Обещай мне жизнь

1918. Потерянный батальон.

— Думаешь, мы вернёмся домой, и всё будет по-прежнему?

Ховард судорожно сжимал французскую винтовку обеими руками, словно она могла его защитить. Но эти винтовки не спасали даже самих французов, иначе зачем американцы формировали 77-ую пехотную дивизию? Нет сомнений, если бы винтовки по-настоящему спасали, не было бы этого призыва, затяжных тренировок в Аптоне и, наконец, громогласных приказов майора Уиттлси. Не было бы, верно?

Гилберт со своей обычной кривой ухмылкой потрепал Ховарда по плечу:

— Вернёмся, Хоуи, — добродушно ответил он. — Конечно, вернёмся.

Его голос звучал так приглушённо, Ховард еле расслышал. Всему виной непрерывный звон в ушах после вчерашней бомбёжки. Мысли разбегались, как траншейные крысы. Ховард в очередной раз потянулся к своей мочке, размазывая окопную грязь по лицу, но пытаясь определить: свистит ли чуть тише? Это важно. В траншее всегда нужно быть начеку. Он уже успел насмотреться на чужие случайные ранения от шальных снарядов. Поэтому нужно вовремя услышать свист немецких гостинцев и упасть ничком на дно.

Невдалеке Трейси, сидя на деревянном ящике, перебинтованной рукой раздавал солдатам замусоленные игральные карты, а Дженсон вгрызался в размоченный в бульоне хлеб.

— Надеюсь, ты прав, Гил, — пробормотал Ховард, разочарованно убирая руку от уха. Звон не становился тише.

— Прав, прав! Вернёмся на фабрику, там я подзаработаю, потом женюсь на красотке. Надеюсь, Джорди дождётся меня, — подмигнул Гилберт.

— Какие великие планы, вы посмотрите на них, — хохотнул Трейси, поправляя съехавшую каску. Ширина траншеи всего восемь футов, конечно, он всё слышал. Ховард с завистью подумал, что у него-то наверняка не звенит в ушах. — Может, и до Парижа доберётесь? Смиритесь, мы пушечное мясо, сдохнем здесь все вместе.

— Смирись сам, неудачник, — сжал кулаки Гилберт. — Забыл, как я тебя уделал в Аптоне?

— Замолчите, пока майор не подошёл, — одёрнул их Дженсон. — Надо собраться с силами, отдохнуть. Слышали вон приказ Уиттлси? Завтра штурмуем.

— Отбить лес невозможно, — заявил Трейси. — Французы постоянно за него бьются. Он проклят, точно вам говорю.

Ховард отступил и вжался в угол, опускаясь на корточки. Гилберт загородил собой осеннее солнце и заодно чёртового Трейси, возвышаясь над Ховардом.

— Не слушай его. И не вздумай помирать, я обещал миссис Хартлайн присмотреть за тобой.

Ховард только крепче сжал винтовку.

~

— Штыки к бою!

Майор Чарльз Уиттлси окинул взором шеренги выстроившихся в траншее солдат. С бьющимся сердцем Ховард цеплялся взглядом за его орлиный нос и круглые очки. Он лидер и командир, он не допустит бессмысленных смертей, когда весь батальон верит в него. Ховард повернул голову, рассеянно изучая форменный воротник солдата перед собой. Точно такой же воротник, как и все остальные. Пока ещё принадлежит живому человеку, и жар его немытого тела в плотной шеренге передаётся Ховарду даже через грубую ткань кителя.

Оглянувшись, он не сразу нашёл глазами Гилберта в серой массе солдатского стада.

Пушечное мясо, как сказал Трейси.

Гилберт сосредоточенно осматривал винтовку. Ховард снова повернулся к впереди стоящему Воротнику — тот поцеловал небольшой крестик на нитке и спрятал обратно за пазуху.

— Вперёд!

Уиттлси засвистел в свисток, оповещая начало атаки и заглушая звон в ушах Ховарда.

Солдаты с воодушевлёнными криками надавили Ховарду в спину, и он вместе со всеми бросился к одной из лестниц. Перекладины задрожали от взрывов, комья земли полетели на головы солдатам. Тот самый Воротник, занёсший ногу на лестницу, в спешке ударил Ховарда локтём по лицу, высунулся из траншеи по пояс — и тут же поймал пулю в лоб. Ховард даже не успел отодвинуться, Воротник тяжёлым и тёплым мешком повалился на него сверху, а затем на дно траншеи.

Ховард сглотнул, умоляя, чтобы звон в ушах перекрыл смертельную какофонию. И на миг, когда он вылез из траншеи, так и произошло. Гарь, смрад, вопли и стрельба оглушили его, отрезая все чувства.

Чтобы через секунду обрушиться назад.

Нельзя оставаться на месте, только бежать, бежать, бежать…

И он побежал.

Рядом падали изувеченные тела, поражённые вражескими снарядами. Кто-то сбил Ховарда с ног, навалившись на рюкзак сзади, и оба распластались в зловонной луже. Это был Дженсон, он глухо откашлялся кровью в грязь и затих с открытыми глазами.

