило толчком к развитию настолько продвинутых технологий – жажда узнать, что там за пределами нашего уменьшившегося с космическими путешествиями мира, или же бесконечные раскопки новых ценных залежей? Лишь бы людская алчность истончилась быстрее, чем мы достигнем пределов галактики.

Наверное, я всё-таки чуть задремал, дёрнулся в лёгком забытье и вот уже ворота шлюза. За ними меня разгрузят, проверят, всё ли на месте. Затем подпишу с десяток бумаг и пройду дополнительный осмотр. Это к пункту о том, что с нами ничего не пропадёт, ага, потому нам так доверяют, что залезут в каждый карман, в который дотянутся. Ворота шлюза огромные и скрипучие, между створками затесалась оригинально оранжевая пыль Венеры, быстро опавшая на магнитные подушки скоростных магистралей, по одной из таких подъезжаю к пункту безвоздушного пространства, где меня взвесят вместе с транспортом с погрешностью в несколько граммов и подтолкнут дальше. В это время писк магнитных шоссе чуть стихает, но его заменяет гул бесконтактных весов. Всего полминуты, и отпускают к людям, обычно работающим вахтой на этой планете, чтоб не подвергать каждодневным перевозкам по Сетям или магнитам. Заботятся о здоровье местных, ага.

- Здравствуйте, – меня встретил очень уставший юноша, мешки под его глазами практически слились с чёрными волосами, свисшими сальными локонами к бровям. – Пока поставьте подпись здесь и здесь, а я пройдусь по грузу. Это не займёт много времени.

- Как скажешь.

Я выбрался из транспорта, чтоб размяться. Если б хоть педали жал в пути, было б не так плохо, а тут все жилы расслабились до состояния ваты, и я чуть не свалился, когда выпрыгивал из кабины. Держа в руках планшет и на всякий случай в сотый раз перечитывая соглашение и гарантии, я разминался, крутил спиной, нагибался вперёд и назад. Спина хрустит как осенние листья, пора бы сходить к доктору, посещение которого одноразово в год даётся бесплатно. Всего десять минут консультации, но из них выжму всё до каждой секунды и копейки, что подарило начальство.

- Готово, как там дела обстоят?

Я протянул планшет ещё ползающему среди моего груза парню, тот кряхтел и считал практически в полный голос, сверяясь с телефоном и информацией в нём. Его лицо то освещалось синим, то пропадало в тени отсека, наполненного всяким барахлом, в том числе загруженным на прошлом этапе. Не знаю, как на других базах, но на А постоянно какая-то заминка, порой растягивающаяся до нескольких часов. То ли тут вечно одни копуши, то ли дело в грузе и его количестве, кажущемся безмерным всего для одного проверяющего, и то еле цепляющегося за жизнь и готового провалиться в глубокий сон от усталости. Смены тут, уверен, происходят не по Земным часам, а местных заставляют переходить на Венерские сутки. Вряд ли они пашут по несколько месяцев кряду, но более двадцати часов подряд точно батрачат, проверяя одни и те же поставки изо… дня в день?

- Всё, кажется, на месте.

Наконец, заключил проверяющий. Парнишка спрыгнул с грузового отсека и ещё раз пролистал список со своего планшета, на котором уже красовались две мои корявые подписи. Он заполнил оставшуюся информацию и повторно отдал планшет, чтоб заключить бюрократические пункты всей этой перевозки в единое целое. Я, как обычно, ещё раз перечитал от самого начала. Я ждал, так и он подождёт, не хочу как в прошлый раз ошибиться, лучше время потяну, чем попаду в тюрьму за расточительство имущества компании или за что там начальство любит наказывать обычных рабочих?

- Поставьте подписи здесь и…

- Да знаю, сейчас.

Юноша натужно вздохнул, уверен, у него таких поставок перед тем, как он отрубится от усталости на жёстких койках местных общежитий, ещё с десятки, и они вот-вот прибудут в шлюзы, встав в очередь. Будут же гудеть, материться и винить во всём одного конкретного бедолагу, однако это уже не моя забота, я сделаю за себя, что до́лжно, и свалю. Две заключительные подписи появились в договоре экспедиции, тут же галочка и зелёная отметка засветились и в моём телефоне в статусе доставки груза. Такие моменты люблю даже больше окончательного возвращения на Землю, ведь сейчас можно выдохнуть и со спокойной совестью провести в более нежной дремоте путь до Сетей, а вот там уже хрен поспишь, тем более после перемещения на родную планету, от которого голова гудит ещё сутки, ведь в такие короткие сроки нельзя делать перелёты больше одного, но компаниям лучше знать, верно?

Я забрался в опустевший кэрриер, и он как пушинка дёрнулся в воздухе. Мы пересекли безвоздушную проверку и вновь вышли на магнитные трассы. Я наладил автопилот и поставил будильник на десять минут до прибытия, чтоб зайти в расщепители с более чистой головой, не то в процессе точно вырвет. Не хочу, чтоб завтрак вновь оказался в желудке, только что из него вышедший. С моим-то везением нейросвязки точно всё поймут неправильно и вернут содержимое пищевого тракта его законному владельцу.

Всё равно не смог хоть чуть-чуть покемарить, пришлось глазеть на обратный путь, само собой, никак не отличающийся от только что пройденного маршрута. Лишь пейзажи отзеркалены, и гудение магнитных путей тормошат каждый нейрон мозга, заставляя целые извилины набухать и расслабляться лишком быстро, что наводит ужасное головокружение. Если б пришлось вручную управлять, так точно улетел бы с трассы, а тут будто сонный паралич, и пальцы тяжело поднимать, левая часть лица онемела, губы чуть тяжёлые для движений. Кажется, вот-вот пущу слюну, она липкой лентой протянется по рабочей одежде от рта до самых ботинок, и выйду из транспорта как сумасшедший, забывший, как надо выглядеть среди белокасочных людей.

Шлюзы отправного пункта. Я уж было взмолился о том, чтоб их увидеть и поскорее вернуться домой, даже если всей душой ненавижу Сети и всё, что с ними связано. Пулей выскочил из кэрриера и встал в очередь на расщепление. Она оказалась короткой, не прошло и десяти минут, как очутился в подобном кругу, который меня собрал не так давно с нуля по тем частицам, что были пойманы посреди космоса. Приятное покалывание и ожидание превратились в мерзкую вспышку перед закрытыми глазами, нутром я ощутил неладное, но не придал этому особого значения, ведь ловлю подобные состояния каждый раз, когда кто-то даже просто заикается о путешествиях между планетами. Знакомые всполохи и покалывания в теле, я снова пыль, снова мельче любой видимой тучки или пустынного ветерка, и мчусь с Венеры на Землю с такой скоростью, что должен пробить мироздание как нож бумагу. Что-то всё-таки не так, и я брежу как маленький… в первый раз попробовавший…

Будто некто использовал фотовспышку фотоаппарата прямо перед зрачками. Жгучее белое бельмо никак не хотело рассасываться в глазах, и силуэты непозволительно долго, склонившись надо мной, торчали посреди ослепительной белизны. Под затылком вибрирует круг сборки нейросвязок, надо мной Сети Земли, я всегда узнаю их по флагам, распределённым по всей длине огромного аппарата, самого передового в мире, по сути.

- Что с ним?

- Кажется, нейронки пустили обратные алгоритмы два раза, затем словили ошибку и повторили процесс.

- Разве это не должно было привести к правильному результату? Как их устроил итог, а финальный расчёт вообще допустил подобное?

- Надо доложить управлению и руководству рабочего.

- Подожди ты, потом составишь бумаги, сначала дождёмся, пока очнётся.

- Он еле дышит.

- Но дышит же.

- Ну так-то дыхательные пути не задеты, остальные органы так же сохранили полную функциональность. Посмотрите, кардиограмма в норме?

- Вполне, так же и датчики по синапсам не фиксируют отклонений. Он здоров, тогда о чём разговор?

- Номинально – да, с ним всё в порядке, однако вы же видите очевидную проблему, как её решать?

- Пусть решает руководство компании, мы тут не при чём. Он прибыл таким не по нашей вине, может, отправка накосячила?

- Вы же знаете, они не примут на себя ответственность за подобное. Помните случай 1619? Там они наотрез отказались что-либо делать, думаете, тут согласятся? Ну нет.

- Тогда тем более не о чём волноваться. Отправка промолчит, Сети и нейросвязки сработали как надо, рабочий здоров по своей сути, остальное – мелочи. Решим в обязательном порядке, только будьте деликатны при его транспортировке, хорошо?

- Ладно.

Всё это время я делал вид, что до сих пор нахожусь в глубоком забытье, однако каждое их слово вреза́лось в извилины как раскалённый нож в масло, я придирался к формулировкам, пытаясь с закрытыми глазами понять по контексту, что случилось. И с кем? Неужели со мной? Хотя, в какой-то мере это ожидаемо, но будет обидно всё равно, если что-то пропадёт при транспортировке моих атомов от одной планеты к другой.

- Он, кажется, очнулся. Видите, глазницы слишком явно шевелятся? И дыхание участилось.

- Да, вижу. Теперь следите за языком, на кону ваша должность.

- Моя?

- Ну не моя же, кто тут инженер? Ты! Так что будешь отвечать на его вопросы.

- А вы?

- А я прослежу, чтоб всё было в рамках закона со всех сторон.

- Удобно.

- Что?

- Как себя чувствуете? – в этот раз обратились явно ко мне, я нехотя разомкнул веки, надо мной склонились несколько человек. Три в строгих пиджаках, как на Венере, только лица другие, и один, стоящий особняком, в белом халате. В его трясущихся руках планшет, такие обычно у диагностиков, которых редко увидишь в терминалах, обычно они держат свои задницы, протирая дырки в дорогих штанах, посреди густо заставленных аппаратурой кабинетов. Как крысы вечно сидят в полумраке и смотрят, чтоб провода не отходили друг от друга, иначе что? И они не знают, что. – Вы слышите? Можете назвать своё имя, мне нужно для…

- Могу, но не хочу.

Все восемь чужих глаз прилипли к моему телу, скобля по нему сверху вниз и обратно. Я ощутил себя обнажённым, и это желание не удалось побороть. Потянулся руками проверить, застёгнут ли на мне комбинезон, и надет ли он вообще на тело, вдруг, компоненты одежды улетучились в никуда при отправке? Однако вместо того, чтоб ощупать свой живот, я почему-то пальцами уткнулся в копчик. Тут в мозгу вспыхнуло сильное противоречие. Я полностью отдаю себе отчёт, что лежу лицом вверх, иначе как бы ещё видел эти сальные морды с раздутыми банковскими счетами, но движения рук всё равно происходят за спиной. Я подумал, что они так завалились, но ничто не помогло вернуть их на место, и фантомно кажется, что всё-таки тянусь к поясу, однако пальцы так и щекочут пятачок над задницей, где обычно сходится ремень с подсумками.

- Что такое?

Вопрос сверху, его хозяин остался мною не замечен, я больше уделял внимание тому, что не могу совладать с собственными конечностями, словно отзеркаленными в моей голове. Что ни сделаю – всё наоборот, и руки перемешаны местами, словно чужие лапают меня за запрещённые места. Как сбитая программа, я чуть не сошёл с ума с такого, и они просят отвечать на их вопросы в такой момент? Оборзевшие.

- Вы можете встать?

- Не думаю.

- Вам нужна помощь?

- Да.

Меня подхватили. Из восьми рук четырёх человек только две схватили за подмышки и еле как поставили на ноги. Я шатался, силясь совладать с ужасным головокружением, лоб густо залит по́том, я попытался смахнуть его, но пальцы опять упёрлись не туда, в этот раз отвесив мне неплохой подзатыльник. Дыхание сбилось, сердце так сильно ударилось об рёбра, что я чуть не вернулся в горизонтальное положение, но и тут руки, закрытые белым халатом, как-то удержали меня на месте.

- Как себя чувствуете?

- Очень погано, очевидно. Ничего не понимаю.

- Что вы помните перед отправкой?

Ко мне приблизились люди в ослепительно белёсых касках, их глаза прожигали дыры в ожидании ответа. Жду, что они не поверят даже правде, потому что это окажется не в их пользу всё равно. Готовые спорить, они тем не менее терпеливо ждали, пока открою рот.

- Что вступил на круг под Сетью и расщепителями, по ощущениям всё было как обычно.

- Вы дождались отмашки операторов? – в это время инженер уткнулся в свой планшет и принялся проставлять галочки после каждого моего слова. Мне дико захотелось пёрднуть всем им назло и поинтересоваться, отметит ли он и это как мой аргумент?

- Да, всё в установленном порядке. Я делаю это далеко не в первый раз, так что…

- Да, сотый, вижу. А во время самого перелёта что-то новое было среди чувств?

- Например?

- Ну, повышенная боль, явно выходящая за норму?

- Я каждый раз терпел ужасные муки при перелётах, так что не уверен, что в этот раз было что-то из ряда вон выходящее.

На моих словах про муки пиджаки сгрудились поближе, словно их тела отлично препятствуют прохождению звуков. Я мельком огляделся, вокруг нас в этом ангаре прибытия никого, и даже область сетей, на которой всё ещё стою, не светится в ожидании нового путешественника с Марса или Венеры. Они отключили временно экспедиции, а это значит, что я снова попал, вот только в этот раз совсем не ощущаю своей вины. Всё, что бурлит во мне сейчас, это обида. Вместо нормального поздравления за юбилейную отправку и дороги домой на выходные стою тут и строю из себя тестировщика новых переправочных пунктов.

- Запишем повышенную боль?

Инженер спросил уже не меня, кротко оглядев собравшихся в касках. Они переглянулись с друг другом и хором кивнули. Видно, как это согласие далось им тяжело, и словно по внутреннему состоянию это нас на секунду сравняло.

- Вы что-то видели при перемещении?

- Всё как обычно. Вспышки и полосы.

- Слышали?

- Только писк Сетей и расщепителей.

Мужчина в халате всё отметил, подписался и передал по рукам пиджаков свой планшет, они одновременно уставились в его экран, прочитали и поставили каждый свои отметки. Настала моя очередь, я готов подписаться за что угодно, лишь бы отпустили.

- И ваша. О прохождении первичного медосмотра. Затем уже мы…

- Да давай уже сюда!

Я чуть вспылил и тут же пожалел об этом. Конкретно этот инженер, уверен, ни в чём не виноват, но на его плечи явно вешают что-то выпадающее за пределы его обязанностей, поэтому я более спокойно протянул руки к предоставленному планшету… и их не оказалось в привычном месте.

- Что такое?

Я спросил сам себя, или задал вопрос нашему общему создателю, если он есть вообще, гуляющий посреди галактик и мириад звёздных скоплений.

- Разверните его.

Голос за спиной, один из белокасочных со спокойным тоном отдал столь грубый приказ, и инженер, зажав между боком и локтем планшет, схватил меня за плечи и поставил к себе спиной. В глаза мне уставились безжизненные зенки управленцев местных Сетей, и как же они пусты, в них отражаются тысячи заполненных наспех лживых отчётов. Буквально вижу формулировки, бегающие среди их зрачков.

- Я помогу.

Мои пальцы поймали чужое прикосновение, их направили к планшету и прижали к экрану. Сканирование отпечатков позволило поставить отметку об отсутствии претензий с моей стороны, этот отличающийся от остальных писк я узна́ю посреди гула даже самых шумных магнитных дорожек.

- Вот и всё, мы вас проводим в отсек дополнительных обследований. Идёмте.

Пиджаки обступили меня и проследовали дружно в соседнее отделение отправного пункта. Я всё ещё ловил бритым затылком разгорячённое дыхание инженера, он стоял в ожидании одной конкретной микроскопической, но всё-таки трагедии, должной случиться в любой миг, и вот он настал. Я опускаю глаза, наконец-то словив полную связь со своим разумом, размягчённым после трудного перелёта, и не вижу своих рук. Точнее, вижу локти, но они сгибаются в обратную сторону, как и плечи, они теперь больше подаются назад, чем вперёд. Верчу головой в стороны, и правда – ладони мои с вечно влажными пальцами трясутся в районе копчика. Я посмеялся с этой нелепой картины и первой мысли, что теперь задницу будет легче чесать, и со спокойной совестью свалился в глубокий обморок.

***

Лежу на боку, под ним упирается в кости металлическая кушетка, холодная и слишком твёрдая, чтоб приносить телу хоть немного комфорта. Пытаюсь машинально перевернуться, но не выходит из-за ремней, сдерживающих мои бёдра и голени. Руки… я о них вспомнил, они не оказались кошмаром бредовых состояний во время перелёта, так и торчат за спиной, пытающиеся дотянуться друг до друга словно в желании поздороваться. Замечаю халат на фоне белых стен с такими же шкафчиками. В халате человек, это не инженер, он копается в инструментах, натужно ищет что-то конкретное, но никак не может отыскать. Пыхтит и сдавленно ругается, мне б его проблемы.

- Он проснулся.

Хрип за спиной, его хозяин наблюдал за мной всё это время и ждал, пока я очнусь сам. Как милосердно с его стороны дать мне выспаться. Обнять бы его, да не люблю прижиматься задницей к посторонним.

- Отлично.

Халат передо мной отвечал так же хрипло и кратко, не отрываясь от поисков чего-то завалявшегося среди металлических допотопных устройств.

- Да оставь, всё равно в эту графу отчёта никто не взглянет, так что давай закроем осмотр и отправим работягу домой.

- Ладно.

Ко мне повернулся тот, кто до этого будто игнорировал моё существование и не совсем привычное состояние тела. Ему точно неприятно смотреть на меня, поэтому достаточной молодой парень, сильно похожий на проверяющего с Венеры, упорно тупил глаза в пол и ковырял носком обуви дырку между керамической плиткой. Она выглядела только что помытой, неприятный запах хлорки поднимался к носу, заставляя волоски в нём дребезжать как струны древних музыкальных инструментов. И будто всю эту комнату подготовили исключительно для меня одного, и до всего этого она стояла в полном забытьи и вековой пыли. Это придаёт ложное чувство значимости – я первый среди нежелательных, и лично под меня подготовили эту белую коробку, у которой не только пол, но и стены с потолком наглухо закрыты неопрятной плиткой.

- Как ваше самочувствие?

Для проформы спросил юноша, оглядывающийся то и дело на своего, видимо, начальника. Он ждал либо немого одобрения, чтоб продолжать, либо комментария вслух.

- Серьёзно?

- Серьёзно, это важно. Как себя чувствуете?

- Глупо как минимум.

Не знаю даже, с чем сравнить, чтоб для самого себя описать внутренние ощущения. Однажды на озере с меня слетели плавки, и на берег я выбрался голым, лишь выйдя по щиколотку из воды заметил пропажу единственной одежды, что на мне оставалась. Я тогда был мелким, пять лет всего, но стыд запомнил на всю жизнь, и это самое близкое по смыслу, что могу подобрать. С меня будто стянули всё, чтоб выставить идиотом перед целым населением планеты: «Посмотрите на него! Он первый, кому вывернуло руки при перемещении! Вот неудачник. Надо же как угораздило!».

- Испытываете боль? Где конкретно?

- Голова только гудит, дайте таблетку. Любую, белую.

Юноша уже дёрнулся к шкафчикам, как поймал запрет на это действие из-за моей спины. Дико бесило, что не могу видеть их обоих, это как мыться под скрытыми камерами, о наличии которых ты всё-таки в курсе.

- Позже. Кроме головы ничего?

- Вроде нет.

- Тогда мы вам выпишем мази для суставов, чтоб облегчить состояние. Если болевые ощущения отсутствуют, то мы ничего сделать не в праве.

- Вы, может, не заметили, – начал я с таким напором, что смачный сгусток слюны слетел с моих губ и отправился прямо под ноги доходяге в халате. Тот аж отпрыгнул назад, ударившись спиной об высокий медицинский стол. – Но у меня руки назад торчат!

Я показательно, как смог, выгнулся и поднял свои культяпки, тянущиеся вообще не оттуда, откуда должны. Если б был более расторопным, то для пущего эффекта поаплодировал, чтоб уж точно закрепить их внимание.

- Всё дело в том, что на боли вы не жалуетесь. Мы отметили это в отчёте, так же у нас имеется ваша же печать об отказе в претензиях. Так что мази…

- Давайте проверим их функциональность.

Тут у меня на затылке мурашки выскочили, слишком уж резко заговорил старший из медперсонала. Он обошёл меня, и тут я смог его разглядеть – очень высокий и мускулистый, плечи еле влезли в рукава халата, своими полами достающего до колен высоченного мужчины. Он чуть наклонился, чтоб наши линии глаз хотя бы примерно совпали, я уставился в его чёрные зрачки, в которых отражаюсь весь.

- Нам нужно быть с вами честными, что мы и делаем, поэтому ждём, что вы будете честными с нами. Договорились? Сделаем всё по совести и справедливости?

- Да.

Ответ так быстро сорвался с моего языка, что я не успел его поймать, тем более с вывернутыми руками, так бы хоть захлопнул собственную пасть ладонью.

- Вот и отлично, я вас осмотрю, и мы обсудим дальнейшие действия. Добро?

- Да.

Он опять встал на прежнее место, спрятавшись с моего поля зрения. Его прикосновения были грубыми, но недостаточно, чтоб я взвыл от той самой боли, которую они упоминали, и от которой я официально, с печатями, отказался. Он пальцами тыкал меня в сухожилия, сгибал и разгибал локти, при этом очень осмысленно пыхтя и мыча. В его шёпоте прятались известные мне слова, но сложены они были как-то по-дурацки, и невозможно понять, к чему вообще идёт осмотр. Прикосновения в плечах, предплечьях, снова в локтях. Он проверил мои запястья, хотя с ними как раз всё было в порядке, они же крепились к прежним местам, не поменявшись с друг другом.

- Пошевелите пальцами.

- Какими?

- На руках, желательно. Ваши стопы меня не интересуют.

Я подёргал пальцами, и так странно не видеть, а точно ли они функционируют. В голове конечно воображение дорисовывает то, что так хочу претворить в реальность, однако будто обманываю сам себя. Неужели и с собой придётся спорить за то, что на самом деле является правдой?

- Отлично, спасибо. Что ж, как главный врач медицинского отсека сектора Сетей под номером десять в порту три и точке семь, я официально заявляю, что с вашими руками всё в порядке. Они двигаются, как и должны, мышцы не утратили силы, жилы не перекручены, так что мы выпишем мази для суставов и отправим вас домой.