Ховард отпрянул, царапая руки об осколки снарядов вокруг, с трудом поднялся вопреки грузу рюкзака и снова бросился вперёд.

Левая нога подкосилась совершенно странно и неожиданно, а гравитация потянула Ховарда вниз. Безумная, разрывающая боль нагнала его позже.

~

В этом лесу не пахло лесом. Только смертью, кровью и землёй, с которой Ховард уже сроднился.

День и ночь превращались в одно бесконечное месиво. Батальон находился в окружении уже четыре дня. Немцы постоянно атаковали со всех сторон без предупреждения. Линия связи была перерезана. Припасы заканчивались. Снайперский огонь прекратился на время, и Ховард, надрывно дыша, полулежал в окопе, разматывая тряпки на голени и морщась. Рана явно гноилась, воспалённая кожа пошла пятнами.

Гилберт, хрустнув ветками, подполз сбоку, протягивая окровавленные бинты.

— Сняли с убитых повязки, возьми… с этой стороны ещё не использованы… хорошие…

Ховард слабел с каждым часом. Оптимизм Гилберта иссякал, как их запасы воды, но он не сдавался. Бормотал что-то про глупых немцев, которых вчера заколол штыком, и про то, как метко стреляет сам Ховард.

— Это же всё ерунда, Хоуи. Не чета тому, как мы воровали пироги у Джинджера, помнишь? Я думал, он нас точно догонит и прибьёт.

«А ну брысь, шпана!» — орал тогда Джинджер, рыжий владелец пекарни, размахивая палкой. Ховард не удержался от улыбки при воспоминании.

Со своей позиции Ховард увидел, как Трейси залёг в окопе под холмом. Он был далеко, но в голове кто-то именно голосом Трейси настойчиво твердил: «мы не выберемся, нас не найдут, нас не спасут».

Уиттлси пытался восстановить связь, но немцы отстреливали почтовых голубей. Долетел до штаба только один, и вскоре последовал артиллерийский огонь в поддержку. Но долго радоваться не пришлось.

Вместо логова немцев новый снаряд приземлился недалеко от окопа Трейси. Следующий рванул уже ближе к Ховарду и Гилберту. Выругавшись, Гилберт потянул Ховарда за китель, и они поползли в сторону, надеясь укрыться за ссохшимся деревом.

— Почему наши по нам стреляют, чёрт их подери! — кричал Гилберт. Пот струился по его красному от напряжения лицу, мешаясь с грязными разводами и падая крупными каплями на висок Ховарду.

— Координаты… координаты перепутаны, — хрипло предположил Ховард.

Он заметил, как Уиттлси наскоро царапал новую записку, пока один из рядовых доставал последнего голубя из корзины. Жизнь всего подразделения зависела от этой птицы.

Ховард закрыл глаза, переводя дух. Звон в ушах давно затих, могильная тишина казалась теперь слишком громкой.

— Нужно немного отодвинуться в сторону… вот так, давай, давай… ты можешь наступать на ногу?

Ховард закусил губу и облокотился спиной о ствол дерева, пытаясь приподняться. Да, кажется, он всё ещё мог идти, и вздохнул с облегчением.

Обстрел прекратился. Значит, голубь доставил послание. Гилберт усмехнулся.

И тут немцы бросились в атаку.

~

— Осталось недолго, — повторял Гилберт, но что именно он пророчил?

Ещё чуть-чуть — и долгожданное спасение?

Ещё чуть-чуть — и неизбежная смерть?

— Куда ты…

— Я должен набрать воды, я почти невредим.

Шёл восьмой день. Лес был усеян мертвецами.

«Он проклят, точно вам говорю».

Каждый второй солдат в своём окопе был ранен, так или иначе. Все нуждались в воде. Но доползти до неё означало добровольно подставиться под немецкие пули.

— Гил, — сухим от жажды голосом прохрипел Ховард. — Гил, погоди… давай ещё выждем. Майор наверняка что-то другое придумает.

— Я должен, — Друг был непреклонен. — Но я скоро вернусь. Береги ногу, понял меня?

Ховард проводил взглядом Гилберта, скрывшегося в кустах, и перекатился на живот, не выпуская из рук спасительной винтовки. Внезапно он почувствовал прилив сил. Нужно дождаться Гилберта, отстоять лес если не ради торжества демократии во всём мире, то хотя бы ради друга. Ради того, чтобы эта отчаянная многодневная борьба за жизнь не стала напрасной.

Атака немцев началась с привычного свиста пуль. Ховард яростно отстреливался и как разъярённый раненный хищник заколол штыком подбежавшего к нему неприятеля. Распотрошив ему кишки, Ховард тут же ощутил, как адреналин покидает тело, и выронил винтовку. Он остался стоять совершенно беззащитный и потерянный. Больная нога подломилась, и земля снова притянула его к себе.

Теряя сознание, Ховард уловил далёкий, как сквозь вату, крик: «Наши здесь!»