- В смысле, как и должны? Они у меня за спиной!

- Но функционируют они в правильном режиме! Локти под верным углом к плечу, кисти сохранили подвижность, все пальцы отвечают посылаемым задачам, кровоток не нарушен.

- Но они за спиной! Вывернуты в другую сторону!

- Что ж, ходите вы всё равно лицом вперёд, так что видите все предметы, что вам нужно взять или убрать. Вот и делайте как прежде, только спиной. Запомнили – отвернулись – совершили манипуляции и повернулись вновь лицом. Никакой проблемы, вот вам мазь.

Я всё время будто общался с запуганным юношей, ведь только он и его тело, пугающееся от каждого слова наглого врача, мельтешили перед глазами. Чтобы сделать картину более осмысленной, громила обошёл меня вновь и показательно достал из кармана склянку, в ней нечто матовое и бежевое прилипло к стенкам, выглядя как что-то случайно сохранившееся в закромах с прошлого столетия.

- Мажете утром и вечером, и ничего вас беспокоить не будет. Вы быстро привыкнете и вернётесь к прежнему распорядку жизни. Всё наладится, уверяю вас.

Их наглость обрела настолько гигантские размеры, что я буквально утратил дар речи. Поймав эту заминку с идеальным попаданием, главнюк быстро взял со стола из-за спины своего протеже планшет и протянул мне для подписи, словно и сам забыл, что мои руки до сих пор за спиной, и никто, кажется, не собирается этого исправлять. Он быстро смекнул, посмеялся сам с себя и сбежал на своё прежнее место. И там меня повторно посетили недавно появившиеся ощущения – моей рукой поставили печать, и догадываюсь, рядом с каким пунктом: «Болевые ощущения отсутствуют, соответственно жалоб не имеется». С формулировкой не поспоришь, да вот смысл до одичалости скверный.

- Вот и славно, на этом всё, а вы переживали! – его голос тонул в моих размышлениях, то глубоких, то совсем поверхностных. Чем сегодня буду ужинать? Как буду жить с вывернутыми руками? Как-то придётся заново учиться мыться. А кем буду работать, если рычаги управления и рули у кэрриеров всегда перед водителем, а не сзади? И надо маме ещё как-то сообщить. Уверен, она не воспримет это с той же лёгкостью, что местные управляющие.

- Помогите встать.

Щелчок пальца за моей спиной, юноша быстро смекнул, что это сигнал для него, и развязал ремни на моём теле. Затем он помог подняться и бережно, будто собственного брата, придержал, чтоб я не упал сразу после долгого лежания на металлической кушетке. Только при близком рассмотрении заметил в его глазах отчаянное сожаление моей ситуации, но его обязанности и права сильно ограничены. Можно сказать, у нас обоих в какой-то мере связаны руки.

- На следующий осмотр приходите через неделю, – главврач не унимался, следуя за нами по коридорам к выходу из медицинского отсека. В его тоне сквозило самодовольство, ощущение, что между слов вот-вот проступит смех. Что ж, тогда последую его совету и ударю кулаком в то место, где должна быть его грудина, я ж её видел уже. – Адрес и дату продублируем на всякий случай на телефон, ваш руководитель уже проинформирован. Если у вас будут вопросы, то обращайтесь к нему, у него должны быть все инструкции по вашему положению.

- Как скажете.

Оказалось, что шагать с вывернутыми руками крайне сложно, даже если те не болят. Тело постоянно заваливается назад, каждое движение ног неровное и старается слиться с махами своих верхних собратьев, поэтому топаю как давно вымершие пингвины, сильно расставляя стопы друг от друга и раскачиваясь плечами в стороны. Думаю, надо мной смеются. И этот врач, и его неопытный подручный, но оба скрывают, один успешнее, второй почти сдал сам себя. Оттого так гнусно находиться в их присутствии, они же последняя инстанция, что ещё мог использовать, а теперь я на собственном попечении – отказался же от того, чтоб подавать на них в суд и вообще как-то бороться с тем, что они сделали со мной. Всё быстро, каждый взмах отработан, что и не заметишь, как облапошат и выставят на улицу. Уволят? Вероятно, или посадят подальше от остальных в какой-нибудь кабинетик без полного освещения, где буду бумаги перекладывать из одной стопки в другую и не глядя печатать новые документы.

- Вас уже ждёт такси, – прошептал почти на ухо юноша, всё ещё держащий меня за пояс на всякий случай, чтоб я не упал и не сделал вид, что полученная от этого падения травма как-то относится к Сетям и расщепителям. Всё случилось за пределами их портов и ангаров, или я такой родился, теперь же невозможно будет доказать общественности, а их подписанный документ затеряется, когда нужно им, и когда будет им же необходим где-нибудь да всплывёт. – Мы отправим вас домой, ждите указаний руководителя и не забывайте про мазь. Кстати перед ней и после неё нельзя мыться двенадцать часов, иначе получите сильное раздражение на коже. Потеть тоже крайне нежелательно, так что меньше физической активности хотя бы первый месяц.

Меня вывели на солнечный свет из огромного здания, высотой оно могло бы посоревноваться с небоскрёбами даже других стран. Такси ждало в переулке между терминалами и отправным пунктом, вижу впереди оживлённые тротуары и сотни людей, мелькающих в столь малом проёме, что машина еле влезла. Меня поторопили, взяв за обе плеча с разных сторон, и грубо запихнули в бизнес-класс. Его водители обычно не задают вопросов и даже назад не смотрят, чего, конечно же, хотелось медикам, только что выбросившим меня в жизнь как мусор, более не способный функционировать правильно, как все. Это обижало больше, чем их физическое превосходство надо мной, этим они тоже пользовались. Врач махнул водителю, затем меня на высокой скорости прижало к сидению руками, больно сложившимся в узел.

Мы вылетели на огромную трассу, одну из основных в городе. Она пронизывала его как игла свитер, сходясь и расходясь на разных концах, снизу и сверху, разделяя собой несколько уровней с рабочими классами. Я не мог расслабиться, водитель гнал изо всех сил, видимо, получив прямой приказ не тянуть с моим удалением от всего, что вообще связано с перевозками между планетами. Чем дальше я от них, тем спокойнее на душе у руководства, словно мне что-то в дальнейшем помешает вернуться и показаться обычным прохожим в таком виде.

Позади центр с его тонкими высоченными антеннами, взгромоздившимися на такие же тощие небоскрёбы компаний. Они до сих пор борются за то, кто всех ближе к небу пиком своей антенны, некоторые из них болтаются даже на лёгком ветру с такой силой, будто вот-вот треснут и рухнут вниз на тех, кто разрывается от мыслей, чьи бы товары купить – тех или этих? Порой взглянешь на всё это и усомнишься в ценности каждого своего действия и поступка. Подумаешь, кто-то из миллиарда прибыл домой с руками, вывернутыми за спину, это даже погрешностью не назовёшь, несчастным случаем тоже. Это просто произошло, и никто не заметит, как я пропаду со своего рабочего места, потерявшись где-то в толпе подобных мне. У кого в паху проблему, у кого хвост, может, отрос, у кого руки теперь в обратную сторону торчат. Не сто́ит общего внимания.

Затошнило, но не успело вырваться, водитель высадил у самого дома. Двери открылись сами, не пришлось пыхтеть в попытках дотянуться. Только выбрался из машины, как она тут же укатила, оставив меня в выхлопных газах перед подъездом, где вход осуществляется исключительно по отпечатку пальцев жильцов. Я вздохнул, ругнулся про себя, и прошагал в двери. Датчики передо мной. Как и посоветовали, запоминаю, где они находятся, и поворачиваюсь к домофону затылком. Руки точно отзеркалены, вроде в голове двигаю правой влево, а выходит левой вправо. Наощупь нахожу датчик, прижимаю палец и слышу сигнал о запрете на вход. Красный свет пролился на асфальт, первое предупреждение раздалось из динамиков: «У вас осталось две попытки». Меняю руку, надеюсь, на правильную, и с помощью второй удачно попадаю на датчик. Красный сменился на зелёный, я резко обернулся, зная, что время, за которое можно открыть, составляет всего пять секунд. Хотел было заскочить, да забыл, что открывать ведь тоже надо руками. Пока щупал, за что б зацепиться, магниты схватились, и дверь вновь захлопнулась.

- Да что б тебя, через… это самое…

Я знаю, меня слушают, вероятно, и записывают. С тех пор, как запретили мат и наложили за его использование штрафы, я словно лишился своей речевой идентичности. И поругаться нормально не выходит, и выразить радость толком не получается. В итоге застреваешь где-то посередине, когда поиск нужных слов занимает слишком много времени, и вот ты молчишь, пытаясь вспомнить хотя бы похожие на речь звуки.

Настраиваюсь на открытие двери во второй раз, заранее нацеливаюсь пальцами правильной руки, вторую держа наготове, чтоб схватиться и тут же отдалить магнит от магнита. Раз, два, три! Всё делаю молниеносно, не успел зелёный полностью разгореться, как я справился – открыл дверь подъезда. С чувством необъяснимого довольства собой, погрузился в приятную прохладу лестничных пролётов. Лифт, оказалось, не работал, придётся подниматься по лестницам. За наклоном тела ещё труднее следить, когда груз твоих же рук теперь за спиной, от чего наклоняешься вперёд сильнее прежнего. Чуть не собираю носом каждую ступень, лишь бы не завалиться затылком на весь пройденный путь, пусть тот и не слишком большой.

Шаг, малый шаг, затем чуть побольше. Вспотев как после полноценной рабочей смены, я преодолел все этажи до квартиры, где меня ожидает мама. В голове прокручиваю её возможные реакции на случившееся. От очевидного ужаса до радости, у которой нет оснований. Больше готовлюсь, конечно, для себя. Стыдно перед ней, словно в этом исключительно моя вина, и раз мне вывернуло руки таким дурацким способом, значит сам виноват, и самому придётся выкручиваться, изворачиваться, ведь на шею никто не позволил сесть. Мама своей пенсией не делится, а я и не просил никогда, но горизонт планирования с сегодняшнего вечера резко сузился, и придётся через себя переступать порой, чтоб справиться со всем навалившимся. И всё-таки что сказать? Или промолчать, дать ей самой выговориться, а потом и сам найду, что ответить? Вероятно, но так будто перекладываю на неё ответственность и за своё отношение к собственным рукам, маме ли решать, как теперь жить эту жизнь, когда всё стало ровно наоборот?

Поворачиваюсь спиной к двери и тянусь к звонку, пришлось чуть нагнуться, чтоб руки достали. Боль пробила позвоночник, сконцентрировавшись тугим узлом где-то в районе поясницы, эта линия натянутых мускулов дала отстрел и по ногам, я чуть не взвыл, всего лишь пытаясь нажать на дверной звонок. Позорище, и теперь смотреть в глаза мамы как-то не хочется, всё ещё не даю ей знать, что я приехал, стою как идиот в нелепой позе в попытках всего лишь попасть в собственную квартиру, в которой рос всю жизнь. Доверяла бы мама ключ, тогда б, вероятно, всё стало чуть проще, но нет же, я его потеряю ведь, и некто придёт и украдёт все наши вещи. Ага, мой древний компьютер и её коллекцию алюминия в шкафу, да кому они нужны? Блин, как же всё это гнусно. Со злости выгибаюсь сильнее и достаю до треклятого звонка, вдавливая его в паз. Стрёкот надоевшей мелодии раздался и внутри, и снаружи. За дверью послышался быстрый топот, мигом стихший впритык у двери.

- Кто там? – всё равно спросила мама, по факту наблюдая меня через глазок.

- Я.

Скрип замков, стоило их смазать, когда ситуация не заставляла всё делать спиной. Сейчас же всё равно надо будет заняться, только потрачу куда больше времени и сил. Дурак я был, когда простые вещи откладывал на потом, расплачу́сь за это буквальными слезами.

Дверь открывалась бесконечно долго, давая время на подумать обо всём, о чём только возможно. Я был готов даже сбежать по лестницам обратно на улицу, чуть не дёрнулся, подверженный сомнительной идее, но по итогу остался на месте, одолеваемый целыми потоками нахлынувшего от волнения пота. Губы начали лепетать что-то нечленораздельное, а руки за спиной выделывали непонятно что, дёргаясь и стуча друг об друга ладонями, почти аплодисменты. Вот давно знакомые очертания проглядывают между дверью и косяком, на голове полотенце после ванной, плотно запахнутый халат на теле. Меня окружил запах маминого мыла для душа, его аромат появился в этой квартире раньше моего. Мама скромно улыбнулась и протянула ко мне руки для того, чтоб обнять после непродолжительной командировки, а я в абсолютной неловкости так и стоял за порогом, ожидая, что она сама всё заметит, да побыстрее, чтоб не пришлось ничего специально показывать и тут же объяснять.

- Что стоишь, проходи!

Я и забыл, что у мамы плохое зрение, она носит очки постоянно, даже порой засыпает в них, и снимает только когда моется. Поэтому сейчас не могу винить её в невнимательности, она попросту не видит трудности моего физического состояния, оттого не понимает, почему торчу на лестничном пролёте и не решаюсь ступить внутрь. Сама через порог руки не протянет, суеверная, как и моя бабушка, Мир ей Облачный.

- Привет, я… да… хорошо.

Я зашёл в родную квартиру, над нами загустел свет единственной лампочки в прихожей, и ту тоже стоило бы давно заменить, слишком уж она тусклая, и само собой я подумал о том, как это будет непросто. У мамы болят колени, а у меня…

- Как всё прошло? Ты выглядишь усталым.

Мам провела ещё влажной рукой по моей щеке, не сразу по ней попав, она ж настолько плохо видит. Мне её даже жаль, и конечно мысленно я на секунду прикинул, кому из нас хуже. Наверное, сравнивать такое не стоит, даже если ответ кому-то покажется очевидным. Мама также не обратила внимания, что я, всё ещё стоя к ней лицом, без единого градуса поворота телом защёлкнул за собой замок. И до сих пор молчу как немой.

- Случилось что-то?

Не могу это списать на материнскую интуицию, поэтому отчего-то злюсь, что всё-таки придётся сказать вслух. Язык не повинуется, упирается в зубы как может, чуть не выдавливает их наружу. Волнение подступило ещё раз с бо́льшим напором, и ноги подкосились, я невольно дёрнул рукой в сторону, схватившись за курточку. Благо, петелька прочная, ещё отец сам пришивал, и тусклая лампочка впервые сыграла на… руку. Мама так и не замечала, что у меня вывернуты конечности.

- Мама, у меня вывернуты конечности.

Я сообщил это с таким тоном, будто ситуация совершенно повседневная, что удивило и меня самого до бесконечности. Мама вглядывалась в мой рот, произнёсший непонятно что и зачем, и искала в моих глазах объяснения. А что могу сказать, или более точно надо сформулировать? Да куда уж понятнее.

- Мам, в Сетях со мной случился… казус. У меня вывернуты руки и…

- Подожди, за очками схожу.

Она махнула на меня, чтоб я тут же умолк и не мешал искать. Мама ударилась об косяк, заходя в свою комнату, сматерилась, извинилась непонятно перед кем и вернулась с очками на носу, задирая верхнюю губу так, чтоб линзы, сидящие на кончике носа, покрывали всё от скул до бровей.

- Что там у тебя?

- Мам, у меня руки вывернуты назад.

- Покажи.

Я повернулся боком, полностью нет смысла отворачиваться, тем более хочу самолично засечь мамину реакцию. Её мнение важнее тех, кто сегодня пытался меня заткнуть убеждениями, якобы всё в полном порядке, и моя жизнь особо не изменится.

- Ох, сынок, да как же так?

Мама приложила свои нежные ладони к моим плечам, торчащим под неестественным углом, и принялась натужно вздыхать, почти наигранно, что ввело меня в полное исступление. В её словах конечно читается беспокойство, однако никакого удивления нет и в помине. И это странно.

- Понятия не имею, как. Меня отправили в оплачиваемый отпуск до поры до времени. Не знаю, что делать дальше.

- Ну, что тут поделать, – мама изучала мои изувеченные конечности и причитала еле слышно. То ли молитвы, то ли те же матерные ругательства, только тише, ведь явной причины получить штраф в данный момент нет. – Будем жить, я тебя не брошу. Всё наладится, вот увидишь! Проходи, переодевайся, я приготовила твоё любимое жарко́е.

- Хорошо.

Мама уто́пала на кухню, оставив на старом дощатом полу несколько мокрых отпечатков ног. Меня покинул и аромат её мыла, я остался один в прихожей, лампочка моргнула пару раз и щёлкнула, выключившись на несколько секунд. Затем заработала вновь, я же успел каким-то образом скинуть с себя рабочий комбинезон, при этом не сломав руки. Прокрался как вор в свою комнатушку и заперся изнутри так ловко, словно всегда мои верхние конечности торчали из лопаток. Надел кое-как футболку, горбясь и чуть не пуская слезу от собственного бессилия. С шортами вышло чуть проще, хотя надел их задом-наперёд. Пускай, дома не для кого красоваться. Я сходил в ванную, вымыл руки, намеренно избегая собственного отражения в зеркале, и выбрался в коридор, неслышно подойдя ко входу на кухню.

Мама пыхтела над плитой, там с шипением разогревалась пища. До меня добрался запах, но вместо того, чтоб увеличить аппетит, он его только уменьшил, в желудке что-то кольнуло, и мысли о еде улетучились безвозвратно вместе с запахом этой же еды прямо в форточку. Из неё доносились шумы города, который сегодня превратил меня в издевательство над человеческой природой, затем выплюнул, насмешливо делая вид, что я как-то справлюсь сам. Верит в меня или пытается добить? Покажет время, а пока торчу у собственной кухни и не могу ступить внутрь, тут свет намного ярче, да солнце ещё помогает, не успевшее сесть за горизонт. Здесь я предстану во всей своей обновлённой красе! Тут ощущение позора нагрянуло снова, хотя мама сказала, что вроде бы принимает и таким, пообещала, что вместе мы справимся. Не верится, но я обязан, и эта же самая обязанность тычет в самые гнусные мысли – я подвёл свою маму, самолично или по чужой воле, но подвёл.

Тарелки на столе, мой стул на прежнем месте – ближе к окну, я всегда любил, чтоб с улицы через стекло грело естественное тепло. Мама уселась на свой законный стул, спокойно взялась за ложку и приступила к ужину. Я сделал два шага за порог кухни и застрял на уровне с маминым плечом, всё время дёргающимся в движении над тарелкой. Она ела второпях, словно куда-то спешила, а куда ей – пенсия никуда не денется, не опоздает и не придёт раньше, благо с этим у нас всё налажено как никогда хорошо. Вот бы только она была побольше.

- Не стесняйся, ты чего?

Спрашивала мама, не поворачивая ко мне лица и говоря с набитым ртом, что делала в последнее время всё чаще, хотя в детстве за это сильно ругала. Я сделал ещё шаг, в этот раз точно попав в её поле зрения, но остался незамеченным своим единственным живым родителем. Чего хочу от неё? Ещё жалости и ласки? Сам не знаю, вот пытаюсь заставить себя же сесть за стол и просто поесть, в голове примерно представляя, как это буду делать. Я поднял одну руку, вроде до рта сгибается, но придётся поворачивать голову и хлебать, а не класть ложку в рот.

- Пока горячее – садись. Хочу успеть помыть посуду перед передачей в девять вечера. А ты отдыхать ложись, завтра утром начнём делать ремонт в моей спальне.

- Хорошо.

Я, наконец-то, прижал свою задницу к стулу, повернулся к столу боком и взял ложку. Она легко легла между пальцев, что добавило уверенности – я справлюсь с едой, даже если буду помещать её в себя непривычным способом. Глядя в сторону, зачерпнул из тарелки, делая крайне медленные и аккуратные движения, упёрся ложкой в щёку. Тепло содержимого приятно распределилось по коже, а запах, так давно знакомый, забрался в ноздри, всё-таки вызвав желание хоть немного перекусить. Я открыл рот и запустил ложку внутрь, слегка ударил ею об зубы, но не страшно, терпимо. Главное, что ни кусочка не упало ни на пол, ни на стол, ни на шорты. С последним я бы ещё совладал, а первые два пункта вызвали бы сильное мамино недовольство. Не уверен, что она дала бы поблажку за мои руки, заставив убирать самому.

Я положил в рот вторую ложку и, жуя так тщательно, как никогда раньше, подумал о маминых словах. Ремонт? Зачем? И почему? Откуда деньги? Мои доплаты по потере кормильца ещё не пришли, а зарплата была на прошлой неделе, и то уменьшенная ввиду набора новых рабочих, из-за чего мне чуть урезали расписание.

- Мам? Ремонт? – поинтересовался я кротко, прожевав содержимое между зубов.

- Всё верно, хочу обновиться немного, а то слишком устала от обоев, да и пол надоел, он такой старый, что скрипит от каждого шага. А я же такая худенькая! Ладно бы под тобой скрипел, но раз уж от меня, то его давно пора отремонтировать.

- Ну, да. – Я сделал незапланированную заминку, оставив ложку на полпути к тарелке. – А откуда деньги?

Этот вопрос что-то выжег в моей душе, не могу понять его основу. То ли захотелось поиметь с них часть, то ли тоже что-то обновить в своей спальне, не изменившейся с самого рождения, только кровать другая вместо колыбели, а всё остальное сохранилось в первозданном виде спустя почти тридцать лет.

- Мне… – мама тоже будто поперхнулась, для наглядности аккуратно ударив себя по груди, густо закрытой мехом банного халата. – Мне добавили пенсию. И к тому же выслали премию за выслугу лет. Я ж ветеран труда этого города! Даже грамоту вручили, электронную, но всё же, и сделали одноразовую субсидию. Я решила потратить на ремонт. Ты же поможешь?

- Конечно, мам.

- Спасибо, сынок, я знала, что могу рассчитывать на тебя.

Я съел половину тарелки, больше в горло не залезло, хотя в любой другой день попросил бы добавки, а то и не одной даже в страхе получить отказ, ведь еды у нас обычно впритык, распределённой порционно на целый месяц. Мама встала у мойки, плеск воды об кастрюли и сковороду забил мои уши, но я всё равно решился спросить, не слыша самого себя.

- Мам, а когда пришла эта доплата?

Мама вздрогнула, когда я только подал голос, но ничего не ответила. Она молчала до того самого момента, пока не закончила со своей посудой и не направилась забрать мою тарелку, наполовину полную.

- Оставил? Сытый что ли? Ну, ладно, в холодильник положи, а завтра обязательно доешь, не то пропадёт. Ты же знаешь, мясо у нас на вес золота!

- Мам?

Она опять погрузилась в помывку, и до неё не докричишься, хоть во всё горло вопи. Я дождался, пока краны перекроют, но тут мама мигом рванула в коридор, еле успел окликнуть.

- Мам?!

- Что? Не кричи, я ж не глухая! А что соседи подумают?

- Мам… извини. Когда пришла эта субсидия?

- Буквально сегодня утром, я был так рада, что тут же пошла в душ, будто чуть позже ко мне приедут награждать лично. Ой, милый, приятно очень, обо мне позаботились, вспомнили, что я жизнь положила в работу на благо этого города.

- Ага, и правда. Поздравляю, ты заслужила.

- Спасибо большое!

Мама не договорила, второе слово долетело до меня уже из-за стены. Я остался на кухне один, опустивший голову чуть не до стола. Казалось, всем что-то досталось и достаётся до сих пор, за конкретные заслуги или просто так – не важно, пока я сижу в старой кухне старой квартиры и думаю неправильные мысли. Всё как-то… странно. Совпадения толкают на неприятные чувства, и внутри переворачивается отношению к миру. Я не злюсь ни в коем случае, не завидую, просто тоже хочется чего-нибудь, кроме вывернутых рук.

Я еле-еле, но всё-таки закончил с едой, последние ложки уже в горло не лезли, однако я знал, что посреди ночи желудок настырно заурчит, поэтому заставил себя закончить с ужином. Мама в другой комнате спряталась за шумом излишне громкого телевизора, я постеснялся просить её помыть оставшуюся тарелку, поэтому протопал к мойке сам. Запомнил предметы, отзеркалил их в воображении и встал спиной к крану. Нащупал вентили, положил тарелку к сливу, взял губку и выдавил на неё немного моющего средства. Первая капля мимо, выдавил вторую, чуть меньше, чтоб не расходовать зря, и тоже промазал, обе улетели в слив вместе с дурно пахнущей в последнее время водой. Неужели придётся и в подвал дома лазить, чтоб найти причину вони? Управляющая компания же ничего по этому поводу не сделает, предложит затычки на нос поставить, да и дело с концом.

Нацелился, третью порцию моющего нельзя потратить зазря, даже глаза закрыл, молясь непонятно кому, чтоб мама не заметила, что в бутылочке заметно убыло, и нажал пальцами. Благо, на губке теперь немного пены, я растёр её и тщательно помыл тарелку, не зная наверняка, не пропустил ли где жирное пятнышко, лишь бы не начинать это позорище заново. Прошёлся по обеим сторонам, особенно уделив внимание кайме, где обычно засыхают самые трудные для отмывки остатки еды. Вроде бы всё. Прополоскал губку, – мама не любит, когда в подноске для губки остаётся много воды и пены, – убрал на место, выключил кран и повернулся лицом к мойке, чтоб оценить собственную работу. Тарелка аж блестит, я аккуратно сложил её к тем, что вымыла мама, и они не отличаются, а это значит, я справился. Молодец, по сути. Я протёр маленькие капли вокруг мойки и выжал тряпку, ведь заставят же протирать по новой, сделав из этого наказание. В подростковом возрасте ещё мирился – сейчас не могу, внутри съёживается гордость, хоть и выполняю все правила, что заведены старшими в этой квартире.

Кажется, с тарелкой возился больше запланированного. За окном стемнело, из маминой комнаты брезжил бешеный свет, постоянно меняющий направление и цвет. Мама любит портить зрение, не включая верхнюю лампу и оставляя ящик гореть на полную катушку, хотя можно убавить яркость хоть немного для уменьшения контраста. Говорил ей, а она не слушала, и я бросил затею вообще что-то советовать, поэтому про себя лишь беспокоюсь, молча, хоть бы не ослепла совсем, это ж надо будет в одной квартире собрать незрячую и калеку на обе руки! Поэтому торчу в коридоре, слушая, как гремит передача о природе Австралии, давно оставленной людьми. Города пожрали леса, животные забрали посевы и дороги, превратив огромные магистрали в раскрошившийся камень. Я постоял несколько минут и прокрался в свою комнату, утонувшую в густейшей тьме, в этот вечер не пожелав маме спокойной ночи. Что-то останавливало быть хорошим сыном, и это же чувство свербело, водя лезвием по сердцу. Детская обида усиливалась, а причину не могу понять, вот и злюсь по-взрослому, хочется кинуть что-нибудь об стену, именно ту, что отделяет от мамы. Вот бы она услышала и грохот, и меня, вот только уже не надеюсь, бросил давно ещё ребёнком.

Снимаю одежду, заваливаюсь в постель. Забыл опять, что руки за спиной, придавил себе палец. Бедолага хрустнул и принялся гудеть от боли. Я размял косточки и аккуратнее устроился на боку лицом к стене, так словно мир стихает куда сильнее обычного, порой будто вообще прекращая своё шумное существование. Форточка больше не пускает гудки автомобилей, повсеместные заводы родного района относятся с уважением к моему сну и бренчат не так назойливо, как днём. Я закрываю глаза и прокручиваю в голове события дня, кажущегося вымыслом, что растянулся на целый год. Столько всего, столько глупого и невозможного, и всё со мной. А кто я такой, чтоб получить подобное? Знак отличия для дурака, решившего, что его никогда не коснётся настоящая беда. Как проверка, и не уверен, что пройду, но надо попытаться, верно? Как потом мама будет в глаза людям смотреть, если… не хочу об этом. Тем более перед сном. Усталость всё ещё сквозит по мышцам, тут и там пуская мелкие, но вполне ощутимые судороги. Бёдра вибрируют, предплечье ноет от натяжения, не знаю, как его уложить, чтоб оно перестало напрягаться без цели.

Заставляя себя не думать, понемногу ощущаю прибытие сна. Оно начинается с пяток, те будто и не мои, провалились в невесомость, к ним присоединились оставшиеся части ног, потом сердце успокоилось, заставляемое мозгом переживать по поводу и без. Стуки наладились, прекратили отвлекать от думанья о том, чтоб ни о чём не думать. В этот раз сработало, я дёрнулся, поняв, что уснул на секунду, и позволил неге поглотить себя полностью. Помню первые обрывки снов, прибывших из глубин воображения. Там детектив из будущего носится по этажам, ищет преступников, однако ничего не удаётся. Он мечется от лестницы к лестнице и по итогу валится от бессилия на пол. Его сменили гонки, потом животные, в том числе те, которых упомянули в передаче про Австралию. Когда всё смешалось воедино, наступила темнота настоящего сна, наконец-то давшего мне отдых, так давно желаемый.

Пробуждение выглядело привычным, я очнулся ровно в той же позе, что отключился. Лицом упёрся в стену, от неё пахло чем-кисловатым. В этот раз сразу вспомнил про руки, аккуратно одной упёрся о края постели и перевернулся, привстал, ощущая огромную тяжесть в голове, будто при похмелье. Могу потереть только затылок, до лба не получается толком дотянуться. Промассировал себе шею, так стало хоть немного полегче, когда кровь забегала с новой силой. С кухни доносились отзвуки повседневной возни, так непривычно, ведь сегодня я должен был выйти на смену, а вместо этого проснулся лишь к обеденному времени, когда мама обычно начинает свою постоянную непрекращающуюся уборку всей квартиры. Это непросто застать, лишь в случайные выходные, но они участились, и теперь я вовсе погрузился в один сплошной выходной. Привыкнуть бы побыстрее к подобному расписанию, а то гложущее ощущение пропуска работы всю душу выест.

- После умывания садись кушать, я уже заказала все материалы, ближе к середине дня начнём ремонт.

Мама каким-то образом услышала моё пыхтение из коридора, поэтому проследовала своей давней, порядком надоевшей, привычке – кричать из любой части квартиры, как бы далеко я ни был, и потом злиться, если не услышал. Поэтому и мне пришлось выработать в себе привычку – если не понял, то беги на зов, что бы это ни было – мелочь или полноценное задание по дому. Так меньше ругани и ссор, мне же с ней ещё долго жить, здоровье у мамы отменное, если не считать проблем со зрением.

- Хорошо.

Я наспех умылся, забрызгав весь пол водой. Возился слишком долго, вспотел и умылся ещё раз, опять под ногами лужи. Протёр как смог в надежде, что высохнет само. Поспешил на кухню, уже всё накрыто, а мама практически закончила со своим обедом, это значит, у меня от силы полчаса на всё, в том числе на помывку. Я дождался, пока мама доест, помоет и оставит меня одного на кухне. Я как неуклюжее животное принялся буквально жрать, торопясь и роняя еду на пол. Подавился, чихнул, разбрызгал на стол, про себя желая лишь одного – чтоб не услышали и не прибежали проверить, что тут учинил. Ещё жуя, убрал со стола, протёр его, помыл наспех тарелку и оставил с остальными. Застрял на несколько минут у входа на кухню, проверяя, всё ли за собой скрыл. Пятнышко на столе, протёр его пальцем и машинально слизнул остатки вчерашнего жарко́го. И зачем? Всё равно вкуса не чувствую.

Мама встретила курьера, он еле дыша затащил в прихожую огромную коробку с ремонтными материалами. На коробке бумажка, там список. Я приглядывался из кухни, пытаясь вычитать информацию о содержимом, но в полумраке слабой лампы это оказалось слишком трудно.

- Там внизу ещё осталось, – курьер перевёл дух и выпрямился, разминая спину после первого забега на наш этаж, – помогите, пожалуйста.

Он уставился на меня, я же выпучился в его сторону, не зная, что и ответить. Руки мои он точно не видит, я специально спрятался за косяком так, чтобы даже от мамы скрыть уже известное ей увечье. Она же тоже посмотрела на меня с укором и мотнула головой в сторону раскрасневшегося курьера, тот слишком грузно дышал, видимо, привыкший таскать лёгкие бумажки. Тем не менее это не моя проблема.

- Помоги молодому человеку, видишь, он аж хрипит.

- А?

Я не поверил в слова мамы, однако она действительно попросила меня, всё ещё обладателя вывернутых рук, подсобить тому, кому буквально платят за то, чтоб бегал туда-сюда и таскал грузы. В какой-то момент я дёрнулся с места, покрытый уже двумя вопрошающими взглядами, но потом остановился на полушаге, пряча свои конечности в другом помещении.

- Нет, не могу.

- Там правда тяжело, – не унимался курьер. В уголках его рта скопилась вспенившаяся слюна. Она так быстро засыхала и превращалась в белую корку, что меня чуть не стошнило от её вида. Практически рыгнув, я полностью зашёл на кухню, выслушав уже за стенкой окончание наглой просьбы. – Одному не справиться!

Я промолчал, со вспотевшими подмышками ожидая, когда он сам приступит к своим прямым обязанностям и отстанет от меня. Так и вышло, он злобно, напоказ, вздохнул и отправился вниз за остатками. Мама подошла вплотную и смерила недовольным взглядом, точно ожидая, что начну извиняться. А во мне вскипело что-то, я задавил желание просить прощения и уставился на неё в ответ, держа губы плотно сомкнутыми. Отдельно за этим проследил.

- Мне стыдно перед людьми! Помог бы ему, он видишь как запыхался!

- Мам, у меня руки! – я как смог поднял их над головой и потряс.

- Но они же в порядке сами по себе! Что такого, размялся бы, ведь сегодня должен был работать, а вместо этого дома остался!

- У меня, вообще-то, официально оплачиваемый выходной, – обида плотно сконцентрировалась в горле, я поперхнулся, не закончив предложение. Недалеко и до слёз, я собрал всё мужество, что ещё теплилось в закромах гордости, чтоб не ударить в грязь лицом ни перед мамой, ни перед курьером, пыхтящим вновь на лестницах, да так громко, что его слышно и отсюда. – Я согласился тебе подсобить, так в чём проблема?

- Проблема в том, что ты опять ленишься, и… ой, спасибо вам большое, и простите за сына, он сегодня что-то плохо себя чувствует, а так бы обязательно помог!

Я зачем-то выглянул в прихожую, откуда на меня заранее вытаращился донельзя взмокший курьер. Теперь-то чего ждёт? Груз на месте, чаевых не дам, пусть завернёт своё недовольство в клочок и засунет себе в задницу, в этой ситуации я никому и ничем не обязан.

- Да ничего, справился и сам.

Он протёр свои руки одна об другую, что вызвало во мне секундную зависть. Курьер вытащил из кармана терминал и протянул опять же мне для оплаты. Я вновь не сдержал свою реакцию, и вместо того, чтоб послать его куда подальше, лишь молча помотал головой.

- Я оплачу́, я же заказывала!

Вступила мама, нервно порывшись в своей сумочке и выудив старую, со стёршимися надписями, карту. На ней ещё блестели герб города и пометка о том, что её держатель – ветеран труда.

- А, ну да, что это я.

Опять камень в мою сторону, но не дам наглому проходимцу победить. Я вновь сдержал желание выговориться и скрылся на кухне. Так сохраню статус хотя бы для себя, а что там подумает чужой человек – плевать, я его больше никогда в жизни не встречу.

- Спасибо вам большое! – мама разлилась в благодарностях, для неё даже подобные слова непривычны, что немало удивляло. Сколько бы ни старался по дому, сколько бы ни делал маленьких подарков просто так, я не слышал даже чего-то схожего по эмоциональной составляющей.

- Вам спасибо за чаевые, очень щедро с вашей стороны. До свидания.

- До свидания.

Входная дверь слишком громко лязгнула, я вздрогнул, руки тряхнулись за спиной, напряжённые донельзя. Вся ситуация невозможно дурацкая, я скрежетал зубами, издавая отчётливый скрип. Хотелось ударить курьера, хотелось накричать на маму, но кем тогда стану в собственных глазах? Истерик, в моём возрасте это непозволительно, да в любом возрасте подобного нельзя допускать, вот и стою, прячусь от родителя, стараясь быстрее пережевать обиду и злость.

- Ну, что, долго ещё будешь там торчать? Помоги, коробки тяжёлые!

Я сделал вид, что принимаюсь за посылку по собственной воле, а не следуя чьей-то просьбе. Пришлось изловчиться так, как никогда раньше в жизни не делал – изогнулся назад, нащупал ладонями коробку, затем нагнулся вперёд, грудью практически коснувшись колен, и в этой же позе встал, чуть не завалился лицом в пол. Мама всё время молча стояла рядом и терпеливо ждала, пока закончу. Первая поклажа оказалась тяжелее, и чего курьер так ныл? Цену себе набивал, и только. Вновь в груди некое торжество – я справился с тяжёлыми вещами с торчащими сзади руками. Это ли не сто́ит похвалы? Если мама не открывает рта, то похвалю сам себя и про себя, как делал уже долгое время и до всего этого.

- Думаю, сегодня сдерём обои, прочистим подоконник от краски. Завтра приступим к наклейке, хорошо?

Мама спрашивала так, словно моё мнение ей и правда интересно, я же вредничать не стал и кивнул в полном согласии, которого никто не ждал. Кровать уже в стороне, я принялся отодвигать шкаф, это оказалось проще, чем думал. Он легко заскользил по полу, я поставил его в середине комнаты, чтоб нигде не мешал при переклейке обоев. Потом отодвинул в общий коридор маленький мамин коврик, что давно пора выкинуть, а не таскать туда-сюда непонятно зачем. Сама мама в это время занялась распаковкой, она небрежно проводила затупившимся ножом по граням коробки, та неприятно трещала, будто сделана не из картона, а пенопласта, не желая до самого конца раскрываться. Закончив с мерзкими звуками, мама вынула несколько рулонов. Обои, признаться, просто дрянь. Какие-то полупрозрачные и цвет удивительно противный, ну да пусть, не мне жить среди них.

- Я начну сдирать с этой стороны, а ты – с той.

- Ладно.

Мама вручила шпатель и зачем-то за руку проводила к той стене, на которую и без того указала пальцем.

- Сегодня надо успеть снять всё, не хочу затягивать с ремонтом. Ты же знаешь, отца я любила, но вот терпеть его медлительность попросту никак не могла, и каждый ремонт у нас случались ссоры. Давай с тобой не будем повторять этих ошибок и управимся за кратчайший срок, хорошо?

- Давай.

- Умница, сынок, я всегда могу на тебя положиться.

Мама провела по моей щеке пальцами, потрепала и тут же рванула к своей стене остервенело сдирать обои. Маленькие кусочки летали из стороны в сторону, а это значит, что надо поторопиться. Негласное соревнование, нельзя закончить позже мамы, поэтому приступаю к работе, всё ещё глядя, как работает моя напарница. Стараюсь не задумываться ни о чём, кроме обоев. Они такие старые, хрустят с каждым прикосновением, под ногами постепенно копятся кучки пожелтевшей плотной бумаги. Я закончил со всей стеной от пола до уровня моих плеч, а вот выше руки не поднимаются. Кажется, я влип.

- Что такое, устал?

Мама резко обратила на меня внимание, небось, мысли прочитала, я слишком громко думал. Её проницательность время от времени пугала сильнее её злобно-пассивного тона, и это с детства и до сих пор заставляет сердце пропустить удар другой, чтоб по всему телу пробежался мерзкий холодок.

- Нет, просто руки выше не поднять.

- Ага, верно. – Мама оценила меня как бы со стороны и предложила самому догадаться, что нам делать дальше как бригаде из двух человек, где на самом деле есть здоровый лидер, но обязанности распределяются ровно пополам без каких-либо поблажек. – Что будем с этим делать?

- Я возьму оставшиеся две стены, зачищу низы, тебе надо будет закончить за мной верхушки. – Предложил я так, словно меня в кой-то веки послушают, слишком уверенно как-то, наивно.

- Не дотянусь же, роста не хватит! А на стремянку не полезу – страшно!

- Иначе не знаю даже, как поступить.

- Давай ты со стремянкой поработаешь, я если что подержу.

- Ладно.

Мама нехотя сходила за стремянкой в прихожую, та пряталась за шкафом и пылилась несколько десятилетий, столько же исполняется и ремонту этой комнаты. Ладно хоть мама бросила курить, и запах дешёвых сигарет выветрился их этих стен пару лет назад. Вот стремянка передо мной, поворачиваюсь к ней спиной и, держась за каждую ступеньку двумя трясущимися руками, медленно взбираюсь наверх. А потолки высокие, голова даже вскружилась, когда достиг верхушки, и теперь смотрю перед собой на маму, та выглядит такой маленькой, словно между нами метров пять. По ощущениям же именно так, и коленки трусятся, словно я впервые дал согласие на перемещение путём Сетей и расщепителей.

- Справишься? – спросила мама, держа стремянку снизу.

- Думаю, да. Вроде до потолка достаю.

- Вот и славно.

Тут же мама приступила к своей стене, от которой практически ничего не осталось, все обои содраны. Я же попытался работать на собственном участке, от моего волнения начала качаться и стремянка, норовя заставить дыхание задержаться от ужаса. Если полечу вниз, то неизбежно приложусь головой, ведь руки будут сзади, а если на спину попробую упасть, то непременно сломаю запястье, ведь не увижу, когда будет пора сгруппироваться. Вот и высчитываю каждый миллиметр обоев, чтоб не делать лишних движений и не рисковать целостностью своей шеи. По чуть-чуть доделываю, оборачиваюсь наполовину, вижу, что не осталось случайных клочков, и с заледеневшим сердцем спускаюсь. Там меня уже ждёт мама, вытирая лоб от пота.

- Справился, молодец. А всего-то и стоило, что попросту начать без пререканий, да?

- Ага.

На этом наши споры закончились, я в очередной раз убедился, что стоит проявить одновременно нарочитую взрослось и терпение, как от меня буквально отстанут. К концу дня мы закончили с обоями, мама собрала несколько мешков мусора, я выкинул их в подъезде в специальные отсеки, ведущие под дом и дальше на сортировочные пункты. Солнце практически село, а мы подоконник отскоблили. Мама похвалила в этот раз полноценно – словами и лёгким прикосновением к вывернутым рукам. Этого хватило, чтоб у меня чуть слёзы не хлынули, я сделал вид, что заметил на полу остатки обоев и отвернулся, копошась под батареей. Мама или всё поняла, или просто отправилась на кухню разогревать нам ужин. Мы вместе поели, никто никого не торопил. Меня не заставили мыть посуду, позволили отправиться в душ и затем в свою комнату. Кажется, у меня получилось то, что не удавалось многие годы – вызвать гордость у мамы, тем более в таком незавидном физическом положении, как моё. Сегодня я молодец куда больше, чем обычно.

Следующие две недели мы провели в крайне тесном сотрудничестве в работе над маминой комнатой. Конечно, не обошлось без маленьких ссор, споров и обид, но мы справились. Подружились даже в какой-то мере прочнее прежнего, пусть и ругались чаще обычного. Что-то сплотило нас в этом ремонте, и сплотило навсегда. Не помню, чтоб когда-то нечто подобное испытывал – мне с мамой комфортно, я стал больше её понимать, стал увереннее и более правильно разбираться в её характере, настроениях и перестал ошибаться на мелочах, заслуживая наказания. Всё осталось в прошлом, мы закончили со стенами и подоконником, стали смотреть передачи вдвоём по вечерам, про ту же Австралию. Оказалось, это очень интересно, и я зря считал это чем-то вроде занятия для скучных стариков. Мама как видела обезьян на экране, так каждый раз говорила, что это я, и мы смеялись оба. Вроде.

Понемногу подходил срок моего оплачиваемого отпуска, я и не заметил, как дома быстро пролетело время, когда ты, кажется, занят, но всё равно минуты совершенно стираются, становятся ощутимыми исключительно часы, да и те слипаются в дни, практически неотличимые друг от друга. И это течение только усиливается тем фактом, что из квартиры я вообще не выходил. Удалось убедить маму, что таким видом не стоит пугать людей, она, скрипя зубами, согласилась, но заверила, что это не навсегда. Я кивнул в моменте, понимая, что довольно скоро придётся сдержать собственное обещание и всё-таки выбраться на улицу с вывернутыми назад руками.