~

Он пришёл в себя на носилках. Хмурое небо над головой покачивалось в такт. Не видно верхушек деревьев, значит, из леса вышли? Возможно, все решили, что он умер, и его несут хоронить? Или в перевязочную? Ховард хотел что-то сказать, но вырвался только протяжный стон.

— Тихо, парень, тихо, жить будешь, не помрёшь, — раздался мужской голос сверху.

— Даже завидую, к девчонкам поедешь. К медсестричкам в госпиталь, — произнёс второй.

А Гилберт? Он жив?

Даже если Ховарду удалось озвучить свой вопрос, ответа он не уловил — вновь провалился в беспамятство.

~

Путь в госпиталь Ховард почти не помнил.

Сначала носилки опустили рядом с медпунктом. Вечерело, осенний ветер обдувал разгорячённое лицо. Порой кто-то откидывал полог перевязочной, раненых заносили и выносили. Санитары не задерживались, сновали туда-сюда, мельтешили до тошноты. Когда пришла очередь Ховарда, его занесли и неуклюже бросили на хирургический стол, туго забинтовали ногу, напоили чем-то кислым и опять переложили на носилки.

Ховард то приходил в себя, то парил в тёмной неизвестности. Просыпался от страха и неудобства в кузове «санитарки» под влажным от лихорадки и крови покрывалом, пробовал шевелиться, кого-то звал и снова отключался.

Наконец он совершенно сдался на милость тьмы. И открыл глаза только в ослепительно белый потолок в незнакомом помещении, пропахшем лекарствами и спиртом.

Задеревеневшая шея не сразу поддалась, повернуться было сложно, но мутным взором Ховард уловил ряд кроватей справа от себя и понял, что и сам лежит в постели. Прищурившись, он разглядел, что ближайший к нему пациент с перевязанной головой похож на Гилберта — те же смоляные вихры, те же крупные скулы.

Миловидная медсестра отвлекла его, обращая внимание на себя:

— Comment vous sentez-vous?

Француженка.

— Простите… я не говорю… по-французски…

Девушка успокаивающе улыбнулась, прощебетала что-то ещё и поднесла кружку воды к губам. Потом поправила его подушку и отряхнула одеяло.

Ховард хотел вновь посмотреть на Гилберта, но медсестра задёрнула полог, отделяя его от других пациентов, и отошла, цокая каблучками.

Ему ничего не оставалось, как вновь заснуть.

~

Эвакуационный госпиталь номер пять.

Слышал бы это бедный Трейси! Ховард всё же добрался до Парижа.

Голень заживала медленно, но время на лечение заняли ещё пневмония и траншейная стопа[1], которые у него обнаружили.

Так прошёл остаток октября.

Он будто заново учился ходить. Голова кружилась, Ховард хватался за дубовый костыль, вбирая занозы в ладонь и стараясь удержать равновесие.

Из долетающих новостей Ховард узнал, что война закончилась 11 ноября.

Гилберта он больше не видел. Расспрашивал врачей и медсестёр, но не получал внятного ответа. Кто-то говорил, что Гилберт Ротшелл никогда здесь не появлялся. Кто-то говорил, что его, наверное, перевели в другой корпус или выписали.

Ховард был полон решимости выздороветь как можно быстрее и отправиться на поиски Гилберта на территории госпиталя. А пока он пытался не упасть, проходя с десяток шагов.

Однажды его навестил сам Уиттлси, рассказал, что уже вовсю планируется отплытие домой, в Америку, и пусть храбрый солдат скорее поправляется.

Ховард прочувствовал победу только когда смог выходить на прогулку в маленький парк. Он аккуратно передвигался вдоль дорожки под окнами госпиталя, отмеряя костылём каждый шаг.

Его взгляд привлекла необычная санитарная машина — весь кузов был разрисован забавными карикатурами. Рядом переминался с ноги на ногу юноша-водитель Красного Креста и что-то черкал в блокноте.

— Прошу прощения, — произнёс Ховард, поравнявшись с ним. — Вы говорите по-английски?

Молодой человек вскинул голову и широко улыбнулся.

— О, я самый что ни на есть американец! Чикаго, а вы? Нью-Йорк? Я уже слышал похожий акцент!

— Нью-Йорк, Куинс, — подтвердил Ховард, покрепче перехватывая костыль, чтобы задержаться и поговорить. — Вы не слишком молоды для армии? На вид вам лет шестнадцать.

— Семнадцать, — Он хитро прищурился.

Ховард не стал бы обвинять мальчишку, даже если тот подделал дату рождения. Его можно понять. Патриотическая лихорадка была весьма заразной болезнью.

— Это ваши рисунки на машине? — полюбопытствовал Ховард.

— Мои, — приосанился юноша. — Хочется поднимать дух раненым! Как вам?

— Очень интересно. И забавно, — отметил Ховард. — Карикатура на кайзера уморительна. И хорош вот тот рисунок, с человечком и траншейной крысой. Мне знакомо.

Юноша сочувственно кивнул.