На телефоне пиликнуло сообщение от руководителя, якобы надо пройти дополнительное обследование, зачем-то в конце письма красовалась приписка «на предмет улучшений». Они правда считают, что мои руки могли сами собой перерасти обратно вперёд? Дурачьё, и как сохранили свои должности при такой логике? Удивляться, видимо, никогда не прекращу, поэтому готовлюсь отправиться в больницу, строго ту же, что меня выписала как дееспособного почти месяц назад. Ну конечно, не дай Создатель узнать, что по их вине я теперь как экскаватор могу функционировать, вот и прячут до последнего. Хотя, думаю, если опять предложат денег, пусть даже чуть меньше обычной зарплаты и недавней подачки, то соглашусь оставаться дома хоть до скончания времён, уж больно привык делать всякое по быту. Научился справляться со всем и так лень опять всё менять, мозг уже не тот, он тарахтит, когда запихиваю в него новую информацию и алгоритмы. Неприятно, словно извилины с треском расходятся, когда надо что-то выучить.

Опять вызвали такси, в этот раз ещё выше классом, и вот перед моим домом красуется чёрный высокий автомобиль. Не увидели б соседи и не начали заваливать маму вопросами, ведь мою спину точно кто-нибудь любопытный рассмотрел из своего окна. Тунеядец, который в будний день ничем не может себя занять, кроме как следить, что там происходит во дворе. Я чуть не прыжком залетел в такси, оно тут же рвануло в центр. Пробки почти не ощущались, нас даже иной раз пропускали по выделенной полосе, которая отчего-то более ровная и гладкая, чем остальные части автострады, рассекающей несколько районов на конкретные регионы по уровню достатка. Я глазел на чужие дома, представлял, как там люди живут. Потолки ещё выше наших, комнаты больше и их число тоже. Что можно раскладывать в таком количестве, чтоб заполнить столь много пространства? Бесятся, вот и покупают сразу побольше, лишь бы не оказаться в тесноте.

Больница выглядит как слишком огромный морг. Окна маленькие, вообще не для людей, из них еле выветривается этот с детства знакомый запах, и больше ничем не могут послужить. Я выпрыгнул из такси, протопал к лестницам, на верхушке которых меня уже ждали. Худосочная девушка в халате, я заметил сразу отсутствие бейджика на её плоской груди, потому что у её напарника он был, огромный, невозможно не заметить. Я пытался вчитываться, пока поднимался, поэтому не сразу заметил, что это тот же врач, что меня собственными руками выписал, когда я попал сюда после инцидента. Лицо его кажется незнакомым, но это самообман, точно он, и мурашки сразу бегают по предплечьям. Протираю их, пытаясь скрыть подступившее волнение, благо, со спрятанными за спиной культями сделать это чуть проще. Надо же, плюс нашёл, молодец какой, а?

- Здравствуйте, – первой начала девушка, а мне ещё оставалось несколько ступеней до них. – Идите за нами.

Доктор молчал, лишь постоянно елозил по мне глазами, пытаясь хоть за что-то зацепиться. Осудить хочет, пошутить надо мной? Знаю я такой взгляд, от такого добра не жди, а я сегодня готов спорить и ругаться. Мало ли что они там придумали за белёсыми стенами своими просветлёнными умами. Опять чушь какую-нибудь, надо бы сразу их пресекать, как услышу что-то подозрительное, ведь так и отправят домой с голой задницей. Буквально, и комбинезон заберут, в котором приехал. Я ж специально, чтоб показать, сотрудником какой компании являюсь, и за мной профсоюз. Надеюсь.

Мы прошли в вестибюль, резко отличающийся от того проулка, которым отсюда выперли в прошлый раз. На ресепшене мне кивнули, в коридоре ещё раз поприветствовали, будто вся клиника в курсе, кто я и почему вообще оказался здесь. Хотя практически сразу понятно, в чём причина моего визита, пусть и не первого. Меня проводили к дальнему кабинету, у его входа даже коврик имеется, а на двери, на матовом толстом стекле, гордо красуются позолоченные инициалы доктора с иностранной фамилией. Они не те же, что у дуболома за моей спиной, а это значит, что меня примет кто-то рангом выше подобных неучей. Может, сам главврач? Хорошо бы, так миную ненужные ступени перед тем, как донесу правду от начала и до конца. Он умный человек, должен им быть, и он поймёт меня сразу, как увидит.

- Вас ждут, проходите, – девушка говорила за двоих, второй только недовольно пыхтел, видимо, ему уже прилетело за прошлую выходку. Сейчас осталось доказать, что ему вообще не место среди белых халатов. Ещё и имя на груди носит так гордо, словно заслужил. Тьфу, позорище. – Мы останемся ждать здесь.

- Ага.

Мне так сильно не терпелось проникнуть в кабинет, что это наоборот отбивало желание пройти. Парадокс, но именно так. Я вдохнул поглубже, расправил на спине комбинезон и причесал затылок пальцами, затем только притронулся к ручке, повернувшись боком к двери.

- Постучитесь хоть!

Доктор уселся за мной на скамью, пристально наблюдая за каждым движением. В этот раз он прав, неприятно признаюсь себе, этикет же не отменяли ни для кого, и даже для такого, как я. Поэтому сделал два кротких стука по стеклу, над моей головой загорелся зелёный, пустив внутрь, где я закрылся за собой. Тут белизна ещё более утрированная, буквально слепящая. Я зажмурился, сквозь тонкие щели пытаясь разглядеть окружение. За спиной силуэта прямо напротив огромное окно чуть не во всю стену. В него палит, как по заказу свыше, отдельный луч солнца, отражающийся от содержимого помещения. Блестит всё, от идеально гладкого паркета до потолка, на котором тонкими полосками распласталось дополнительное освещение. Столик справа, за ним диван, который выглядит даже мягким, представляю, каково это действительно в нём оказаться. Слева громадный стеллаж с бессчётным количеством книг, что только дополнительно уверяет – я на приёме у крайне интеллектуального человека, и надо бы хоть немного соответствовать.

- Добрый день! – икнул я в белизну, всё ещё силясь привыкнуть к местной яркости. Для выказывания особой степени уважения протянул в сторону силуэта руку, чтоб пожать её. С утра тщательно вымыл строительную грязь из-под ногтей, лишь бы не выглядеть варваром среди местных. – Рад вас сидеть.

- По этикету женщинам первыми руки не протягивают, вы не знали?

Я до окоченения оторопел, так и остался стоять боком с выгнутой вперёд конечностью, не зная, что и ответить. Как оказалось, она права, и какими бы ни были чистыми мои ладони, не стоит их вот так беспардонно совать куда не попадя.

- Извините, волнуюсь просто.

- Присаживайтесь.

Я на секунду дёрнулся к дивану, уж больно моя задница о нём размечталась, но затем заметил скромный стульчик прямо перед величественным столом этой женщины, чей голос настолько сух и одновременно полнится уверенностью, что у меня в паху всё тут же сжимается. Давно такого не испытывал, теряюсь в ощущениях, приятно ли это вообще или только портит настрой?

- Спасибо.

Я старался казаться воспитанным и учтивым. По факту таковым и был, но всё равно что-то могло ускользнуть в общении при таком накале. Вряд ли допущу мат или совсем уж просторечные слова, тем не менее вдвойне слежу, что готово выпасть из моего рта. А я зубы почистил, прежде чем приехать? Не помню, вот бы дыхнуть в ладонь и проверить, да незаметно это сделать не выйдет.

- Какой у вас вопрос?

Я опять растерялся, это же они меня вызвали, а не я напросился на приём в кабинеты размером больше всей моей с мамой квартиры. Я поёрзал на стуле, нащупав более прочное положение, от этого и настрой крепче, когда уверенно сидишь на месте, такое можно защищать с большим напором.

- Чуть меньше месяца назад я выполнял заказ своей компании, и…

- Название?

- Эм, джереник джен…

- Ага, вижу из досье, продолжайте.

Я оговорился, от этого одна конкретная капля пота нагло прокатилась по лицу и застыла ровно на подбородке. Не смахнуть, не сдуть, и сижу как дурак, надеясь, что не заметят. И всё ещё не вижу её лица, спрятанного в единственной полоске тени во всём кабинете, слишком уж сильный контраст по отношению с окном, оно как дверь прямо на поверхность звезды.

- Заказ, да. И на обратном пути, когда уже разгрузился на Венере…

- Как вы попали на Венеру?

- Ну, как? Как и все – расщепители и Сети.

- Какой компании?

Тут я вообще чуть не умер.

- А они разные бывают?

Чуть не хлопнул себя по голове за то, что задал вопрос вслух. Кажется, я себя выдал, пусть и правда не знал, что Сети могут кому-то ещё принадлежать, кроме как администрации города.

- Да, разные. Четыре филиала. Какой хотя бы номер ангара был?

- Не помню.

Она грузно вздохнула и погрузилась в досье на своём планшете. Её голова моталась, будто читает по целой строке в секунду, от чего похожа на сбрендившего робота.

- Ладно, вижу. Дальше?

- Ага, ну, и на обратном пути пользуюсь тем же расщепителем, только на Землю прилетаю вот таким.

- Каким?

- Таким.

Я поднимаю руки как могу, болтаю ими, стараясь глядеть ровно в тот участок головы главврача, где должны быть глаза. Немая сцена, по ощущениям, затягивалась, и я по своей воле, не дождавшись ни одного комментария, опускаю конечности на прежний уровень. Зачесалась поясница, я утолил зуд, так просто это совершить, когда пальцы закрыты от посторонних взглядов.

- Ясно, и по какому вы вопросу?

- Что делать дальше?

Она мельком глянула в планшет, постепенно черты её лица начали проясняться. Тощий нос, очень длинный и острый, кончиком касался тонких губ, уверен, об них можно порезаться по неосторожности. Глаза совсем маленькие, прячутся под кустистыми бровями, те чуть не срастаются друг с другом. Подбородок тоже как открывашка консервная, хоть бутылку пива подставляй. Всё в сумме наводит страх, необъяснимый какой-то, хотя с виду обычная женщина, я таких в позднее время по барам встречал десятки.

- Вам выплатили пособие?

- Да.

- Тогда что ещё?

- Эм, мне пришло сообщение, что надо пройти обследование.

- Встаньте.

Я встал.

- Повернитесь.

Я повернулся.

- Сядьте.

Я сел.

- Ухудшений нет?

- Нет, они работают как бы, но за спиной…

- Улучшений?

- Тоже нет, они всё ещё за…

- Помечу, что изменений за, как вы выразились, чуть меньше месяца, нет. Соответственно результаты прошлого осмотра остаются действующими. Вам выпишут мазь, получите на ресепшене после росписи об осмотре.

- Ладно.

Десять секунд, я специально про себя посчитал, пытаясь понять, в какой момент будет менее неуважительно вести диалог дальше.

- Что-то ещё?

Она забыла посмотреть на меня, вернувшись к делам, которые вела до моего прихода. Тело моё уже будто вышло из кабинета, и вот сижу в виде оживших остатков собственного запаха, случайно застрявшего на пятачке чужой собственности.

- Выплаты? – я случайно добавил вопросительный тон.

- Выплаты?

- Выплаты, да.

- Всё к вашему руководству. При осмотре, повторюсь, никаких изменений не выявлено, поэтому прошлые результаты в силе.

- Но руки же не оттуда…

- Вы поставили подпись об отсутствии жалоб?

- Да, но…

- Собственноручно?

- Как бы да.

- Как бы?

Я вспомнил, что нужно быть увереннее. Иначе сожрут, верно ведь?

- Да, я поставил подпись сам!

- Тогда оставшиеся вопросы к вашему руководству, отчёт ему направлю. Напомните, как ваша компания называется?

- Дженерик…

- Ага, вижу. Вы свободны.

- До свидания.

- До свидания.

Я попрощался задолго прежде, чем вышел из кабинета. Потом только осознал, что тут больше делать нечего, поэтому пулей покинул белёсые обои и мебель, выдирающие с корнем зрачки. За дверью уже не сидели, а в томительном ожидании стояли те же – девушка и доктор. Он волновался, это заметно по его выступившим через грубую кожу желвакам.

- Как прошло?

- Осмотр был? – доктор чуть не шикнул этими словами на свою подручную, та тут же ретировалась, заняв место на скамье и поджав ноги, словно на те сейчас наступят в наказание.

- Да.

- Результаты?

- Те же.

- Хорошо. Вам выписали мазь?

- Да.

Я подумал о том, что за всё это время даже не открыл баночку, врученную мне до этого. Новую возьму, потому что дают. Мало ли.

- Тогда вам на ресепшен. Идите за мной.

Я ощущал себя обманутым, хотя следил за ходом всего происходящего. Сам не соврал, и им не позволил, но что-то не так, и оно продолжается, даже не собирается кончаться. Всё катится к чертям, тем самым, что давно забыты людьми как пережиток прошлых верований. Зато звучит как: «к чертям!». Лучше и не скажешь. Вот и получаю чёртову мазь, чёртову вторую баночку. Положу их рядом на чёртову полку в своей чёртовой комнате.

Меня выпроводили наружу. Такси нет, никто не ждёт.

- До свидания.

- Ага.

За мной заперли дверь, оставив наедине со всем городом. Он не жестокий – люди в нём только дурацкие, непонятные. Надо бы отчитаться руководителю. В кармане нащупываю телефон, еле попадая глазами на экран, нахожу его имя и набираю, ставя на громкую связь. Пусть услышит случайный прохожий, что меня обманули, не жалко.

- Да?

Он ответил слишком резко, я даже растерялся. Чуть не выронил телефон, тот бы поскакал по огромной лестнице прямо к оживлённой эстакаде, а там его бы раздавили прохожие, не обращающие на меня никакого внимания. Бесконечный сгусток тел, как гусеница, точно так.

- Добрый день. Я прошёл осмотр, как поступим дальше?

- Что по результатам?

- Сказали, отправят…

- Ага, вижу, вот только пришли. – Связь слегка нарушилась, вокруг разлетелся писк оборванной связи, это привлекло несколько зевак. Я отвернулся от них, словно прячу некий важный секрет. – Ну, жалоб у тебя нет?

- Нет, но…

- По сути всё осталось как есть, что тогда делаем дальше?

- Вы мне скажите!

- Расклад такой, – его раздумья не заняли и секунды, значит, он вне зависимости от результатов знал, что ответить. – Пособие выплачено полностью, за этот период жалобы не появились, и тебя официально выпишут с больничного.

- Это я понимаю, – в горле от предвкушения катастрофы застряла слюна. Я неловко прокашлялся, на том конце трубки нервно вздохнули. – А сейчас что?

- Тебя уволят.

- Почему?

- Больничный затянулся чуть меньше чем на месяц, если ты прочитаешь заново в договоре пункт 3.2.1.6.5 раздел 24.28 параграф три строка два, то увидишь, что настолько большой срок больничного снимает ответственность с компании за предоставление дальнейшего места для трудоустройства при условии, что тобой же сняты претензии к этой самой компании. Ты же читал договор при найме?

- Да.

- Собственными руками подписал?

Я вспомнил вновь, что нужно быть твёрже в ответах.

- Да!

- Тогда на этом наше сотрудничество заканчивается. Спасибо тебе большое за службу, ты был хорошим коллегой, тебя будет трудно заменить.

- Так может заменять и не надо? Я наймусь заново?

Тут же подумал, что плевать мне на вольготность и выплаты, я готов работать как угодно, лишь бы работать.

- А на какое место?

- В отделе кадров надо бы узнать.

- Поверь, они тебя развернут у порога, мы же оба их знаем – они те ещё злобные тётки и дядьки.

- Но как же…

- Отправлю тебе ссылку. Там вакансии соседней конторы, может, что-то себе найдёшь. Давай, удачи, ты молодец!

Гудки, за ними ещё гудки, и экран погас. Меня тут же окружил шум города, он работал – каждый человек, что попадался на глаза, работал, куда-то спешил и был чем-то занят. Один я словно на всей планете остался без пособия и хотя бы минимальной занятости. Где сплоховал? Непонятно. Что делать – идей нет, всё резко стало необхватным, невозможным к анализу. Чешу свой затылок, постепенно спускаясь к дороге. На практически последние остатки пособия, по большей части потраченного на дополнительный закуп к ремонту, особенно для пола, заказываю такси. Суперэконом «дважды», приедет через двадцать минут к проулку, уже знакомому. От руководителя ничего, никакой ссылки. Чтоб не томить себя пустым ожиданием, сразу кидаю его в чёрный список, не хочу подачек. Хватит с меня.

Такси хрипело, водитель громко кашлял и пытался завести неловкие беседы. Я не прятал от него руки, а он всё равно их не замечал и талдычил о своём. Жаловался на низкую зарплату и рост цен, и что могу ему ответить? О своих катастрофах распространяться желания нет совершенно, да и кто он такой, чтоб знать, как я живу или буду жить? Всё равно не поймёт, вряд ли кто-то вообще сможет полностью погрузиться в мою ситуацию. Это как ничто иное заставляет окунаться с головой в тотальное одиночество, буквальный вакуум, где кроме тебя не то, что людей, а вообще никакой материи нет, ни единого атома, и только ты бороздишь бесконечную пустоту, оставшуюся без мироздания.

Я непонятно для чего полистал общие вакансии города. Одна низкооплачиваемая чушь, зато отвлекло от затяжной душной дороги. Меня высадили, таксист что-то напоследок бросил, я не расслышал его за скрипом двери подъезда, надо бы их смазать, ведь мне ещё тут жить, но сегодня лень как никогда. Поднимаюсь медленно, растягивая момент, как окажусь дома, не хочу туда возвращаться, ведь тащу с собой полный проигрыш, и как-то ещё надо смотреть маме в глаза. Она, уверен, ждёт от меня триумфа, а я принёс только больничный запах. Стою у двери, прислонившись к ней лбом, не хочется нажимать на звонок, так вселенная узнает, что могу воспроизводить хоть какие-то звуки, а мне бы только спрятаться от неё, хотя бы под одеяло собственной старой кровати, из которой вырос, и стопы торчат поверх спинок.

Мама открыла дверь, каким-то образом почуяла, что мне не хватит сил справиться. Я зашёл в квартиру с понурой головой, покрытый по макушку маминым молчанием. Она догадалась, что конкретно в этот раз надо выждать и предоставить момент, когда сам решусь заговорить. Я скинул обувь, оставшись в комбинезоне и всепоглощающем стыде, принялся ворочать на языке признания. Хочется к сегодняшнему добавить всё то, что накопилось за годы скудной жизни, лишь бы за раз избавиться.

- Меня уволили.

Я сообщил эту новость так, будто доложился о чём-то рядовом, как за продуктами сходил в магазин. Не вижу простора для эмоций, всё скукожилось, разлетелось по прихожей вместе с моим слабым дыханием.

- Как так? А пособия?

- Больше ничего не дадут.

- Ох, милый, что же делать?

Я пожал плечами, оставшись стоять на месте. Будто пригвоздили, и кажется, что не имею права проходить дальше. Удивительно, но не тянет плакать или кричать от злости, ничего этого не осталось, в груди только щемит, вот бы прыгнуть в ванную прямо с порога. В холодную воду, чтоб в слив улетели и лишние мысли.

- Ладно, придумаем позже. А у меня для тебя сюрприз!

- А?

- На самом деле я получила выплату не за ветерана труда, мне выслали денег за твоё состояние, и я решила, что подарю тебе свою комнату! – мама ликовала так, что и соседи должны были услышать. Она рукоплескала, чуть не аплодировала себе. Она бы саму себя расцеловала за идею, если б могла. – Ты уже совсем большой, и тебе нужно больше пространства, а мне что? Мне бы только кровать и телевизор, так что иди за мной.

Я маленькими шагами просеменил за мамой, неспособной сдерживать эмоции. Она подпрыгивала на месте, встав у порога своей бывшей комнаты. Я не стал заходить, лишь мельком, как в чужую, заглянул. Вся мебель уже поменяна, видимо, мама воспользовалась моим отъездом и перетащила собственноручно. И ведь сил ей хватило на это каким-то образом. Одно что жалуется и просит помочь с чем-то тяжелее пульта от телика. И вот вижу эти сраные обои, которые невзлюбил с первого взгляда. Шкаф стоит как-то неровно, неправильно, и даже не оказавшись в комнате физически, я заранее окутываюсь в дискомфорт. Фантомные шумы впитались в стены, они будто гудят, и как буду спать? И без того тошно. Домыслы, уверен, настигнут меня перед самым сном, как обычно.

- Что думаешь?

- Спасибо большое, мам, стало легче.

- Вот и славно!

Мама поцеловала меня в щетинистую щёку, вот что я забыл сделать перед поездкой в больницу – побриться. Может, поэтому со мной так обошлись? И комнату забрали по какой-нибудь схожей причине без моего ведома вместе с выплатой, которая должна была причитаться мне одному! Иначе и не знаю, чем заслужил подобное отношение. И правда обманули, понемногу, потихоньку, но итог такой обширно дрянной, что только по его достижению понимаешь, как облажался. Мда, и начинать жить заново, когда половина жизни, по сути, прошла? Может, завтра придумаю, как это можно сделать, а сейчас пойду и правда завалюсь в ванную, смою с себя ментальный позор.

Аппетита не образовалось, как и обиды или злости на маму за её шикарный сюрприз. Благо, она не стала настаивать на ужине и задушевной беседе. После продолжительного принятия ванны я отправился спать в свою новую комнату. За стеной шум телевизора, мама опять смеётся над обезьянами, уверен, про себя она так и сравнивает меня с ними. Или их со мной. Оказывается, моё прежнее место жительства отлично проводит шумы, и здесь, где отныне буду спать, ходит безумное эхо, раскрывающее все краски каждого случайного звука, просочившегося то через новые паршивые обои, то через форточку, свистящую даже от слабого ветра. Об этом я тоже не знал, да и мама никогда не просила проверить. Пытаюсь думать, а это сложно, процесс прерывается любым шорохом. По нервам будто водят вилкой, я постоянно трясусь, вздрагиваю и без конца потею, одеялом смахивая с лица огромные скопившиеся капли.

Идея скользнула слишком быстро, чтоб сразу на неё обратить внимание. Шли самые настоящие часы, а не минуты, постепенно в голове вырисовывалась картина дальнейших действий. Они же забрали у меня всё – работу, деньги, даже чёртову комнату. Они отняли душевный покой. Каким бы они ни был ранее, но он был, и вот в сердце пусто, а оно требует действий. Я нашёл в этом романтику, поэтому и поступлю так, как сам от себя не ожидаю. Да, всё верно, завтра начну забастовку!