— Однажды крыса едва не откусила нос Трейси во сне. Это наш рядовой. Он проснулся, а крыса сидит на груди. Вскочил и перепугал всех.

Они немного посмеялись, и молодой водитель доверительно произнёс:

— Я ужасно боюсь мышей, честно сказать.

— Мышь не крыса, чего бояться? — откликнулся Ховард с улыбкой. — Я даже думаю, что вам, с вашим даром, не составит труда нарисовать её в новом свете. Побороть свой страх. У вас исключительный талант.

— Когда вернусь в Америку, займусь этим вплотную, — горделиво сказал он.

— Как же вы попали во Францию?

— Я доброволец, недавно зачислен. А мои братья, Рэй и Рой, служили с 1917.

— У меня нет братьев, но есть близкий друг. Мы росли вместе. И потом нас призвали, — Ховард сглотнул и отвёл взгляд.

Внезапно вдалеке, у второго входа в госпиталь, он рассмотрел высокую темноволосую фигуру. Гилберт!

— А как вас зовут? — поинтересовался юноша. — Я Уолтер.

Ховард перевёл взор на Уолтера, намереваясь ответить, но его перебили.

— Дисней! В машину, пора ехать! — К разрисованной «санитарке» приближался его товарищ, размахивая в воздухе листком. — Надо забрать генерала!

— Извините, — тотчас подхватился полный жизни и задора Уолтер. — Пора значит пора! Спасибо! Выздоравливайте! — И Дисней мгновенно исчез в кабине «санитарки».

Но Ховард почти не заметил его отъезд, боясь потерять Гилберта из виду. Тот, казалось, не двигался с места, тоже всматриваясь в старого нью-йоркского приятеля.

Ховард поднял над головой одну ладонь, второй держась за костыль.

Гилберт отреагировал не сразу, однако тоже поднял руку.

Ховард резко покачнулся и почти потерял равновесие от нахлынувших эмоций. Впервые за всё время в госпитале слёзы сами покатились по щекам.

[1] Траншейная стопа — заболевание вследствие длительного пребывания в окопах под воздействием сырости и холода.

1919. Возвращение домой.

Майский парад в Нью-Йорке объединил американцев в едином порыве ликования. Город приветствовал вернувшихся с войны солдат флагами, плакатами и восторженными выкриками. Город чествовал героев, встречающих рассвет новой эры. Город открывался навстречу скитальцам, принимая в своё лоно с почётом и трепетом. Город обещал поддержку и любовь всем, кто боролся за справедливость, свободу, демократию и ещё бог знает за что.

Но Ховард, сгорбившись, в одиночестве сидел на расстеленной скрипучей кровати в пыльной комнатке с узким окошком, из которого виднелась только красная кирпичная стена дома напротив. Если вытянуть руку, то можно коснуться её указательным пальцем. Он проверял, вытягивал и касался. И эта кирпичная кладка была на ощупь такой же холодной, шершавой и непробиваемой, как и всё, что его теперь окружало.

Это началось в порту.

Сойдя с корабля на берег вместе с несколькими сотнями солдат, Ховард судорожно вздохнул полной грудью. Солёный портовый запах почудился ему слаще запаха свежеиспечённого французского хлеба. Наконец-то он дома и готов стать тем, кем война ему помешала стать…

Тем, кто…

Тем, кто…

Кем?..

Проворный парень в толпе больно толкнул его в плечо, и Ховард споткнулся, но Гилберт подхватил друга под локоть.

— Осторожнее, нос разобьёшь, а я-то думал, ты уже приноровился к своей палке, — рассмеялся он.

— Это трость, — поправил Ховард, нисколько не обижаясь. — И я ещё успею привыкнуть. Она же со мной на всю жизнь.

Гилберт помрачнел, но смолчал.

Обманчивое чувство свободы очень скоро обратилось недоумением и путаницей в ворохе бумаг. Возвращение ознаменовалось заполнением множества документов и форм. От волнения буквы и строки расплывались перед глазами, но нужно было подтвердить — да, он жив, да, он действительно солдат американской армии. Да, у него проблемы со здоровьем. Да, у него проблемы с жильём.

Жильё стало, пожалуй, самой насущной задачей. Потому что в Куинс его никто не ждал.

Такси затормозило у знакомого до боли угла с жёлтой вывеской «Пекарня Джинджер». Окна были заколочены. Джинджер то ли разорился за прошедший год, то ли переехал.

Ховард не впервые выходил из машины с тростью — во Франции уже пришлось пользоваться транспортом — но в Нью-Йорке стук клюки о тротуар чудился ему стуком молотка по крышке собственного гроба. Гилберт подал руку. Однако, разозлённый своей немощностью Ховард, вставая на ноги, только усугубил положение, опасно наклонившись в сторону. Едва удержав равновесие, он со всей возможной силой захлопнул за собой дверцу и двинулся вперёд.

Но шаткая поступь по родной улице не становилась твёрже. В итоге Ховард замер, собираясь с духом и окидывая взором задымленные каменные трущобы, в которых вырос. Плоские дома, словно вырезанные из картона, далёкие и близкие одновременно, обступали со всех сторон и отгораживали от мира. Всё здесь стало… иным. Неправильным и неприятным. Чуждым.