Утро наступило. Я проснулся в таком ужасном состоянии, что еле ноги с кровати опустил. Они опухли, как и руки, дребезжат от переливающейся по венам и загустевшей без движения крови. Но идею я не откинул! Без завтрака и не дождавшись, пока мама проснётся, рванул к шкафу, стоящему как попало в углу и прикрывающему самое неудачное место в обоях. Вынул свой старый комбинезон, самый первый, что вручили, и который я украл. Теперь с гордостью смотрю на него как на единственный трофей долгой службы в одной единственной компании. Точно не зря стянул, это станет моим символом, с ним превращу свою жизнь в противоборство со всеми, кто думает, что имеет надо мною власть. Я им всем покажу, чего на самом деле сто́ю!

Такси не заказываю, хотя крохи ещё каким-то образом на счёте остались. Еду на общественном транспорте, с показной гордостью выпячиваю грудь и складываю руки за спиной в замок. Люди рассматривают меня, чуют, что еду делать великие вещи, и не так важно, что верхние конечности растут не оттуда, откуда у обычных горожан. И это тоже меня резко отличает от всех, кто спешит на свои глупые работы. Вот как потеряют, так будут плакать! Уверен, мало кто из них решится на то же, что и я. Рискну всем, за это мне точно должно воздаться, просто обязано, и все узнают, как можно жить, если цепляться зубами за своё место под солнцем.

Выхожу на остановке, собираю ещё больше взглядов. Некоторые пугаются, отворачиваются, кто-то наоборот прилипает глазами так, будто готов следовать за моим лидерством. Захотят – пускай идут, мне не жалко, сегодня я настроен перевернуть их небоскрёбы с ног на голову. Захотели меня выбросить на обочину? Я сам их выставлю из кабинетов с непомерно большими окнами. Шагаю широко, специально громко цокаю грубыми подошвами рабочих сапог. Никто не усомнится, что перед ними честный трудяга, каким всегда был и буду.

Здание моего, уже прошлого, рабочего места красуется в середине длинной улицы. Флаг профсоюза на его углу развевается на поднявшемся ветру. Не обращаю на него внимания, как и сам профсоюз забыл о моём существовании. Если докажу… когда докажу свою правоту, так даже слушать не буду их извинения, не заслужили и этого, поэтому во весь рост, выпрямившись как вообще смог, встаю у дверей, ведущих внутрь, в коридоры и бесконечные двери, за которыми сидят одни богатеи, ни разу руля в руках не державшие. Рабочая смена началась, пиджаки принялись сновать туда-сюда, и каждый смотрит с полным непониманием, кто я и откуда. А я промолчу, пусть сами спрашивают, пусть поднимется шумиха в СМИ, только им и доложусь обо всём. Рот мне больше не заткнут, вот так!

Как по личному желанию вижу знакомый силуэт. Бывший руководитель выползает из такси и, неотрывно глядя в свой телефон, топает к дверям. Я чуть меняю своё положение, чтоб он не смог пройти мимо, не столкнувшись со мной плечом. Как и вышло, чуть не боднул меня, встав в сантиметре и сделав неловкий шаг назад с заметной оторопелостью.

- Добрый… а вы кто? – он аж по-девичьи взвизгнул, испугавшись моего вида. Я злобно посмотрел на него, нахмурил брови и выпятил грудь, за спиной сжав пальцы в два огромных кулака.

- Я, вообще-то, сюда приехал…

- А, точно. Привет, как ты?

- В смысле, я…

- Ну, вижу ты и правда в порядке. Ссылки смотрел? Я скинул, только мне пришло сообщение, что ты больше не принимаешь письма.

- Я… не…

- Ладненько, я пойду, работы выше крыши. Сегодня новый кандидат приехал, надо его погонять по вопросам. Ты-то умный, справился быстро, а он как-то надежд не внушает. Ну а что делать, всё равно, наверное, возьмём, нам трудолюбивые и рукастые нужны, и неважно, что умом он не блещет. Напечатаем методичку отдельную и пусть ездит сутками, трудится на благо компании.

- Я… так я…

Руководитель отвлёкся в свой телефон, продолжив допечатывать то, что печатал до столкновения со мной. Он больше не слушал, и это злило, он же младше моего, и ладно у нас некогда была обязательная рабочая субординация, сейчас же она отсутствует, а он относится ко мне как к попрошайке. Я же не такой!

- Ага, да. Бывай, здоровья тебе и успехов.

Руководитель оставил меня… да какой он, к чёрту, руководитель! Не умеет толком разбираться в людях! Знал бы он, как я готов работать изо всех сил, так умолял бы, стоя на коленях, вернуться. Но он же дальше своего телефона не видит, так и останется на маленькой, пусть и руководящей, должности. До старости свой кабинетик не покинет, жалко его на самом деле. А я не утратил настроя и буду добиваться своего путём борьбы духовной!

Время тикало, ажиотаж вокруг спал, однако это не умолило моего желания бастовать. Я стоял на своём, на прежнем месте, и всем, каждому прохожему, поворачивался лицом. На моей груди на измазанном мазутом комбинезоне логотип компании, той же, что меня вышвырнула как неликвидного. Не надо быть самым умным во всей вселенной, чтоб понять, что к чему. Поэтому ничего не скандирую, как и прежде жду СМИ, уверен, они вот-вот нагрянут. По одному, потом скопятся и окружат. Прослежу, чтоб их стало достаточно, тогда всем разом сообщу, что я…

Его лицо показалось знакомым, и не зря. Это тот же курьер, что нам с мамой привозил всё для ремонта, и он же ныл от усталости, хотя мог справиться без причитаний и просьб помочь. В этот раз в его руках малюсенькая коробочка с торчащими оттуда бумагами, а парнишка всё равно делает вид, что запыхался донельзя, или же правда вспенился. Какой же он хилый, как только на работу взяли? Я непременно решил, что должен ему показать свою несгибаемую силу воли. Не будь он идиотом, так поймёт и без слов. Я кивнул ему, чтоб обратил внимание. А он заметил, но сделал вид, что не узнал, прошёл молча в двери моей бывшей компании. Какой… ЧЁРТ меня дёрнул ему кивнуть?

Беззубый

Не хотелось соглашаться, вот честно. Я привык, и ничего плохого в этом не вижу. Пускай остаётся как есть, если оно работает. Последнее время всё выводит из себя, каждая мелочь как удар под дых, и поэтому прячусь в своей квартире насколько можно чаще и дольше, несмотря на то, что именно её стены и свели с ума. Какой-то конкретный синдром, который стыдно называть вслух. Уж точно не на людях, максимум про себя и самому себе на ушко, хоть на диктофон. Не помню первый день, когда всё случилось, как-то по накатанной и само собой, и не заметил, как утонул в процессе. Первый из них показался пьяным наваждением, но по утру не пропал, оставшись запечатанной тенью на обоях. Всё бы ничего, если б не беззубая улыбка, проявившаяся как ожог.

О чём это я? Друг вытащил в бар, на эту встречу и не хотелось давать согласия, вот только нечто вытолкнуло в город. Общественный транспорт и эти самые через два ряда сидений. Не обращаю на них внимания, пускай себе едут хоть по пути со мной. Столько забот, что даже подобное перестало волновать, остались только глупые мелочи. Странно всё повернулось, с ног на голову – меня не пугают тени без хозяина, но выкидывают из колеи такие пустяки, как закрытый магазин после одиннадцати или давка в метро.

Такие они… не знаю… забавные, что ли. Все высокие, серая кожа еле крепится на костях и треплется на сквозняках. Кто он был тогда? Первый? Какой? Я тогда заработался, протирал глаза постоянно, дико болевшие от экрана компьютера. Принял это за точку в измождённый зрачках, подумал, что сейчас хватит инсульт, а это был один из них. Кто его позвал? Кто создал? Костлявая рука протянулась из-за стены, разделяющей две комнаты. Я ожидал его как обычного незнакомца, однако чужая голова появилась сверху, над косяком. Получается, он сидел на потолке и изучал меня. Рот без зубов, поэтому губы так забавно висят, сложенные трубочкой. Он громко кашлял и пытался улыбаться, выглядя только нелепее. Он не напугал, меня последнее время больше страшит отсутствие жёлтых ценников в продуктовом, а тут что? Всего лишь мертвец, вернувшийся зачем-то обратно к жизни. Думаю, он и сам этому не рад.

Что там? А, да, еду в бар. Автобус, сидения и эти парни, тоже беззубые и голые, курят сигареты, облепляя их губами чуть не до середины. Кашляют громче того, что поселился у меня дома. И почему все обнажённые? Кто у них у всех забрал одежду? Я б дал свою, даже попытался однажды, но они на меня накричали. Тогда мой личный мертвец был не один, с ним прибыла старуха. Злобная такая, титьки до пупка, на предплечьях толстенные вены. Ей-то я и предложил одежду, а она как давай визжать. Я решил, что разбудит соседей, однако потом выяснилось, что их вижу и слышу только я один.

Автобус резко встал, остановка полупустая, вечер четверга не позволял честным работягам слоняться так поздно, поэтому я подозрительно один шагал в питейное заведение. Помню, магазин тут есть, там узнал, что мои новые знакомые умеют обходиться без тел. Руки торчали между стеллажей, из-за холодильников с напитками. Я шарахался от них по первости, собирал недовольные взгляды зевак, потом привык. Даже шуточно просил их передать булку хлеба или чесночные гренки, те самые, которые почему-то прячут повыше. Как-то раз лицо выплыло на экране кассы самообслуживания, я протянул штрих-код в беззубый рот и чуть не задохнулся от смеха, когда это сработало. Охрана тогда на меня уставилась, я махнул им, что всё в порядке, оплатил и вышел, зажимая рот рукой.

А что со ртом, кстати? Последнее время чаще стараюсь его закрывать ладонями. Не потому, что привык громко смеяться, а потому что у самого́ начали зубы вылетать. Хрен бы с ними с задними, так недавно резец треснул, а тот, что сразу за клыком, выпал вместе с корнем, оставив после себя огромную дырку. Я тогда от недоумения поднял зуб, а где тогда был? Точно, на пробежке. Оживлённый парк, и тут с очередным выдохом выпрыгивает изо рта белая точка. Прямо на людях подбираю её и на бегу рассматриваю, не узнавая собственный зуб. Потом выбросил в мусорку, будто фантик.

Улица, куда я? Точно, бар же. Согласился выпить с другом, оба не дождались конца недели. Он, сказал, куда-то уедет завтрашним вечером и вернётся только через две недели. Убедил увидеться перед отъездом, ну пускай, с меня не особо убудет, хоть подышу свежим воздухом, воняющим насквозь выхлопными газами. А может воздух быть насквозь? Вот мои ребята могут. Случилось совсем недавно – я мылся, стоял в душе и напевал что-то давно забытое, и тут замечаю руку, тянущуюся из-за занавески. Прошу меня не трогать, а результата никакого. Одёргиваю занавеску, культя тянется из вентиляции, как-то протиснувшаяся сквозь тонкую решётку заслонки. Капли падают на эту самую руку, и как раз насквозь. Капли не задерживаются на их коже. Трудно им, небось, без личной гигиены.

Бар, знакомый закоулок. Миную стену сигаретного дыма и захожу внутрь. Стойка забита под завязку, столики заняты парочками и шумными компаниями. Я с недовольной миной, какую только смог скорчить, оглядываюсь по сторонам, ищу такую же морду, как и моя. Друг забил нам место, его рука мелькнула в полумраке бара, я принялся протискиваться к ней. Случайно кого-то толкнул, извинился, не глядя, и продолжил путь. Беззубая морда как чей-то случайный выкрик проявилась среди вполне человеческих лиц. Глаза у неё были неприятно круглые, как по циркулю. Губы обвисли сильнее, чем у других. Сам череп болтается на шее, привязанной к единственному вентилятору на всё помещение, тот бедолага не справляется никак. Так захотелось дать пощёчину конкретно этой морде, да так, чтоб слюны расплескались по людям вокруг, но сдержался.

- Что так долго?

Друг негодовал, его взгляд бегал туда-сюда, словно он ждал кого-то ещё помимо меня.

- Пробки.

- Так вечер уже.

- И?

- Ну ладно.

Кружка пива манила, друг заказал заранее, спасибо ему за это.

- Как ты вообще?

- Вечно хочется спать.

- А с зубами что? Ходил к стоматологу?

Я пожалел, что рассказал ему про свои зубы и их желание покинуть мой рот по не понятным никому причинам.

- Неа.

- Так все и выпадут.

- Значит, так надо.

- Кому?

- Ну, кому-нибудь.

Мы чокнулись кружками, пролив немного пенного на скромный столик, и отпили по трети каждый. Вкусное, уж и забыл, насколько.

- И всё-таки почему не ходил к специалистам?

- Не знаю.

- Боишься?

- Боюсь.

- Чего?

- Кажется, у меня нет тех сил, которые я себе воображаю. Не думаю, что справлюсь с этим.

- С починкой зубов?

- Ну, типа.

- Всего лишь зубы.

- Наверное.

- Что-то ещё помимо них? Не стесняйся, я выслушаю.

- Неа.

- Не выслушаю?

- Не расскажу.

- Ладно.

Мы выпили ещё, друг поперхнулся. Я ударил его по спине, чтоб быстрее прокашлялся и перестал привлекать к нам внимание. Морда с потолка хрипела в такт дёрганьям моего друга. Да пошла она в задницу. Хотя захотелось приложиться сильнее, чем простое похлопывание.

- На работе по-прежнему?

- Да, всё так же мучительно и тягуче.

- Не хочешь уволиться?

- Слишком привык, не хочу переучиваться.

- Так и останешься до конца жизни тут?

- Да.

- Устраивает?

- Вполне.

- Как скажешь.

По глотку́. Во рту отчётливо щёлкнуло, на дно кружки упало нечто слегка окровавленное. Рассматриваю поближе – зуб. Ёрзаю языком во рту – выпал клык. Ну и ладно, всё равно в вегетарианцы подался полгода назад.

- Что это?

- А?

- Что нашёл в кружке?

- Показалось.

Допили и поставили на столик. Решили не сговариваясь выйти наружу, тут так тесно и душно, что скукоживаешься как мозольная пятка. И рыло это у потолка всё таращится своими идеально круглыми глазами. Фу, ещё и волосы у него редкие, растут только из лба и болтаются как водоросли. Мерзость, да и только.

На улице людей уже меньше, одни курящие собрались. Друг тоже достал папироску, предложил мне, я отказался. Дым его сигарет сладковатый, тянется тонкой полоской к фонарю, там мошкара без конца кружит свои танцы. Я наблюдаю за ними и пытаюсь вспомнить, когда точно всё началось? Кто из них был первым? Может, он и был? Как сказать лучшему другу, чтоб о своих зубах позаботился? У самого ни одного не осталось, и облизывает сигарету как леденец, ещё и шепелявит. Фу, зачем я согласился приехать? Знал же, что он ничем от них не отличается, и… надо же, ещё что-то под языком щёлкнуло.

Равнодушно

Концерт в гаражах, давно ничего подобного не посещал. На первом этаже маленькая сцена, на втором – импровизированная лаунж-зона. Минибар и настольные игры. Старая игровая приставка на полке, телевизор висит высоко, у самого потолка в углу. В последнее время там крутят нечто отвлечённое, какой-то богом забытый музыкальный канал. Главное, что не мешает, и пусть себе играет. Я приехал чуть заранее, уже слегка пьяный. На станции метро смешал коньяк и колу, залил в бутылку три к одному и по пути слегка потягивал. Горько, но сегодня запланировал подростковое развлечение – напиться до потери сознания и послушать музыку. Ну или её подобие, не помню, кто сегодня берётся за гитары и мои ушные перепонки.

Телефон в режим полёта, стою у дверей в гаражи. Осенний вечер постепенно настигает, лёгкая изморось плотно перемешалась, прямо как две жидкости в моей бутылке, с кашляющими ребятами неподалёку. Они тоже на концерт, стоят и курят бесперебойно. То ли приболели, что немудрено, то ли наглухо забили свои лёгкие смолами. Осуждаю, не курю и не собираюсь, хотя мне ли сетовать, пьяному заранее? По привычке достаю телефон и проверяю уведомления, ничего. Привык, но какая-то часть жаждет увидеть сообщение, хоть какое-нибудь, о чём угодно. А я же поставил в режим полёта. Кинуть бы в таком случае мобильник куда подальше.

Хозяин гаражей наверху, заканчивает с приготовлениями. На нём держится местная тусовка самых разномастных людей. От восемнадцати, а порой и младше, чуть не до семидесяти. Разные музыкальные направления, взгляды на жизнь, и всё под одной крышей, словно всего на вечер люди раз в неделю забывают, что есть жизнь за пределами кооператива и высоких ворот с колючей проволокой вверху. Как островок недоступности для тех, кто не может перестать думать о всяких глупостях и этим насилует мозг всем окружающим. Сходили бы на терапию, ей богу, или выпили. Можно даже со мной. Да.

Двери открылись, первая группа уже на сцене, разогревается. У гитариста явно расстроен инструмент, и даже с тюнером он не справляется. Вокалист прочищает горло коктейлем, барабанщик тыкается в мессенджерах и глупо улыбается. Басиста спрятали в углу, куда-то вообще за стенку. И всем плевать на бедолагу, которого не хотят ни в какую слушаться струны. Бренчат невпопад, совершенно не желая звучать как надо. Пусть и чую, что третья струна выпала, но не хочу говорить, пусть сам разбирается. Я постоял немного у входа, потом понял, что мешаю, и нехотя заполз на второй этаж. Там длинноволосый держатель местных идей протирал барную стойку, что-то бормоча себе под нос с сигаретой между оголённых в напряжённом оскале зубов. Я пожал ему руку и уселся напротив, заранее на всякий случай спросил, можно ли со своим. Получив кивок, со спокойной душой отпил немного и опустил голову к рукам. Всякие глупости лезут в мысли, отталкиваю их как могу. Пока получается неплохо. Может, слишком громкие, так и не настроенные, гитары вышибут остатки, кто знает?

Постепенно гаражи заполнялись, человеческий гам позволял спрятаться, я забился в уголок, понемногу отхлёбывая из бутылки. Заметив, что я почти закончил, хозяин гаража налил за свой счёт. Настойка, знаю, что крепкая, но без запивки опрокинул в себя стопку. Вкусно, вот только горло обожгло, придётся несколько минут усиленно глотать слюну. Снизу донеслись звуки, иначе их не назвать. Мелодией тут не пахнет, гитарист, видимо, плюнул на музыкальность и оставил инструмент как есть – в состоянии дробилки для тех, у кого есть хоть какой-то слух. Вокалист призвал танцевать и веселиться, барабанщик дал отсчёт, тут же мою задницу сотрясла вибрация колонок. Панк, вполне себе бодрый, однако начисто лишённый характера, если так можно выразиться. Пусть играют, это даже хорошо, что не буду на них обращать внимания и вслушиваться в тексты, которые тем более вообще неразличимы.

Сердце кольнуло, когда увидел знакомое лицо. Её черты проглянули даже сквозь слабое освещение и ядовито фиолетовые цвета. Она пришла не одна, это ударило прямо в солнечное сплетение. Я спрятался ещё глубже в свой угол, благо, со мной рядом уселась небольшая компания, собрав на себе всё внимание второго этажа. Таким образом я стал буквально невидим для всех, кто не ищет намеренно. И она вряд ли ждёт, что покажусь среди лиц, где каждый второй носит на скулах татуировки. Я зачем-то достал телефон и проверил уведомления, какой-то частью себя ожидая увидеть иконку с её фото, но… режим полёта же. Убрал обратно в карман, пусть там забивается слежавшейся тканью.

Она обвела глазами вокруг, её спутник особо не обращал на неё внимания, но плотно удерживал за плечи, чтоб не потерять. Я внимательно следил за обоими, смог выдохнуть только лишь в момент, когда они спустились к сцене. Может, вообще уехали, я же знаю – это совершенно не её музыка, она на такое буквально плюётся, так что сегодня здесь забыла? Вряд ли я – причина поисков, но помечтать же немного не запрещали? Нет же? Надеюсь, и правда себе хуже не сделаю, кому и хочется навредить в последнюю очередь, так тому самому человеку, что каждое утро вижу в зеркале. Чуть с залысинами, с кустистыми бровями и недавно отращёнными усами. Она на них ругалась, а я не сдавался. Вот и получилось, что её нет, а усы на месте. Сложно сказать, правильный ли выбор сделал. По крайне мере сам теряюсь в догадках до сих пор.

Песни без разрывов, как одна сплошная композиция, следовали друг за другом, смешавшись под конец сета в откровенную какофонию. Я стал пьянее прежнего, а длинноволосый юноша всё подливал, по-прежнему не прося и рубля за выпивку. Я каждый раз его благодарил чуть не криком, лишь бы он знал, что мне безумно ценен его вклад в мой отдых посредством алкоголя. Он с улыбкой кивал и отворачивался каждый раз, когда я возвращал ему стопки. Сегодня он на разрыв, народу набилось откровенно много, и даже встать в туалет не думаю, что удастся. Сижу и терплю до последнего, а внизу уже всё гудит, и я не про следующую группу, неотличимую от предыдущей. В голову ударило, я приложился затылком об стенку, а потом подоспело и опьянение. Глупая улыбка растянула лицо, при этом никаких причин вот так щериться я не имел, ведь опять вспомнил о ней. Она сегодня зачем-то приехала именно сюда, наверняка не зная, что и я подскочу. Кого она, блин, искала? Не понимаю ничего.

Как-то неудобно сел, поёжился, повернулся на месте и словил ужасное давление на мочевой пузырь. Дальше терпеть попросту опасно, я как смог соскочил со скамейки у барной стойки, задев ботинком парнишку. Извинился, похлопал его зачем-то по плечу и рванул к туалету. Небольшая очередь, но увидев моё распухшее от нетерпения лицо, вперёд впустила девушка. Я встречал её тут раньше, короткие зелёные волосы и руки, наглухо закрытые татуировками. Я не поздоровался, только промычал что-то между благодарностью и приветствием и, как только комната с унитазом освободилась, запрыгнул внутрь. Ремень как назло застрял сам в себе, во хмелю я не попада́л пальцами и далеко не сразу спустил штаны. От натуги даже не получилось по первости выпустить из себя лишнее, челюсти свело от боли, пока об керамику не зажурчало. Чуть в обморок не свалился, понемногу утопающий в криках и воплях снизу, тут их слышно особенно сильно, ведь в полу есть небольшая дыра, ведущая напрямую к первому этажу и сцене. Однако ор в микрофон продолжился, но музыка стихла, в колонках остались белые шумы брошенных гитар.