Страшное осознание сразило его как артиллерийский снаряд. Именно так происходит, когда долго стоишь на месте, — кто-то открывает по тебе огонь. В ушах зазвенело. Ховард больше не ощущал свою причастность к этому месту. Как будто не жил здесь никогда.

Он запрокинул голову, чтобы вырваться из клетки дурных мыслей, но серое небо грозилось сорваться вниз и придавить к земле, как уже однажды в окопах. Вот где его истинный дом, рядом с землёй, в земле…

—…овард? Эй! — Гилберт обеспокоенно взял его за плечи.

— Что-то не так, — прошептал Ховард.

Он боялся взглянуть на друга, боялся, что тот покажется ему таким же иллюзорным и чужим. Всё самое настоящее пережито и прочувствовано под небом Франции, а под небом Америки жизни не существует.

— Хоуи, посмотри на меня внимательно.

И ему пришлось посмотреть.

Это были те же карие глаза, которые в промозглом октябре убеждали не сдаваться под перекрёстным огнём. Это был тот же высокий лоб, когда-то прикрытый каской. Это была та же рассечённая губа после немецкой атаки. Это был тот же волевой подбородок, который часто приходилось вскидывать в траншее.

Гилберт был реален. В эту минуту он был реальнее всего на свете. Благодаря ему иллюзии рассеивались, страх перед новой реальностью отступал, а звон в ушах утихал.

— Лучше? Ну пойдём, а то на нас начнут таращиться, да и миссис Форман успеет сдать квартиру кому-то другому. Она, конечно, обещала сохранить её за нами, но этой старой прохиндейке нет доверия.

И не зря. Старая прохиндейка миссис Форман открыла дверь с ярко накрашенным алым ртом и благожелательной улыбкой. Она в весьма обходительных выражениях дала понять, что сдаёт квартиру новым постояльцам, которых выселять не намерена.

Вопреки ожиданиям, эта новость крайне обрадовала Ховарда. Нет резона оставаться здесь, можно найти квартиру и в другом районе. На это, конечно, уйдут дни, а то и недели. Горький ком застрял в горле при мысли о поисках и ожидании. Но Ховард проглотил его и через силу улыбнулся. Начать всё сначала — вот что ему нужно, а это всегда требует времени и терпения.

Ховард передвигался по городу, опираясь на трость, стараясь держаться прямо и уверенно. Каменные высотки смеялись над его ростом, над его попытками снова стать частью этих улиц. Трость не помогала двигаться быстрее, он не успевал за переменами, которые уже накрывали Нью-Йорк, как дым от промышленных предприятий Куинс. Он вливался в шумную толпу, но явно плыл против течения, терялся и путался.

Город был одержим победой. Ховард искал жильё.

Город ликовал. Ховард подписывал бумаги.

Город чествовал героев. Но никто не предлагал Ховарду работу. Не тому, кто не способен ходить без трости. Не тому, кто не способен поднимать тяжести.

Ничего удивительного, что праздничный парад прошёл мимо бывшего солдата, как бы иронично это ни звучало.

Бледный и растерянный, он сидел на кровати в убогом гостиничном номере и сжимал в руках трость как совсем недавно винтовку.

~

В коридоре громко захлопали двери, предвещая тишину на час, — все уходили на обед. Худосочный Джером, его напарник по сортировке писем, спешно натягивал полинявшее пальто.

— Сегодня хоть выйдешь прогуляться? Неужели охота сидеть тут весь день, — возмущался он. Не дождавшись ответа, Джером развернулся и поскорее покинул душное помещение.

Конечно, он был прав — Ховард задыхался в бумажной пыли, которая слоями оседала на рубашке и практически въедалась в кожу. Глаза слезились и жгли. Но не меньше он задыхался и на улице. Кислород поступал в лёгкие, но Ховард не мог надышаться. Часто ловил себя на странных приступах, когда сердце начинало сильно биться в груди, а под веками разлетались чёрные мухи. Гилберт уговаривал его сходить к врачу. Но с тех пор, как один из них ошибся с мазями, и на ногу невозможно было наступить целую неделю, Ховард категорически отказался от докторов.

— Я обещал миссис Хартлайн о тебе позаботиться, но ты мне почему-то мешаешь, — хмурился Гилберт.

Друг чётко понимал — дело не в мазях, и заявил, что никакой отказ от медицины не поможет притвориться здоровым. После чего Ховард упорно не разговаривал с ним несколько дней.

В отличие от него, калеки, Гилберту удалось вернуться на фабрику, где они работали до Франции, и снять комнатку в Куинс, пока Ховард отчаянно надеялся обосноваться где-то подальше. И, наконец, осел в дешёвой квартире в Бруклине на 82-й улице через дорогу от почтового отделения.

Не о таком жилье он мечтал когда-то в детстве. На старенькой кровати Ховард часто лежал, не раздеваясь, и смотрел в протекающий потолок. Как когда-то в траншее — на небо Франции, а потом в больнице — на белую штукатурку.

Перебирая на почте письма, он представлял, что однажды тоже получит заветный конверт, который чудом перевернёт его мировосприятие, научит справляться с гниющей горестью послевоенного существования, примирит с пугающей действительностью. А пока приходили только счета.

— Что ж, Ховард, дружище, я от всей души рекомендую эту булочную Мэйсона, проверено лично мной! — Нарушая обеденное затишье, дверь распахнул крепко сбитый и розовощёкий сорокалетний почтальон с длинной сумкой через плечо. В пухлой руке он держал сочный пончик, которым влюблённо любовался.

Ховард искренне улыбнулся. Исидор Эйнштейн был во всех отношениях приятным человеком, который всегда с уважением и дружелюбием относился к нему, невзирая на физический недуг. Он эмигрировал в Америку из Австро-Венгрии в 1901 году, женился на иммигрантке из Галиции и слыл примерным семьянином, пытаясь содержать пятерых детей на скромное жалованье почтового служащего. Отлично знал польский и немецкий, нередко шутил на венгерском, а затем с удовольствием переводил собственные же шутки на английский.

— Это я тебе захватил, — Он аккуратно положил завернутый в салфетку пончик на захламленный канцелярией стол.

— Спасибо, Исидор.

— Иззи! Зови меня Иззи. Я ведь говорил, ну, — благодушно пожурил его почтальон. — Знал же, что ты весь обед просидишь голодный.

— Сидеть осталось не так долго, — Улыбка сползла с лица Ховарда. — Думаю, меня уволят.

— Э, да разве об этом стоит волноваться? Ты же не любишь свою работу.

— Безделье я не люблю больше.

— И безденежье, не так ли? — Иззи грузно опустился на стул напротив. — Я, по секрету, тоже здесь не останусь, — Он порылся в сумке и продемонстрировал заполненный вручную бланк. — Увольняюсь, вот так-то.

— Какая новость! — воскликнул Ховард. — Без тебя будет скучно.

— Конечно, будет, — удовлетворённо подтвердил Эйнштейн. — Но чтобы не скучать, я советую тебе попрощаться с почтой.

— Чем займёшься? — уклонился от обсуждения своей персоны Ховард.

— Кто знает! — туманно ответил Иззи. — Есть кое-какие мыслишки. Мне долго отдыхать нельзя, семейство-то, сам понимаешь. Ты ешь, ешь, — Ткнул он пальцем в сторону пончика.

— Иззи, — серьёзно произнёс Ховард. — Удачи.

— И тебе, и тебе, — ухмыльнулся почтальон. — Нам нужна капелька удачи, и всё, согласен?

~

То самое заветное послание он получил в сентябре.

При очередной сортировке писем уставший взор поймал необычную надпись. По привычке отбросив конверт в одну из стопок, Ховард тряхнул головой и, укоряя себя за невнимательность и бессмысленную надежду, всё-таки опять взял его в руки.

«Ховард Хартлайн».

Письмо и вправду было адресовано ему, на 82-ую улицу. И отправитель — не банк или Военное министерство.

Чарльз Уиттлси.

~

Выстукивая тростью по Уолл-стрит, Ховард снова и снова задавался вопросом, зачем понадобился майору — а точнее, уже подполковнику, герою войны. В день встречи пришлось извлечь из хлипкого шкафа старую униформу. Об этом в письме речи не шло, но хотелось соблюсти все формальности. Уиттлси работал в юридической фирме, после армии вернувшись к своей прежней адвокатской стезе. Ховард намеревался вести себя соответственно — сдержанно и учтиво.

Проходящие мимо финансисты в фетровых шляпах и дамы в дорогих меховых накидках косились на него со смешанными эмоциями. Но впервые с мая Ховард чувствовал себя свободнее и привычнее.

— Мистер Хартлайн, добро пожаловать, — Уиттлси стоял в своём кабинете у окна с папкой документов, перевязанных узкой ленточкой. В свои 35 лет он должен выглядеть моложе, но на лице проступили те морщины, в которых был виноват вовсе не возраст. Неизменные круглые очки не могли спрятать сосредоточенность и напряжение во взгляде. Будто Уиттлси так и не отдохнул с октября прошлого года.

— Подполковник, — отчеканил Ховард, отдавая честь. — Вы меня вызывали.

— Я вас пригласил дружеским письмом, — поправил он и кивнул на униформу: — Не стоило утруждаться, это лишние хлопоты. Вы больше не рядовой, мистер Хартлайн.

— Со всем почтением, я…

— Вы наверняка спрашиваете себя, зачем? — Подполковник оставил папку на столе и заложил руки за спину. — Вы хорошо спрятались, с трудом отыскал ваш адрес. Я понимаю, — Уитллси посмотрел на него в упор. — Я был там вместе с вами.

Ховард промолчал, хотя грудь разрывало от желания возразить — нельзя сравнивать командира и простого солдата.