Я запахнулся, немного намочив трусы, и чуть не прыжком выбрался из туалета. Люди густо столпились на втором этаже, толкаясь и без конца ругаясь на тех, кто якобы должен их пустить дальше к бару. На лестнице кто-то упал, его попытались поднять, а потом бросили, и тело пропало за мечущимися ногами. Я терялся в полном непонимании, всё выглядело дешёвым представлением для неискушённых, и вот бы резко протрезветь, чтоб оценить всё как есть, лишь бы не через смыкающиеся от усталости опухшие глаза.

Хозяин заведения призывал всех к спокойствию, на некоторых он откровенно кричал, срывая голос, чтоб те прекратили драки. И правда, руки где-то в толпе то вздымались, то резко опускались, сжатые в кулаки. Я всё стоял у двери туалета. Мимо меня, как гусеница, медленно протекала толкучка, слившаяся во все известные человечеству цвета. Ни одного знакомого лица, ни одного лица вообще, которое я бы таковым назвал – сборище черт, отдалённо напоминающих носы, рты и глаза. Всё сумбурно, и я машинально потрогал сам себя, а вдруг и с моего черепа сползло…

- Прекратите! Что случилось?

Я удивлялся, как длинноволосому удавалось не ругаться матом на тех, кто отказывался его слушать. Сборище совершенно теряло контроль, и пол под нами всеми будто вот-вот рухнет, слишком уж много людей забралось на второй этаж старого гаража. Что такое произошло на первом, что музыкальные инструменты не успели отключить и бросили звенеть как пустые бутылки? Я попытался протиснуться на своё прежнее место, но это оказалось невозможно. И шага не сделал, упёрся с чужую спину, сзади тут же прижали к ней плотнее. Я оказался заперт теми, кого всего секунду назад с отвращением разглядывал.

- Что там такое?

Хозяин всё-таки сорвал голос в попытках получить ответ. Его так и проигнорировали, поэтому он буквально сплюнул у себя за барной стойкой, залез на неё и как по земле пополз по головам, опираясь на плечи тех, кто достаточно плотно забил его лаунж-зону. К моему огромному удивлению, у него получилось преодолеть несколько метров, прежде чем он неудачно упал у самой лестницы. Там стало чуть свободнее, что позволило подняться и осмотреть хотя бы произошедшее на нижнем этаже. Резко всё затихло, и даже бедные гитары заткнулись, словно весь мир решил помолчать, чтоб раскрылся секрет подобной паники. И тут прозвучал мат, за ним разнеслись крики. Я дёрнулся достаточно сильно, чтоб толкучка высвободила меня, и ринулся к хозяину гаражей.

Лестница слишком крутая, я чуть не упал, в последний момент схватившись за еле различимые в этом свету перила. На кафельном полу гаража, где обычно скапливается вся грязь с ботинок пришедших, темнела огромная лужа. От самой сцены до выхода через толстые железные двери протянулись чёрные разводы. Я далеко не сразу понял, что меня обмануло освещение, и на самом деле лужа была тёмно-бордовой. Это оказалась кровь, именно на неё так среагировал длинноволосый юноша, но где хозяин жидкости? Как и с цветом, я не сообразил достаточно быстро, что в уголке, там, где сцена упирается в дальнюю стену гаража, затаился подозрительный силуэт. Он шатался, его голова еле держалась на плечах, дёргающаяся в ужасных судорогах. Я машинально протянул руку в сторону и нащупал палку, вроде бы швабра, только без тряпки.

- Что ты делаешь?

Вопрос мне от длинноволосого, а я не мог ответить, слишком уж язык засох от его же настоек. Поэтому маленькими шагами приблизился к центру гаража, попытавшись не особо залазить в загустевшую лужу. Она прилипала к подошвам, постепенно покрывающаяся коркой, как подмёрзший кетчуп.

- Стой в стороне!

Я застрял на месте, занёс над головой швабру. Сам не понимаю, что собираюсь с ней сделать. Ударить бедолагу в тени? Наверное, он чуть не до смерти напился и порезался, только сам не понял, что произошло, вот и навёл паники. Ударить его? Да вроде бы он не опасен, это так, на всякий случай, просто готовлюсь к чему-нибудь. Что бы ни произошло, у меня есть швабра, хоть какое-то преимущество перед жизнью.

- Ты как там? Что случилось?

Тот же голос, слишком громкий в обновлённой пустоте. Толпа сверху полностью затихла, и даже моё дыхание громче, чем их перешагивания на месте. Я и сам постарался не дышать так глубоко, голова и без того кружится. Тошнит немного, и этот запах только ухудшает положение. Железом тянет, но по-особенному, так пахнет только большое количество крови.

- Слышишь меня? Подойди.

Юноша протянул руку к незнакомцу, так и торчащему за барабанной установкой. Его тело с каждым мгновением тряслось всё сильнее, и это не опьянение или ему подобные состояния, это настоящий припадок, который наводит ужас на любого, кто с таким не сталкивался раньше. Пальцы мои взмокли от пота, палка постепенно стала выскальзывать, лишая меня оружия. Одной рукой я опёрся на балку, так появляется шанс, что не поскользнусь в луже и не окажусь под тем, у кого палки-то и нет. А она не нужна ему будет, уверен, я сам всё выроню и приложусь затылком об тот же кафельный пол.

- Эй?!

Более строгая интонация помогла привлечь внимание истекающего кровью бедолаги. Он перестал так трястись, и силуэт на фоне огромных фиолетовых букв, символа местного музыкального содружества, обрёл более понятные черты. Тут всё стало до невозможности тихим, так бывает, когда свист в ушах закрывает реальный мир вообще без намёка на улучшение. К горлу подступил ком, это рвота, но виновником стал не алкоголь – я разглядел в режущем глаза полумраке лицо незнакомца. Нижней губы нет, язык свешивается чуть не до подбородка. Одна сторона черепа обглодана до видимых костей, висящий на ниточке глаз как подбитая камера всё равно будто видел и смотрел на меня одного. Не зря я занёс палку с целью защищаться. Или же нападать.

- Эй!

Хозяин гаражей выдал короткий крик, видимо, сам не ожидая подобного от себя. Он резко отпрянул назад, поскользнулся на луже и схватился за моё плечо. Ровно то же постарался сделать чудовищно изуродованный парнишка со сцены, он обогнул барабанную установку и поковылял к нам. Его шаг сбивчивый, хотя достаточно быстрый, чтоб успеть настигнуть нас, пока мы выделываем нелепые пируэты на его пролившейся литрами крови. Когда между нами не осталось и полуметра, я всё-таки завалился назад, машинально откинув от себя длинноволосого подальше и выставив палку острым концом вверх. Именно на него бедолага и насадился своей резко проявившейся черепушкой. Прямо в здоровый глаз, тот, что ещё хотя бы находился на своём природном месте. Глухой протяжный звук прокатился по мне как муха, не желающая пересаживаться и постоянно назойливо щекочущая везде, где только можно.

- А!

Длинноволосый окончательно перешёл на междометия, в то время как я вообще утратил способность что-либо производить, и даже неловкие, никому не нужные, крики. Я неотрывно, не специально, наблюдал, как обязанный уже быть мёртвым постепенно настигал меня, лежащего в вязкой луже крови. Он хрипел, но продолжал насаживаться на палку, тянул руки и крайне быстро терял человеческий облик. До меня добралось месиво из лица, вообще неузнаваемое. Именно к этой секунде он всё-таки испустил дух, и прямо в мою сторону. Смрадное дуновение окутало нос, меня вырвало фонтаном вверх и залило глаза. Я в полной темноте сомкнутых век откинул в сторону палку вместе с мертвецом и принялся оттираться. Это оказалось сложно, руки мои плотно заляпались внутренностями чужой головы.

- Нет!

Крик сверху, спиной я ощутил мощную тряску. Выяснилось, это все решили спуститься сюда, а по какой причине? Топот ног, чуть не сломали лестницу, я чуть прилип к полу, еле успел подняться и дёрнулся подальше от обезумевшей толпы. Хозяин гаражей вновь обрёл способность складывать слова и по-прежнему принялся орать на толпу, чтоб определить причину обновившейся спешки. Кто-то из толпы выкрикнул достаточно отчётливо, что такой же, какого я, кажется, убил, теперь есть и наверху. Моментально всех окатил женский визг, аж уши заложило. Не прошло и минуты, как под резкое общее молчание к нам и правда спустился второй мертвец.

- А!

Знакомый звук всё того же человека. Я провалился в бред, сам не вспомнил, как вынул палку из раздавленного черепа незнакомого парнишки и выставил тот же наконечник в сторону лестниц. Не достаю, а вот он, точнее, она, дотянулась до первого, кому не повезло оказаться ближе всех к лестницам. Душераздирающий крик и тонкие полоски крови мелькнули в слабом освещении гаража, поблёскивая как мерцания стробоскопа. Я забрался повыше на плечи ближайших людей и ткнул туда, где разразилась возня. Не заметил в опьянении и полумраке, как попал в плечо живому, потом прицелился и угодил всё-таки в голову умершей, всё равно двигающейся девушки. Как и первый, она с мерзким хрипом завалилась в сторону, а вот тот, кого она с громким причмокиванием попробовала на вкус, впал в безумие. Пена изо рта, глаза закатились, а рана в плече перестала кровоточить. Сердце остановилось? Тем не менее он начал подниматься с пола, издавая продырявленным горлом тошнотворные рыки.

- Всё наверх!

Стоило начать считать, хотя это, вроде бы, второй раз. Толпа рванула обратно в лаунж, потерявшая уже двух человек. Словно натренированная, почти организованная, она так быстро справилась с побегом, что я и глазом не моргнул, как остался наедине с мертвецом и хозяином гаражей. Вроде бы много успел сделать, а результат и состав всё те же. Я уж было замахнулся, вложив остатки сил в удар, как у меня отобрали швабру, или просто палку, чем бы она ни была. Длинноволосый сам прикончил того, на кого я позарился. Со вполне различимым плачем юноша вдавливал деревяшку по самый пол, приглушённой ругаясь и всё вытирая лицо от крови, пота и слёз.

- Всё.

Заключил он, вот только рановато. И опять сверху топот, будто стадо антилоп сбегает по каменным уступам.

- Он опять наверху!

Их оказалось уже трое, они успели зацепить четверых, и так далее. С длинноволосым юношей, утратившим связь с реальностью, мы наблюдали, как редеет человечность пришедших на концерт. Всё меньше различимой речи, всё больше ужасного, лишённого знакомых тембров, рыка. Кровь заливала пол, не находя себе выхода. Она поднялась чуть не по сцену, а это деревянный поддон, украденный со клада неподалёку. Целое озерцо крови, переливающееся и ходящее кругами от возни в центре. Там мертвецы глодали и живых, и друг друга, а гитары всё пищали в не выключенных колонках. Хозяин гаражей прополз к звуковому пульту, цепляясь за балки у потолка, и запустил свою музыку. Заиграли удары басов, потом электронный писк заполнил гараж наравне с кровью.

Я вынул телефон, вдруг, что написали? Или она написала? Я мельком искал её, мало ли, она ещё была здесь, или утонуть уже успела? Режим полёта, всё-таки отключил его, и тут же в уведомлениях посыпались строчки. Вроде бы это ровно то, чего хотел, да содержание скверное. Десятки букв сливались в практически одинаковый смысл, спрашивали, жив ли я и где нахожусь. Я их смахивал, эти иконки меня не интересовали, а вот с пометкой МЧС открыл. Короткое сообщение, в которое жадно впился взглядом: «Вирус распространяется очень быстро! Власти вводят временный карантин ввиду его широкого распространения за последние сутки. Всем без исключения запрещено покидать свои квартиры! Не выходите из квартир! Ожидайте дальнейших указаний и берегите себя!».

Пролистал остальное, от неё ничего. Поставил опять в режим полёта, пусть не отвлекает от всё ещё разыгрывающегося представления. Гора трупов росла в геометрической прогрессии, доходя практически до потолка. Всё это месиво пульсировало и сливалось в единую плоть, толстые вены проглянули на оголённых из-под одежды участках больной кожи. Поражённое мясо смердело, взрывалось и срасталось вновь, по всему сгустку плавали лица, теряя зубы, меняясь носами и глазами, постепенно всасывающимися в этот богопротивный ком. Я в голос засмеялся, не веря, что проживаю в данный момент, потом махнул хозяину гаража. Тот улыбнулся в ответ и начал играть полноценную диджейскую программу, плотно засев за свой личный пульт. Под электронные мотивы я выпрыгнул наружу, по щиколотку увязнув в, сейчас точно чёрной, крови.

Дверь открылась не сразу, я вместе с подтёками оказался на улице, и тут запах не особо отличается от того, что оставил позади. Чудовище вобрало в себя всех, кто пришёл на концерт, и клянусь, оно вибрировало в такт до сих пор гремящей музыке. На воздухе она неразделимо сливалась с криками со стороны города. Тут и там, если приглядеться, столбы дыма и красные отсветы в ночном небе. Город горит, его пожрала эпидемия, а я пьяный, и сто́ит себе признаться, что плевать хотел на происходящее. Я же запланировал отдых, чёрт возьми!

Тут сгусток выполз своей частичкой в тонкую дверь гаражных ворот и принялся переливаться разными цветами. На полностью лысой образине принялись формироваться черты. Некоторые я узнал, некоторые же как шарж, вообще не имеющий ничего общего с теми, кого хоть раз когда-либо здесь видел. Однако стоило немного проявить терпение, как лицо той самой появилось на сгустке заражённого мяса. Оно грустно улыбнулось, глянув на меня, а я разозлился. Почему именно сейчас она обратила внимание в мою сторону? Я скопил всю злобу во рту, трансформировал её в слюну и отправил прямо в ненавистную морду. Ведь что я там? Да, я плевать хотел на всё, ведь сегодня последний выходной моего сраного долгожданного отпуска.

На обмане

Как автор я конечно не советую собирать и тем более испытывать устройства, описанные в рассказе. Это фантазия, и то противоречащая принципам работы уже реальных батискафов. А их не глупые люди изобрели и собрали! Да и смысл вообще не в этом. Так что, как говорится, не пробуйте это повторять дома. Спасибо.

Давно надо было махнуть в их сторону рукой, я же тоже в физике разбираюсь! Всё-таки и степень имею, образование, даже преподавать успел! Так нет, смеялись над моей идеей, хотя что может быть проще, чем невозможность победы давления наружной воды над давлением воды внутренней? Всё сходится, я к тому же сверял свои расчёты с коллегами по всей стране, хоть и не говорил им, куда именно применю уравнения. Всё собрал воедино, переписал заново, с чистого листа, и получил прежние результаты. Промаху места нет, поэтому смогу достигнуть дна океана на своём, лично разработанном, батискафе!

Сборка заняла непомерно много сил и денег, пришлось взять кредит, и тот еле одобрили, всё ссылаясь на отсутствие постоянной работы. А как объяснить пиджаку, что меня больше не хотят видеть в преподавательском кресле? Одни дураки в управлении, даже не разговаривают, только читают, что я с другими преподавателями ссорился, и тут же разворачивают с порога. Вот и мечусь от шабашки до шабашки, как непонятно кто, на пенсию не рассчитываю, а ведь дома на стене грамоты, подписанные самим президентом! И пускай было это около тридцати лет назад, я для мира не потерял своей ценности и напомню ему, миру этому, что существую и всё ещё могу делать открытия.

Поэтому потратил почти год на сборку, научился попутно сварке и электронике, благо в моём батискафе её требуется немного, только освещение да регуляторы уровня воды внутри. И я не оговорился – мой батискаф будет полностью заполнен водой! Что и меня спасёт от давления снаружи, и само устройство. И почему никто раньше не додумался до подобной простоты? Или не собрал, ума не хватило, хотя там уравнений на пару тетрадных листов. Позорище, всему людскому роду позорище! Так давно хотим увидеть дно всех морей, а извилины не напрягли, чтоб родить настолько простое решение проблемы – вода не сдавит саму себя, пусть и отделённую металлом. Круглый батискаф для минимизации местных напряжений, внутри подпоры, но я уверен, что и моих расставленных конечностей хватит.

Повезло, что друг имеется в Петропавловске-Камчатском. Он на грузовике заберёт, поможет с батискафом, а мне не зазорно его одного и посвятить, как я собрался брать силой жёлоб недалеко от города. Он мужик простой, только восхитится да отправит в добрый путь, на лодке доставит и позволит окунуться в неизведанное. У меня уже руки зудят, как не терпится двинуть в путь. Завтра утром друг приедет, вот бы только не сойти с ума от собственных решений!

Щелчок пальца, и мы в дороге. Разбитый асфальт то и дело норовит остановить нас от испытания изобретения, мерно гудящего в кузове огромного грузовика. Оно тоже поскорее желает встретиться с глубинами и доказать, что наука более доступна, чем кажется. Тогда снобам из сообществ потребуется объяснить, зачем они придумали столь сложные устройства батискафов и продали патенты и без того богатым компаниям. Одно кумовство и жадность, стыдоба! Заодно и сбегу от всех их греховных мыслей на самое дно мировых океанов. Вот бы и жить там остаться, правда хочется, если честно. Позавтракать забыл, да и ладно, меня накормит собственный интеллект!

Лодка оказалась меньше, чем я рассчитывал, уж хотелось пожаловаться другу, да тот молча остановил меня и сделал звонок. Через два часа к пирсу подплыл целый грузовой корабль, я чуть не прослезился и для успокоения нервов погладил батискаф, всё ещё закрытый тентами в грузовом отсеке его сухопутного собрата. Друг всё сделал за меня, его улыбка бесконечно растягивалась и заражала верой, что всё получится. Я же стоял и исключительно наблюдал, изредка давая рекомендации, что делать и как. Рукастые работяги каждый пункт сделали как надо, вот что значит честность, никак не соприкасающаяся с тягой к наживе! Они аккуратно опустили батискаф и заполнили его водой, я закрыл вентили, проверил функционирование освещения и натянул акваланг с небольшим запасом воздуха, всё равно не планирую на первый раз оставаться во тьме морской дольше, чем на десять минут. Потом меня достанет регулировка внутреннего давления, которое я позаимствовал у кого? Правильно, у рыб с их воздушным пузырём – природа давно за нас придумала всё необходимое и позволила немного заглянуть в сакральные правила своей работы. За бионикой будущее! Всё остальное – мусор и трата времени.

Мы отплыли, и с каждым метром сердце ухало сильнее, каждое завывание ветра и его трепет в волосах вытряхивало любую лишнюю мысль, кроме представления о красотах водных глубин. Волнение накатывало вместе с тревожной гладью морей и океана. Я кое-как собрался с силами, последними в практически семидесятилетнем теле, и ступил в подготовленный батискаф, когда мы встали у жёлоба. Помогали все, кто могли – подставляли плечи и руки, лишь бы я не упал и не ударился об собственное творение. Надел маску, присоединил трубки, благо в юношестве занимался погружениями, выросший в этих краях, и всё это не кажется делом чуждым или даже запретным. Свет внутри и снаружи загорелся, лишняя вода ушла без остатка, и воздух снаружи так же покинул меня – крышка закрылась. Предварительные инструктажи друг даже записал себе в блокнот, чтоб не приходилось все приготовления начинать заново. Отсчёт снаружи, я дал сигнал в единственный иллюминатор о готовности, и на кране меня опустили к глади океана.

Слышу, как вода принимает моё изобретение, мы плавно входим в самую загадочную стихию этой планеты, и моему восхищению нет предела. Стараюсь дышать размеренно и не тратить попусту запасы. По тросу ударили три раза, и крюк расцепился – я пулей устремился на дно. Первичная тряска была еле терпимой, думал, упаду в обморок, маска свалится, и солёная вода заполнит лёгкие. Моё изобретение превратится в могилу для меня же самого быстрее, чем исполнит предназначение. Я опёрся руками о края металлического шара, как же громко он скрипел! Я с десяток раз успел проклясть свою идею и желание кому-то что-то доказать, но затем плавность обуяла нас обоих.

Фонари наружу отлично справлялись. Перед собой я видел хотя бы метр толщи полностью чёрной воды. Если б ещё в глазах не темнело от смены давления в крови, так было бы вообще прекрасно. Я цеплялся за сознание, чтоб не упустить ни секунды происходящего. Всё ради того, чтоб впитать ценность собственного изобретения хотя бы своим телом, а доберётся ли оно до массового производства, уже и не так важно. Я практически добился того, к чему шёл долгое время – оставить след в науке, запечатлеть свою фамилию в учебниках. Мне не нужны деньги или всенародная любовь, мне бы только признание маленького мира технологий, и всё. Оно практически в моих руках, оно почти моё, осталось немного. Если вспомнить расчёты и свериться с часами, то осталось около пяти минут, и встречу дно. Удар должен быть приемлемым, выдержали бы только заклёпки и сварка, а себе я доверяю, так что выживу. Непременно выживу.

Это такая особенная медитация, когда телом сливаешься неразрывно с окружающей средой. Будто с меня сняли акваланг, и кожей впитываю каждую солёную капельку. Словно и маски нет, дышу чем угодно, но не своими лёгкими. Мозг отдыхает, как в полёте, такая эйфория ни с чем не сравнима, и даже в животе колет от того, как это приятно. Чуть не свободный полёт, не осквернённый страхом разбиться при падении. Я закрываю глаза и ловлю каждый еле различимый звук толщи океана, добирающийся внутрь батискафа. Это не похоже ни на одно животное, известное науке, как не сравнится и с музыкальными инструментами. Они смешались в единую симфонию, пронизывающую уши, и так хочется передать кому-нибудь подобное блаженство, но ни в коем случае не словами, ведь это окажется кощунством. Подобное надо ощущать на собственном опыте, не иначе.