— Я человек прямой, перейду сразу к сути. Если бы не вы и ваши товарищи… если бы не ваша стойкость, мы бы не выбрались, — отметил подполковник. — Я разузнал о вашей бедственной ситуации, о долгах и ужасных жилищных условиях. Медали и почести не заменят деньги, я понимаю. У меня к вам предложение.

— Я не пригоден для службы, — ответил Ховард, вслух признавая свою бесполезность.

— Вы, помнится, неплохо считали в армии, — не обратив внимания, продолжил Уиттлси. — Как вы относитесь к биржевому делу и страхованию? Мой друг открывает кредитную фирму, и ему требуется человек.

Ховард удивлённо приоткрыл рот.

— Подполковник… это большое одолжение…

— Это не одолжение, вы всё сделаете сами, — перебил он. — Деньги не достанутся вам просто так. Это работа, и она требует усилий, знаний, навыков. Справитесь, рядовой Хартлайн?

— Так точно, сэр!

1920. Блистательный год.

Зима в Нью-Йорке выдалась снежной.

Прогуливаясь по 5-й авеню, Ховард находил забавный контраст в сравнении бугристого белого полотна, в котором завязли автомобили, с возвышающимися над ним серыми зданиями.

Они, эти серые здания, уже не унижали своей холодностью и величием. Ховард спокойно шагал по расчищенным тротуарным плиткам, высоко подняв голову. И для этого было несколько причин. Во-первых, он давно приноровился к трости и даже подготовил её по погоде — заказал особый наконечник, чтобы не скользила на льду. Во-вторых, он направлялся на встречу с Гилбертом. В-третьих, работа в кредитной фирме вполне его устраивала.

Вся осень ушла на чтение и обучение основам. Ховард штудировал руководства по биржевым операциям, проводил ночи за учебниками и материалами от мистера Уэнделла, владельца фирмы и друга Уиттлси. А самое главное — самому Ховарду это занятие весьма понравилось. Даже протекающий в нескольких местах потолок не отвлекал его внимание от хаотично раскиданных на кровати бумаг. Жадно впитывая информацию, цифры, строки, вплоть до запятых, Ховард забывал обо всём, даже о самом времени, настолько ему нравилось новое дело.

Этой зимой он часто выходил из дома с гордым видом, неся с собой осознание собственной нужности, словно те самые учебники. И сейчас Ховард шёл так же смело, хоть всё ещё опирался на трость, но теперь она словно служила статусным дополнением его нового облика. Январские снежинки мягко обрамляли крупный меховой воротник. Длинное шерстяное пальто изумительного качества плотно сидело по фигуре, как броня, которая защищает от жалостливых или пренебрежительных взглядов. Ховард свободно вдыхал свежий морозный воздух и чувствовал себя по-настоящему живым.

Гилберт уже ждал его за столиком в полумраке просторного ресторанчика, меню которого было дорогим для простого рабочего, но чуть более доступным для начинающего финансиста. Сняв пальто, Ховард присел рядом, и тут же к ним подлетел суетливый официант, элегантно стряхивая со скатерти несуществующие крошки.

Ховард видел, как неловко Гилберту, как он хмурит брови, понимая, что не сможет оплатить счёт. Ховард подбадривающе улыбнулся и помог другу остановить свой выбор на овощном рагу.

— Наконец мне удалось вытащить тебя в приличное место, — произнёс Ховард, когда официант их покинул.

— Это не моё, Хоуи, — Гилберт обвёл глазами зал и всмотрелся в шумных гостей за соседним столиком. Компания из четырёх молодых людей то и дело взрывала хохотом относительную тишину заведения. — Приличное место? Ты уверен? — усмехнулся он.

— Я бывал тут. Люди очень приятные, хотя сегодня громко, я согласен.

— И слишком дорого.

— Не думай об этом, — продолжал улыбаться Ховард. — Я угощаю. Лучше расскажи, когда же свадьба? Помнится, раньше ты увивался за Джорди, а потом во Франции всегда твердил, что вернёшься домой и женишься.

— Вначале я бы хотел убедиться, что у тебя всё хорошо, — ответил Гилберт, испытующе глядя на Ховарда.

— У меня всё хорошо, — Ховард немного опешил от такого прямого заявления. — Кошмары снятся реже. Да и нога болит реже, я привык к трости. Если ты это хотел услышать…

Гилберт не успел ответить — шумная компания юнцов вновь расхохоталась над чем-то, понятным только беспечным студентам. И тут же раздался хлопок, от которого Ховард вздрогнул всем телом и смял ладонью салфетку, подавляя желание упасть ничком под стол. Понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя и вспомнить — он не на войне, это не выстрелы, это просто шампанское.

— Прошу прощения, — Ховард поднял дрогнувшую руку, подзывая официанта. — Кто эти молодые люди?

— Это господа с Риверсайд-драйв[1], — с почтением шепнул тот.

Ребята с Риверсайд-драйв, даже будучи подростками, могли позволить себе шумные гуляния, потому что всегда хорошо платили за беспокойство деньгами родителей.