В иллюминаторе свечение, и уже не от моих фонарей. Нечто нитями тянется посреди мглы океана, а солнечным лучам тут явно делать нечего, свет источает что-то другое. Я приглядываюсь, прижимаюсь маской к окошечку батискафа. И то верно – там извиваются бирюзовые полоски, они сливаются в узлы и расплетаются вновь, постепенно утолщаясь. Водоросли, служащие звездой на такой глубине. Они вокруг меня, замедляют моё падение. Как знали, что прибуду, поэтому обращаются бережно, как с дорогим долгожданным гостем. Между причудливых растений мелькают точки, неужели это рыбки? У каждого мерцающего кружочка по плавнику, и дёргаются они так резво, словно атомы, разогнанные до максимальных скоростей. Я гляжу и оторваться не могу, дух захватывает до боли в груди. Ударяю себя на всякий случай по сердцу, не смей оно останавливаться в подобную секунду!

Чем глубже, тем страннее становится окружение. Спуск ощутимо затормозился, и я в некоторой степени начал переживать, а смогу ли достигнуть дна, неужели в расчёты закралась непредвиденная ошибка? Невозможный факт, одному Богу известно как работающий? Не застрять бы в середине, когда у днища батискафа и его верхушке образуется одинаково сильное давление, и я замру, казалось бы, в бесконечной водной пустоте, соседствуя лишь со светящимися лианами и простейшими рыбами. Но страх увидеть одно только скудное сборище обитающих здесь существ быстро рассеялся. Меня посетило нечто очень похожее на осьминога, хотя щупальца его короче и сильнее сплетены друг с другом. И он чуть слабее, а всё-таки светится, немного мерцает, как светофор тремя цветами. Глубинное создание прилипло к иллюминатору, наше знакомство вышло довольно лёгким для обоих, и батискаф позволил мысленно пообщаться, дополнительно замедлив погружение.

Лишь когда полупрозрачный новый друг меня оставил, изобретение ускорилось, и вот я словил непреодолимую тягу вверх. Не духовную, конечно, лишь тело моё поднялось внутри металлической сферы и прижалось к потолку. Я отрегулировал давление внутри, сменил воду на наружную, та оказалась холоднее, и неприятная дрожь обуяла тело. Я быстро привык и опять прилип к иллюминатору, а там развернулось целое представление доселе невиданных мною созданий природы. Ни одного одинакового, целый калейдоскоп самой вольной фантазию на тему, как могут выглядеть существа с других планет. Гибриды кораллов и рыб с самыми необычными отростками по всему телу. Коньки, больше похожие на водоросли и водоросли, больше похожие на морских ежей. Как поменянные детали пазла, ничего, что когда-либо записывалось в общедоступные энциклопедии, и я сконцентрировался полностью на своём, до сих пор, орлином зрении. Запоминаю как могу, ведь знаю, что слова не опишут этого, тем более из моего скудного запаса, а рисовать я никогда не умел. Получается, это знание унесу в могилу, где бы она ни находилась – в воде или в земле. Ну, ничего, главное, я всё-таки успел запечатлеть самолично, и вот уже кажется, что мировое признание не так важно, нежели эмоция, полностью укутывающая как тёплый плед в зимнюю ночь.

С улыбкой я отполз от иллюминатора, более не в состоянии контролировать чувства. Меня захлестнули рыдания, и их не выходит просто так унять. Маска заполняется солёной жидкостью, это уже мои слёзы, а не океанская вода. Всхлипываю, еле удерживая трубку, ведущую к кислородным баллонам. Глажу себя, как заботливая мать, лишь бы успокоить, лишь бы не дать себе погибнуть вот так глупо – в плаче от радости, доселе никогда не испытанной. Счастье ли это? Наверное, да, ведь ничего даже близко похожего меня не посещало за все долгие годы жизни. Я сажусь на дно батискафа, постепенно приходя в себя. Немного давит вода, однако вполне терпимо. Если верить уравнениям, то скоро достигну того самого дна, и можно будет с уверенностью сказать, что и на суше я воздуха зря не тратил, а занимался важным для всего человечества делом!

Но что-то не так, сначала я это почувствовал пресловутым нутром, затем и реальные признаки проступили – давление начало снижаться, тело моё теперь плотно прижимает к потолку батискафа, чего никак не может случиться при подобной скорости, а это значит, что меня выталкивает, вот только в сторону дна. Не может быть! И уже вижу, как вода за пределами сферы светлеет, более знакомые существа глядят на меня, как на полоумного. Я знаю, что конкретно эти рыбы не водятся на краю моей страны, это не моя вода, не мои океаны. Выныриваю бомбочкой, как пробка из шампанского устремляясь вверх. Приложился затылком об металл, в глазах запрыгали яркие точки, прямо как те, что обитали практически на самой большой глубине жёлоба. Меня ослепляет солнечный свет, и, всё ещё находясь в затяжном полёте, я сбавляю давление внутри, выпускаю воду, чтоб не устремиться вновь к, в этот раз, чужому дну.

Приземление… приводнение вышло ужасным. Я так отбил задницу, как никогда прежде. А ведь меня однажды сильно избили так называемые коллеги после семинара, где со сцены я назвал их идиотами, более глупыми, чем камбала с её крошечными мозгами. Не помню, за что, но уверен, что подобного сравнения они заслужили. И вот я потираю копчик, открываю шлюз и выбираюсь на открытый воздух. Пришлось сразу снять маску, через неё солнце будто жарит в десятки раз сильнее, и почему оно вообще торчит так высоко? Я заныривал, если верить часам, не более тридцати минут назад, а тут звезда в абсолютном зените, да и духота стоит невообразимая, что никак не коррелируется с теми погодными условиями, что застал в Петропавловске вечером. Приглядываюсь всё тем же отличным зрением и вижу пляж, практически белый песок. Люди столпились у воды, фотографируют меня на телефоны и кричат, слов не разобрать – одна сплошная линия воплей. Отвожу взгляд на дом, торчащий за их спинами, чуть закрытый пальмами у основания. Там название, видимо, отеля: «Oceanfront beach».

- Б#я*%!

Заметка на полях

У этой лечебницы очень долгая и далеко не самая простая история. Построена три века назад, пережила несколько войн, каким-то образом преодолела закрытие и полное запустение. Затем реставрация, переквалификация в музей и обратно в лечебницу. Говорят, количество сумасшедших в мире не изменилось ни в какую из сторон, скорее богатых и знаменитых среди них стало больше. Вот так и вышло, что к нынешнему моменту это готическое огромное здание, красующееся на идеально подстриженном зелёном холме, теперь является резиденцией знатных безумцев. Звучит натужно, как слухи среди тех, кому в жизни ничего не досталось, кроме холодного местечка на лавке у подъезда, однако сегодня с целью взять интервью я еду именно туда. От лечебницы за десятки километров веет чем-то непознаваемым, а мне много и не надо, всего лишь пообщаться с одним важным человеком, и тем более моим личным кумиром. Боюсь, лишь бы он не разочаровал меня, а мои абзацы – руководство издания. Волнуюсь немного, тереблю диктофон в кармане, всё время тру шею, она уже покраснела от прикосновений и слишком жёсткой ткани рубахи, чей воротник как петля толстой верёвки. Таксист не торопится и всё время глядит в зеркало заднего вида, но не задаёт вопросов, а я не отвечаю заранее, хотя хочется перед ним объясниться в чём-то эфемерном. Ну или хотя бы сообщить, даже заверить, что я не будущий постоялец лечебницы.

Чем ближе к пункту назначения, тем больше дорога превращается в брусчатку. Если раньше отдельные камушки проскальзывали посреди старого разбитого асфальта, то сейчас под колёсами такси настоящая тёрка. Машину трясло, как и меня, всё без изменений. В какой-то момент наши вибрации синхронизовались, и я автоматически схватился за сердце, испугался, якобы то решило остановиться на несколько секунд. Водитель заметил и сбавил ход, спасибо ему за это. Лес постепенно истончился, худые деревца с жидкой листвой, как свадебная арка, выпустили нас на опушку, и я до безумия, как бы это ни звучало, удивился виду чёрного здания. Оно более тонкое, чем представлял по на фото и рисовал в воображении. Будто искажено неправильным стеклом, тянется к серому солнцу шпилями, превращающимися на кончиках в швейные иглы. Длинные вертикальные окна исполосовали лечебницу, на фоне белёсого неба выглядящей практически идеально чёрной, словно специально кто-то не особо умный закрасил в неправильный цвет. Мы поднимались по подъездно́й дорожке, брусчатка, благо закончилась, и шины мерно поскрипывали по песку и каменной насыпи. Остановились, я высунулся в полуоткрытое окно, заворожённый массивными дверьми внутрь. Они сливаются с камнем и слишком похожи на барельеф, это здание не имеет входа и выхода, создаётся такое впечатление, и проникать внутрь надо с помощью кирки.

Водитель хмыкнул, чтоб обратить на себя внимание. Я сдавленно извинился, отдал смятую купюру в знак примирения и сказал, что сдачи не жду. Он молча кивнул и убрал деньги в бардачок, опять уставился на меня. Я вздрогнул, поспешил выйти из машины, в последний момент успев схватить свой рюкзак. Полупустой, но всё равно нужный хотя бы для ощущения защиты со спины. В последнее время не могу без него, поэтому даже в строгом костюме таскаю спортивный атрибут. Такси уехало, подняв небольшое облако желтоватой пыли. Она обволокла мои ноги, недвижимые, застывшие в благоговении от вида лечебницы. Отсюда, почти у самого её порога, шпили кажутся ещё более тонкими. Три штуки, как трезубец, и вверху практически сливаются в одно острое лезвие, способное разрезать небо пополам так ровно и нежно, что даже кровь не пустит. Я вздохнул, поймал языком мелкие песчинки в воздухе и шагнул к зданию. Холод от него вполне ощутим, старый камень впитал за долгие столетия стужу бессменной осени местных краёв, поэтому не торопится с ним расставаться, даже если приехал такой зябкий юноша двадцати пяти лет, как я. Встаю у дверей, дерево тоже хранит тепло, покрытое широкими трещинами, прямо как лицо старика. Из чёрных впадин сквозит, и я на мгновение чуть не бросился обратно в город, оттуда самолётом в столицу, в тепло и уют, но нечто во мне победило нелепый страх, и я постучался, не найдя звонка или хотя бы декоративного колокольчика. Эхо моего действия тут же скользнуло за деревянные доски и пролетело по внутренним коридорам, которые мне только предстоит изучить, прежде чем найду свою главную цель.

Открыла пожилая женщина, облачённая во всё белое. На колпаке красный крест, такой маленький, что и не разглядишь сразу. Волосы, ещё более светлые, чем одеяние медсестры, косой спускаются на одном плече. Я поздоровался, машинально протянул ладонь для рукопожатия. В ответ получил лишь кивок и приглашение войти, не стоять на ветру, хотя внутри лечебницы ощутимо холоднее, чем снаружи. И там хотя бы небо есть, пусть и лишённое облаков, а тут высоченный потолок издевательски копирует это самое небо, у которого когда-то забрали источник тепла – солнце. Вместо него огромная подвесная люстра, до безобразия вычурная, широкая цепь держит исполинский светильник, разливающий вокруг жалящие глаза лучи. За высоким порогом слишком ровный кафель, на нём себя ловишь в чувстве, что вот-вот упадёшь в обморок. И так тихо, даже слабый отзвук туфель об пол грохочет как молоток по наковальне. Шагаю за медсестрой, она отвела к стойке регистрации. За ней очень худой мужчина, выше меня как минимум на две головы и склоняется словно уставшее дерево без кроны. Толстые очки превратили глаза в шары, мечущиеся по экрану допотопного компьютера. И ведь есть стул, но он стоит, согнувшийся так, что через халат проступают позвонки. Он закончил со своими делами и обратил нелепый взгляд на меня. Я сообщил, откуда и к кому приехал. Он внимательно дослушал, цокнул языком и вернулся к экрану. Его пальцы до смешного быстро клацали по клавиатуре, тоже старой, громкой. Кнопки большие, не промажешь.

- Второе крыло, третий этаж. Палата триста двадцать семь. Вас проводят.

- Спасибо.

Я опустил рюкзак на пол. В этом пространстве, когда над головой столько места, что воздух давит на мозги, время течёт немного иначе. Я решил, что придётся ждать, но медсестра тут же дала знак следовать за ней. Я дёрнулся на месте, скрипнул туфлями об кафель. Оба белых халата шикнули на меня, высокий вернулся к истязанию кнопок со сверхзвуковой скоростью, а старушка, резвее всякого подростка, уже оказалась на середине лестницы. Каждая ступень чуть продавлена временем и тысячами пар обуви, прошедшими здесь. Впечатление, будто вся лестница норовит уронить тебя, особенно в момент, когда ты почти справился с подъёмом. Я держался за перила как мог, покрытое лаком дерево явно не моложе всего остального, тем более камней, заплатками проступающих посреди побелки. Чёрный камень, блестящий как оникс, в его отражении вижу собственное искажённое тело, скрученное чуть не в спираль. Боюсь обернуться и узнать, что и половины не прошёл, уже устал, и дыхание такое хриплое, местный холод обвивает лёгкие жгутом и не позволяет много вдыхать за раз. Тяжело, хриплю и переставляю ноги с задержкой, а медсестра уже наверху, стоит, сложив руки за спиной и терпеливо наблюдает за моими потугами. Я ускорился, рискуя запнуться и покатиться вниз. Так точно расстанусь с жизнью, чего не хочется, поэтому стискиваю волю в кулак и прыжками побеждаю последние пять ступеней.

Опустил рюкзак, согнулся в понимании, что может вырвать. Стыдно, но так со мной с самого детства. Что-то нарушено в обмене веществ, один из металлов вредничает, поэтому давление в крови порой опускает шторы на глаза. Опёршись на колени, ощущаю пульсацию в пальцах рук, вены проступили, такие синюшные на фоне бледной кожи. Когда становится хоть немного легче, извиняюсь перед медсестрой, будто она за годы своей, уверен, крайне долгой службы в этой лечебнице не навидалась всего на свете. Боюсь представить, что может храниться в её памяти, оформленной в нечто безэмоциональное. Подобная работа вытравит всякую душу, и даже самую эмпатичную, пришедшую в этот мир с планом, полным надежд. И глаза, именно по ним делаю вывод – передо мной женщина, слишком часто встававшая в позицию сложнейших моральных выборов, и явно монета падала не в пользу общепринятых норм морали. Гуманность и добродетель могут сильно менять облик, это знает даже такой, как я.

Лестница привела на распутье, медсестра молча последовала направо, я поспешил за ней, накинув резко отяжелевший рюкзак на костлявое плечо. Тут под подошвами дерево, ровно такое же, как и в главных дверях внизу. Ворчливо скрипит, длинные доски без видимого промежутка протянулись от лестницы до конца холла, а это примерно метров двадцать, не меньше. С одной стороны глухая стена, тем стенды с прикреплёнными бумагами, личные медицинские карты, инструктажи по технике безопасности. Напротив – палаты, металлические подпоры выглядят неприступными не то, что для ключей, а даже для бомб. Узкие прорези ведут в темноту, за ними, может, и сидит кто-то, да не издаёт ни звука. Все притихли, и кажется, что каждая пара глаз, прилипших к этим имитациям окон, наблюдает за мной. Только одна сторона моего лица вспотела, та, которой повёрнут к этим дверям, охраняющим внутренности от нас – обычных людей, по той или иной причине посетивших лечебницу.

Я опять отстал от медсестры, она достигла конца коридора, там другая лестница, спрятанная в совершенной тьме. Старушка вытащила из кармана маленький фонарик и осветила путь, всё ещё не двигаясь с места. Я молча дёрнул плечами, ожидая хоть каких-то инструкций, она махнула тонким лучом на лестницу. Видимо, придётся идти первым, ведь мне видеть, куда иду, точно необходимо, а она и с закрытыми глазами доберётся куда угодно и откуда угодно. Шагаю медленнее прежнего, словно чуть что и ударюсь лбом о столь плотный мрак. Если б не идеально натёртые до состояния зеркала ступени, я бы действительно руку вытянул вперёд на всякий случай, а так фонарик отражается от того, что прямо на глазах вырастает из тьмы, помогая немного ориентироваться. На этой лестнице в голову лезут самые гнусные, давно позабытые страхи. Как ребёнок я вновь вспомнил об ужасах, утративших статус реальных по достижении осознанного возраста. Конечно, можно перестраховаться и подготовить себя к чему-то однозначно невозможному, а если это невозможное куда сильнее, чем ты? Поэтому отгоняю мысли как назойливых мух, бренчащих крыльями чуть не в ушах.

Впереди светлее, я справился с лестницей и выбрался на третий этаж, уже мой, как сообщил юноша у стойки информации. Интересно, как часто за день он распрямляет спину, как много мха скопилось между костяшек от такой позы в работе? Хочется достать его позвоночник и прокрутить как мокрое полотенце, уверен, хруст будет слышен даже в соседней области. Думая об этом, я дождался медсестру. В этот раз, скорее всего, единственный, я посмотрел на неё сверху вниз, выражая единственное превосходство, что доведётся обрести за всё время нахождения в лечебнице. Не то, что бы соревновался, просто прежний стыд колет в бок и напоминает, что я слишком молод для подобных трудностей. А ей, на самом деле, плевать, она поднялась, не запыхавшись и на йоту, прошла мимо меня. Показалось, сейчас возьмёт за запястье как непослушного внука и доведёт до детского сада. Я подождал, пока в этот раз специально от неё отстану, и только тогда сдвинулся по полу. Он и здесь скрипит, давая понять, что моё присутствие везде нежелательно.

Мимо таких же запертых палат, как на предыдущем этаже. Отсчёт с трёхсотой, и ещё двадцать семь дверей, прежде чем достигну той, куда упекли моего кумира, лишь по совпадению доставшегося мне как героя нового репортажа. Не могу сказать, что испытываю жалость к тому, как повернулась его жизнь, в каком-то роде это даже закономерно – немудрено утратить разум, когда твоё воображение бесконечно генерирует ужасающие истории, наполненные слишком достоверными описаниями. Помню, в детстве его книги наводили настоящего ужаса, куда более стойкого и сильного, чем какой бы то ни было фильм. Ничто не сравнится с теми чудовищами, что он рисовал словами, обрамлял предложениями и кидался абзацами так, что не увернёшься. Десятки наград, общее признание, заслуженная любовь, и вот венец его почти тридцатилетних стараний – безумие, полный отрыв от собственной личности и истории. В интернете распространяют множество слухов, в том числе про препараты, способствующие, так скажем, раскрытию потенциала извилин. Я в это отказываюсь верить, однако боюсь представить и вскоре увидеть, как он сейчас выглядит. Сумасшествие отражается на лице, его не спрячешь никак, и особенно неприятно будет узнать по его глазам, что он не помнит, кто он сам и что значит для множества девушек и юношей по всему миру, запертый от них посредством толстых дверей из цельного металла. Триста двадцать пять, триста двадцать шесть, и вот она – та самая массивная перегородка между мной и разумом, обманувшим самого себя, запутавшимся в историях и безвозвратно смешавшим вымысел с правдой. Это и восхищает, и выкидывает в такие состояния, что не ровен час и займёшь триста двадцать восьмую.

Медсестра встала у дверей как караульный, уставилась в свои часы и принялась нашёптывать себе под нос будто на другом языке. Я невольно придвинулся к ней, чтоб прислушаться, вообще не подумав, что ко мне её рассуждения вслух могут не иметь никакого отношения. Она оторвала глаза от запястья с маленьким циферблатом и сообщила о времени, доступном для посещения даже с целью взять важное для мира интервью. Ну или как минимум для нашей страны, изголодавшей по настоящей книге ужасов, оригинальной и треплющей каждый нерв, оставшийся без внимания мастера слова. Полчаса на всё, не очень много, но и не мало. Думаю, этого окажется достаточно, чтоб узнать хотя бы мелочи его расписания в этой лечебнице и что вообще произошло. Да и записывать вручную не буду, блокноты устарели, попросту включу микрофон, а потом хоть сотню раз переслушивай и собирай информацию по крупицам, отличный вариант. Само собой, я не стал спорить об отведённой половине часа, мне провели краткий инструктаж, а я его получил ещё по почте и последние два дня изучал как нечто сакральное. Это же буквально правила, по которым сложится общение с одним конкретным человеком, играющим до сих пор огромную роль в моей жизни как журналиста, так и начинающего писателя, но ему это знать ни к чему, и тем более медсестре. Поэтому молча киваю и порой повторяю вслух только что сказанное, якобы для закрепления, а куда там – я наизусть помню всё вплоть до запятых.

Увидев полную готовность в моей позе и уверенности, накрывшей лицо, медсестра выдохнула и сделала глубокий вдох, будто бы первый за всё время с момента моего прибытия. Она открыла специальной карточкой двери триста двадцать седьмой палаты и пустила меня, я робко сделал шаги за порог и окунулся в ослепляющую комнату, наполненную до краёв светом. От удара металла об металл за спиной я вздрогнул и машинально схватился за галстук, чуть не развязал, однако вовремя опустил, чтоб приглядеться. Я представлял, судя по кино, что меня встретит бездомного вида мужчина, у него будет продавленная кровать да хлипкий стол, нужник в углу и ржавая раковина там же, а тут что – целая комфортабельная квартира, которую словно вырвали из дорогого жилого комплекса и как есть запихнули в древнюю психиатрическую лечебницу. Я глазел по сторонам, не веря тому, что вижу. Тут и телевизор есть, но он торчит на дальней тумбочке чёрным полотном за видимым слоем пыли. Конечно, этот человек плевал на телевизор, ведь не позволил экранизировать ни одно из своих творений, до конца убеждая огромные компании, что никто не передаст картинкой то, что он поместил на бумагу. И он прав. Думаю, воображение, даже среднего порядка, куда обширнее, чем то, что может оказаться в кино. Дело не в графике, актёрах, гриме или постановке – дело в личном и глубоком отношении к чтению, когда ты ментально прыгаешь между строк, и связь с автором намного прочнее. Это совершенно другое, тут признаю, что полностью согласен с прошлым поколением – телевизор отупляет, и места ему нет в домах образованных людей.

Я не сразу заметил его, сидящего на стуле за ширмой. Зелёная, цвета малахита, она прятала великого писателя, издающего странные звуки. Он будто пытался петь, но вместо этого выл как кот, потерявший свою миску. Я открыл, уж было, рот, чтоб поздороваться, но застрял на первой букве, поэтому лишь неловко хмыкнул и запнулся носком туфли об огромный ковёр на всё помещение, такой мягкий, что и через грубую подошву чувствую, как стопы тонут в нежности. Этого хватило, чтоб утративший рассудок творец выполз из-за укрытия и с глупым видом глянул в мою сторону. Этот жест оказался странным, ведь моё присутствие отмечено, но именно с этого момента он начал меня игнорировать, так я подумал, потому что глаза его тут же уставились в пол и больше не посмели хоть немного подняться хотя бы до уровня моих колен. Я поздоровался как подобает, в этот раз не протянув руку, и штука не в том, что между нами шагов десять – писатель теребил ширму и улыбался, одновременно кусая губы и чуть постанывая. Я знал, что он находится в относительной вменяемости и совершенно не опасен, иначе меня бы вообще не допустили, однако всё в его поведении и маленьких деталях внешнего вида выдавало сумасшествие как итог – волосы причёсаны, но не так, как у всех. Не вправо и не влево, ни назад, ни в чёлку, они разбросаны по голове как случайная текстура, за которую не зацепишься, как ни крути. Одежда – не больничная накидка, тонкая как дешёвая бумага, это дорогой с виду халат, тёмно-красный с золотыми переливами, но ворс его взъерошен, будто наэлектризован, вот-вот пустит молнию в разные стороны и убьёт нас обоих. И дёргающиеся скулы, они выглядят хуже закрытых чёрными зрачками глаз – я вижу высохшую кожу на большом, буквально несуразном по отношению в тщедушному телу, черепе.

Не остаётся ничего, ведь время неумолимо тикает, и шансы получить сенсацию с каждой секундой уменьшаются в количестве. Я присел на кресло, спинка которого намного выше моей макушки, в нём ощущаешь себя ребёнком. Раскрыл портфель, достал диктофон, положил его на столик. Стекло столика идеально чистое, ни единого пятнышка. Всё это заинтересовало писателя, особенно моё каменное молчание, в котором я сформулировал некий шарм, способный не напугать, а скорее аккуратно встряхнуть любопытство литературного гения. Он улыбнулся, в этот раз по-человечески, а не как псина, и устроился в кресле напротив меня через тот самый столик. Диктофон притягивал наше внимание, мы следили за ним, будто он может самовольно сбежать и разболтать секреты, которые вслух не были озвучены и остались исключительно на уровне мыслей. Я поднял руки в знак своей дружелюбности и включил диктофон, загорелся зелёный индикатор, отныне можно забыть про пишущий аппарат, его зарядки хватит хоть до утра. Полностью расслабленный, даю шанс старшим начать самим. Всё-таки поймав беглый взгляд писателя, я послал в его глаза воображаемый запрос, и не удивился, когда он его считал. Мой собеседник прочистил горло, взял побольше воздуха в лёгкие и начал свою историю, за которой я оказался здесь: «Что свело вас с ума?». Далее с его слов, пересказывать даже для себя не стану, это какое-то богохульство, вот честно.

«Всё словно соскочило с его страниц, ожило за секунды, я не успел и кофе допить. Самый обычный день, любой из многих, начавшихся ординарно. Я слонялся по квартире, неотрывно читая новую книгу, которую только накануне купил, еле урвал, отстояв в очереди несколько часов. События внутри закручивались бесконечно быстро, с каждым предложением, что я помещал в себя, вокруг происходили подозрительные события. То зарядка телефона выпадет сама по себе из розетки, то бутылка коллекционного виски свалится с полки на кухне и разобьётся вдребезги, а разлитый алкоголь примется обретать вполне узнаваемые очертания, это библейские мотивы, образы или же сходные метафоры. Я старался не обращать внимания, списывал это на собственную врождённую неуклюжесть и поэтому спрятался в одной из комнат, но затем со стены упала картина, не помню, когда её купил, или подарил кто, но за огромной рамой оказалась дыра. Должна была вести в соседнюю комнату, однако нет, ко мне потянулся холодный поток, наполненный десятками шепчущих голосов. И тьма, какой же она была плотной, непроглядной, словно вполне осязаемой, ткни пальцем, и ощутишь чужеродное прикосновение. Я знал, что этот проход открылся лично для меня, погрузившегося в книгу гения, поэтому с великим страхом и не меньшим предвкушением полез в темноту, прихватив с собой и новый роман и плотно прижав его к себе, чтоб не дай Бог не выпал по пути. Сначала пришлось ползти на коленях, опираться одной рукой и пыхтеть так, как никогда. Тьма сильно пахла, сера и камень, старый, слежавшийся в сырости и полном отсутствии очищающего света. Затем удалось подняться в полный рост, пусть и головой касаться неровного потолка червоточины. Я не знал, куда держу путь, да и глаза не могли подсказать, иду ли вообще, вот только внутри всё время теплилось осознание – мне не позволять здесь умереть, поэтому вскоре выйду наружу, что бы там ни ждало.

Как и предполагал чутьём, не веря вполне реальному окружению, я встретил выход из длинного жёлоба, по которому, как показалось, брёл несколько часов, постоянно оступаясь и чуть не падая, при этом бережно стискивая книгу. Не дочитал, и не смогу себе позволить бросить всё на середине, когда содержимое стало слишком настоящим, буквально проникшим в мою жизнь. Я практически повторял события книги, не дословно, хотя примерная история сливалась с моей, и казалось, что главный герой постепенно просыпается рядом со мной, он повторяет мои движения и мысли, следит за каждым вдохом, лишь бы не пропустить следующий. Мы становились единым, и, получается, вчитываться в каждую букву вскоре не придётся – я сам стану действующим лицом, пусть тело придётся отдать другому. От первого взгляда, самый ближний ряд, как в кинотеатре, буду наблюдать разворачивающиеся события, в которых полжизни мечтал оказаться.

И вот пальцы разжимаются сами по себе, я всё-таки роняю книгу, она со шлепком падает у края скалы, к ней привела эта нора, пахнущая внутренностями погибшего животного. Отсюда видно маленький город, он окружён стеной, к которой прибились чёрные толпы. Они застыли, как обгоревшие до треска люди, и само время будто застопорилось, чтоб я успел разглядеть детали. Ворота в городишко выглядят неприступными, забитыми досками как попало, чтобы не впустить незнакомцев, а внутри никого, кто бы мог защитить поселение. Дома́ выглядят обезлюдевшими, давно брошенными, окна разбиты. Чёрный, как гудрон, кирпич сломан, трескается везде, где может, однако держит крыши на своих законных местах. Городок сохранил лицо, но утратил душу, это мне так знакомо, и поэтому я с непреодолимой силой потянулся внутрь, зная, там ждёт нечто особенно важное, пусть и не могу предугадать, чем обернётся подобное путешествие в междустенный мир. Останусь ли тут по собственному желанию или по чужому, погибну ли – словно уже не так важно, как хотя бы раз тут оказаться. Великая честь мне, преданному читателю, подарок от творца, настоящего короля литературы. И вот раскрытые объятия – городишко его сердца, даже анатомически похожее по форме, пышет слабо, однако ещё бередит землю под собой. Я должен войти, меня зовут, и вроде бы это зов помощи.

Аккуратно, скрежеща пальцами о камень, спускаюсь с уступа. Сдираю подушечки в кровь, терплю, стискиваю зубы и превозмогаю как могу, не давая стону вырваться изо рта. Ноги уже не мои, они сами опираются о землю, помогают не покатиться кубарем с высоты, пусть и не большой, но точно способной свернуть шею. И даже если мной управляет другая сущность, то тело всё ещё принадлежит мне, а так не хочется вечность провести в сломанных костях и разорванной плоти. Что-то подсказывает – тут не умирают полностью, лишь оболочка искажается, тлеет и тухнет, вот только не светоч разума, и надо быть аккуратнее, смерть порой принимает причудливые формы. Одна рука ещё моя, помогаю нам обоим спуститься до мягкой земли, там нас встречает лесок, негустой, словно только для вида растущий вокруг города. В этих местах под ногами особенно ощущается биение огромного сердца, спрятанное в почве, в недрах поселения, куда доступ закрыт практически для всех, и даже тех, что начал чтение книги. Почему-то я уверен, что она последняя, которую увидит наш мир, все же последующие окажутся на полках запретных сокровищниц, и лицезреть их будет до скончания веков один лишь автор, оторвавшийся от всех нас, недостойных его работ. Я не буду жаловаться, это его полное право, и сделаю что угодно, что бы он ни попросил, чтобы сохранить секреты. Он не мог всё это придумать, он это видел воочию, и теперь, кажется, творца настигла кара за раскрытие подобных тайн. Полагаю, нечто непознаваемое заперло его здесь, и я жизнь отдам, если потребуется, взамен его.

Приближаюсь к городку, слышу его стон, протяжный и слабый, молящий из последних сил о помощи. Так хнычет попавшее в капкан животное, просящее не кого-нибудь, а исключительно своего звериного Бога, чтоб тот не вызволил из металлического плена, а побыстрее закончил страдания. Я ускоряю шаг, спотыкаюсь, потому что чувствую лишь кусок стопы, получается, только мешаю этому телу преодолевать расстояния, пытаюсь убедить себя, что гостю в жилах можно доверить полный контроль, вот только как до конца прийти к этому пониманию? Всё, что мне истинно принадлежит – это память всей жизни, мои решения, выводы, промахи и поражения, периодические победы, влюблённость и разочарование, а оболочка вокруг всего этого не имеет значения, хотя если и сгину, то вместе с ней. Тяжёлый парадокс, которому не определишь конца и края, однако поскорее надо сделать окончательный выбор и сдать управление ожившей книге, она, надеюсь, примет мою жертву как нечто крайне важное и будет бережно с ней обращаться, иначе к чему долгая история между двух корочек обложки? Он позвал меня, лично меня, если и не единственного, то всё равно выделил среди миллиона таких же обычных людей, тех самых читателей, что превратили его имя в нарицательное, звучащее единым словом, неразрывно связанным с мастерством работы с литературой.

Ворота, те самые, что проглядывались с высоты уступа. Подход к ним усеян истлевшими, как головешки спичек, телами людей. Такими же, как и я? Или они тут были всегда, прибывшие искать спасения от чего-то невозможно сильного, настолько всевластного, что даже создатель этого мира был вынужден спрятаться? Если оно ещё живо, если до сих пор доводит до мертвенного ужаса последних обитателей города, то мне следует поспешить до его прибытия. Далеко ли оно или близко, умеет ли летать или быстро бегать на своём случайном количестве лап или ног – оно настигнет, коли не потороплюсь, поэтому даю своему телу приняться за выбивание наиболее слабых досок, покрытых золой, из неприступных ворот. Одному мне их не открыть однозначно, поэтому как вор проникну во владения мастера, оказавшегося под великой угрозой. Даже ощущая себя лишь эфемерным, неощутимым разумом, я волнуюсь и мешаю, пальцы моей оболочки дрожат, срываются с досок, теряют ногти и истекают кровью. Всё, что могу, это посылать остатки ментальных сил, чтоб превозмочь боль ради великой цели. Все мы здесь для чего-то большого, и так страшно порой провалиться в пути или вовсе не узнать, как выглядит его начало. И так гнусно будет проиграть на самом финише, перед победой, маячащей слабым огоньком с дальних холмов.

Наконец, трухлявое, но всё ещё толстое, дерево поддаётся и впускает нас внутрь через щёлочку в защите города. Тут воздух иной, спёртый, наполненный запахами, которые не представляется возможным игнорировать, они вгрызаются в ноздри как голодный волк и не отпустят, пока не получат своего. Тело прикрывается рукой, но это не помогает, и моё воплощение в памяти тоже ощущает опустившийся на город смрад, занявший его, как давний враг. Мы семеним вдоль улиц, домики наклонились над нами, шепчутся между собой и всё равно не посвящают в свои сокровенные выводы. Мы одиноки, брошены, но это часть ЕГО плана, и он всё равно нас ждёт с замиранием души. Его присутствие ощущаю сильнее с каждым преодолённым метром, нас ведёт интуиция, и в такой экстраординарной ситуации было бы крайне глупо не верить ей. Хоть глаза закрывай и пусть ноги несут, они тоже в курсе, что нам надо, так что волнение стоит отбросить куда подальше. Нам встречаются новые скопления погибших, обретших более уродливый вид среди почерневших кирпичей. Конечности изломаны, скручены в узлы и вновь распрямлены, как знак нелепой просьбы о прощении. Они закрывают друг друга от чего-то, уже покинувшего стены городишка, но в любой момент способного вернуться. Поэтому застыли в бесконечной защите, может, так местные божества решатся их не трогать?

Ратуша уже виднеется своим куполом, потонувшим в слишком низко опустившемся облачке, оно обвивает верхушку как шарф больное горло, и здание будто бы правда издаёт еле слышный хрип, оно пытается дышать, держаться до моего прибытия, однако нам с телом встретились новые преграды. Площадь, что открылась после очередной преодолённой улочки, густо усеяна трупами. И тут дело не в их увечьях, а общей форме уродства – эти тела слились с животными, с насекомыми и друг другом в бесконечном количестве самых безобразных вариаций, что и сам мастер не сможет описать. Тело закрывает глаза, пытается проникнуть ко входу в ратушу наугад, но всё время спотыкается об издевательства над человеческой природой. И если тело может сомкнуть веки, то вот я, как разум в его нутре, всё ещё вижу эти кошмары, они не покидают меня, передо мной всё торчат головы с людскими глазами, но мушиными мандибулами. У них человеческие пальцы, но лапы крокодилов. Хвосты и пернатые загривки, за ними огромные прозрачные крылья, всё ещё тлеющие и пускающие тоненькие струйки смрадного дыма. Эта площадь – основной источник вони и последнее препятствие, отделяющее нас от заточённого мастера. Мы набираем воздуха с ощутимым запасом, делаем рывок и мчимся сквозь гниющую десятки лет плоть нам подобных, отдавших свои жизни, короткие и задержавшиеся в реальном мире, насыщенные и пустые, осмысленные и ветреные.

Несколько шагов по размякшим сухожилиям, упираемся в двери ратуши, не успеваем прикоснуться, чтоб проявить вежливость и постучать, как они сами отворяются, со скрипучих створок валится вековая пыль – вуаль, оседающая перед тьмой, в которую стоит ступить и забыть о страхе. Более ни жизнь тела, ни жизнь моего разума не так важны, как раньше, если вообще они сохранили хоть какую-нибудь ценность. Впереди тайны, настолько грузные, что с ними не вернёшься наверх, останешься здесь, зная всё как есть, но не способный ничем поделиться. Ноша гения, того, что посвятил жизнь книгам и людям, так и не понявшим его замыслы, погубившие тонко чувствующую суть. Мы варвары, мы небрежны ко всему, что не открывается бутоном цветка с первого прикосновения, что не делится сразу всем, сто́ит только попросить. Мы обленились, очерствели, и вина лежит на всех сразу, ни на ком-то конкретно, подобное не разделишь по частям или поровну – наши головы под плахой, осталось попросить сделать всё быстро или вымолить пощады, может, всё ещё можно изменить?

Лестница вниз, винтом закручивается столь лихо, что кружит голову телу, и внутри отдалившейся черепушки волчком мечется мой разум – я сам, не приспособившийся привыкнуть к новому раскладу. Держимся за влажные стены, небрежная кладка ведёт в недра, что прячут создателя сотен миров, соединившихся в одном месте, и так жаль, что оно постепенно приходит в упадок. Я тороплю плоть, пусть поспешит, ведь не отпускает ощущение, что на счету каждая секунда, и опоздать равно смерти всех реальностей разом, после этого краха исчезнет всё, сотрётся, как карандаш с бумаги под настырным ластиком. Чуть не поскальзываемся, пятка предательски пропустила одну ступень и практически завалила нас вперёд, однако и тут тело справилось, оно тоже желает изо всех своих физических сил превозмочь ради блага, которое подарят другим, и пусть мы не войдём в их число. Великая жертва того требует, что тут поделать? Мы, наконец, настигаем дно ратуши, тут сердце города бьётся так сильно, что вышибает из нас слух как одно из списка чувств, остаётся мысленная связь – между нами и новым участником события. В огромном зале, стены которого напоминают внутренности желудка, в самой середине видим стол, за ним человек, от его рук тянутся две цепи, позволяющие только писать, сдвинуться с места невозможно ни в одну из сторон, и тут к нам, настигнувшим данные покои в числе первых, поднимается до боли знакомое лицо. Оно принимается рыдать, кое-как вставляя слова между каждой пролитой слезой.

- Я так долго ждал. Хоть кого-то. Мне нужна помощь.

- Конечно! – отвечает тело, приняв ответ за нас обоих. – Ради вас что угодно!

- Замените меня там, наверху! Я должен остаться здесь и писать книгу, последнюю, однако же бесконечную, только это спасёт всех от гибели. Вы согласны?

- Но как? Они же узнают, что мы – не ВЫ!

- Я отдам свою кожу, однако придётся её снять силой.

Тело повиновалось, когда я бы всё-таки попытался возразить. Ноги поднесли меня к мастеру, руки сняли с него пропотевшую насквозь рубаху и скинули дурно пахнущую тряпку на пол. Затем мои пальцы, такие родные и такие окровавленные, жуткой хваткой вцепились в плечи писателя. Он завопил, закованный до невероятного неудобства, однако от слов не отказался, он позволил другому сдирать с него кожу живьём, сантиметр за сантиметром, пока перед моими глазами и глазами тела не оказалась внешность величайшего литературного творца всех времён, научившегося истинно оживлять свои истории, и это же его закрыло в самые тесные рамки. Никто не мог этого ожидать, и сам хозяин историй, однако вышло как вышло, и он тоже жертвует собой, буквально своей шкурой, чтоб мы продолжили жить, как и раньше.

- Надевайте скорее, ОНИ скоро прибудут, а я должен работать. Пожалуйста, вернитесь в мир и займите моё место, желательно подальше от общих глаз, где-нибудь, где тихо, мало соседей и любых посетителей. Уверен, вы придумаете что-нибудь, кроме вас мне не на кого надеяться, теперь и на ваших плечах великая ноша, так разделим её хотя бы пополам!

Моё тело кивнуло и принялось натягивать на себя кожу писателя, она оказалась столь тесной, что чуть не треснула по швам, на ней образовались уродливые разрывы, но главное, что лицо сохранило целостность, и у нас есть шанс обмануть тех, кто живёт в неведении. Я не смог попрощаться с писателем, однако он как-то узнал, что мне жаль, и проводил меня самой грустной в мире улыбкой, которой одаривают близкого друга на смертном одре. Мы с телом поспешили наружу, оставив освежёванного творца одного, он принялся с ожесточением вколачивать клавиши пишущей машинки, пока та не превратилась в автомат, рождающий по нескольку страниц в минуту, они летали вокруг нас и собирались сами по себе в стопки. Окружённые бумажным дождём, мы выбрались из подвала, и площадь обрела второе дыхание. Мёртвые, казалось бы, по-прежнему изуродованные существа ожили, принялись толпиться вокруг нас и тянуться к нашим ногам в нелепом восхвалении. Кажется, нашу оболочку приняли за писателя, значит, всё сработало, осталось успеть вернуться в мир, который вскоре забудет того, кто с избытком кормил и лелеял его воображение последние три десятилетия.

Когда нам удалось выбраться за стены города, из-за дальних холмов послышался невозможный рык, неописуемый, так звучит древняя сущность, неосязаемая и не влезающая в понимание. Исполинские силуэты, несколько штук, проявились среди облаков, я и тело закрыли глаза, как только смогли, и принялись наугад ползти по склону к норе, приведшей в столь опасное место. Нашу спину даже под слоем чужой кожи жгли взгляды неизвестных богов, о них никто не знает, кроме нас и писателя, и мы трясёмся, как мышь, угодившая в ловушку, но каким-то образом выжившая. Когда наши пятки зачесались от явного прикосновения вечности, мы-таки ввалились в нору и покатились кубарем наружу, нарушая законы притяжения. Как шар, ведомый магнитом по трубке, и вот нас с холодными объятиями встречает привычное окружение. Мы оказались где-то на автостраде посреди весеннего вечера, пахнущего оттаявшей рекой и распускающимися деревьями. Мы, рискуя по глупости и от усталости, выбредаем на дорогу, прямо под свет настырных фар. Из автомобиля выпрыгивает грязно ругающийся силуэт, но как только замечает лицо на нашей голове и узнаёт его, так сразу предлагает помощь. А мы не отказываемся.

Нас отвезли в город, где не пришлось долго убеждать всех подряд, что нам требуется лечение. Разум, его тело и оболочка известного на весь мир писателя, нам обещают, что вылечат нас, что предоставят самые лучшие на этой планете условия для восстановления физического и ментального здоровья, а нам бы только спрятаться подальше от общественности, и пусть она быстро забудет, где мы. И вот я, перед вами, юноша – та троица, сбежавшая из самых глубоких подземелий воображения, нарушившая правила природы, чтоб мир продолжил вращаться в прежнем режиме. Надеюсь, вам стало понятно и то, зачем конкретно вы здесь? Так ведь?»

Не знаю, не могу точно ответить – понимал ли этот мужчина, утративший ясность ума, зачем я явился к нему, и кто вообще такой. Обнародую ли его исповедь или просто поинтересуюсь историей, слишком неординарной, чтобы даже через сто лет поверить в её правдивость. Поэтому останавливаю запись, выдыхаю и поднимаюсь с места. Ладонь так и не тяну, боюсь рукопожатия отчего-то, поэтому быстро покидаю покои писателя, а он молчит, наверное, больше никому не откроется, что сделает мою работу самой ценной реликвией в истории журналистики. Встречаю снаружи медсестру, она сдавленно улыбается и запирает за мной скрипучие двери, навсегда отрезавшие великого писателя от мира. Творец так усердно разукрашивал его во все возможные краски своим мастерством! Поднимаю голову, над входом в одинокие стены красуется табличка – имя ЕГО по-прежнему без изменений висит в красивой рамке, то самое, что некогда сидело на устах каждого, кто хоть раз брал в руки литературное произведение. Имя, слишком похожее на моё, однако это всё равно не оно. Может, когда-нибудь тоже напишу книгу, которая заставит половину человечества покрыться от ужаса мурашками, чего бы мне это ни стоило, но сегодня я здесь – лишь на пороге безумия, и не скажу, что данным стечением обстоятельств я недоволен, потому что верю каждому его слову. Он был там, и я окажусь тоже. Однажды.