Гилберт так сильно хмурил брови, что Ховард был уверен — после сегодняшней встречи у него на лбу останется чёткая продольная складка.

Один из юнцов разошёлся вконец, на эмоциях отъехал от стола вместе со стулом и в процессе своего увлекательного рассказа широко махнул рукой с зажатым в ней бокалом. Шампанское фонтаном блестящих брызг оросило серый пиджак Гилберта.

Он в ярости вскочил на ноги. Ховард отбросил салфетку и тоже поднялся: то ли успокоить друга и избежать драки, то ли присоединиться — сам пока не успел осознать.

— И-извините! — пьяно воскликнул юнец и даже состроил гримасу сожаления. Его друзья с любопытством зрителей в цирке наблюдали за сценой.

— Извините? — прорычал Гилберт, делая шаг вперёд, и Ховард мгновенно определился со своей позицией.

— Гил, не нужно, не стоит, — Он вытянул руки, забыв о трости, намереваясь задержать друга, если тот бросится на глупого мальчишку.

Ховард был готов к войне постоянно. Именно поэтому безумно ценил мгновения мира и покоя.

Единственная девушка в компании, тонкая и звонкая как струна, решила прийти ему на помощь и резко поднялась с места. Бахрома на её чёрном платье колыхнулась, подчёркивая лебединую стать лёгкой и воздушной кокетки.

— Мы искренне просим прощения, верно, Питер? — Она взяла под руку балагура с ныне пустым бокалом и перевела взгляд густо подведённых глаз на Ховарда. — Быть может, вы присоединитесь к нам за столиком, и мы постараемся загладить вину?

Гилберт шумно дышал, явно противясь перемирию, но Ховард усадил его на один из подвинутых официантом стульев. Сам Ховард, опираясь на трость, аккуратно опустился между другом и доброжелательной девушкой, которая даже не скрывала, как удовлетворена таким исходом событий.

Каждый из присутствующих представился. Питер — самый весёлый и несдержанный, Рассел — догоняющий Питера в алкогольном опьянении, Полли — постоянно поправляющая идеально уложенные короткие волосы, Роберт — молчаливый и абсолютно трезвый. Всем им было по девятнадцать лет, и только Роберт казался младше, на вид лет шестнадцать, вот только держался он гораздо взрослее и собраннее остальных. Пронзительные синие глаза, нависшие густые брови, высокий лоб и сосредоточенное выражение лица характеризовали его как умного и не по годам вдумчивого юношу.

— Так вы братья? — щебетала Полли, указывая изящным пальчиком между Гилбертом и Ховардом.

— Друзья детства, — поправил её Ховард.

— Видно, как вы дружны, — кивнула Полли. — И мы воспеваем дружбу! Празднуем день рождения Рассела! — Она подняла бокал с шампанским над головой.

Питер и Рассел поддержали её выкриками и тоже взялись за свои напитки. Роберт степенно и молча отхлебнул из своего бокала.

— Питер, ну налей же нашим новым друзьям! — велела Полли. — Ох, нет, не ты, а то снова разольёшь. Рассел, давай ты!

— А зачем нам тогда официант? — откликнулся Рассел. — Эй, милейший, ещё шампанского!

Гилберт не мог перестать хмуриться. Он сидел между Ховардом и Расселом, глядя перед собой и сжимая кулаки на коленях.

— Ещё раз прошу извинить за Питера, — чуть тише сказала Полли, обращаясь к Ховарду.

— А я за Гилберта, — ответил он.

— Вы, очевидно, были на войне? — Губы Полли вытянулись в скорбную линию, пытаясь передать сострадание. — Это заметно по вашей военной выправке.

— Не по хромоте и трости? — улыбнулся Ховард.

— Трость вам идёт, — уверенно отметила она.

— А где вы воевали, позвольте спросить? — неожиданно вмешался в разговор серьёзный Роберт.

— Во Франции, — жёстко произнёс Гилберт. — Слышали когда-нибудь о Франции?

— Поверьте мне, слышал, — невозмутимо парировал Роберт. — Как минимум потому, что я увлекаюсь английской и французской литературой в том числе.

— В том числе?

— Роберт у нас очень одарённый, — пояснила Полли. — В школе он закончил третий и четвёртый классы сразу, за один год. Превосходно разбирается в физике и химии. Будущий учёный, не иначе!

— Чем поможет какая-то физика в действительно тяжёлых условиях? — хмыкнул Гилберт. — Когда речь идёт о жизни и смерти?

— Возможно, вы не знали, но ружья стреляют именно по законам физики, — ответил Роберт. — Вы ведь рассуждаете в рамках военного времени, не так ли?

— То есть вы из тех, кто поддерживает военные действия? — зацепился за его фразу Гилберт.

— Гил, перестань, — пробормотал Ховард. — К чему ссориться?

— Всё в порядке, — с энтузиазмом сказал Роберт, в его глазах блеснул мальчишеский азарт. От прежнего спокойствия не осталось и следа. — Я понимаю, о чём говорит ваш друг. Но я поддерживаю прогресс, а не войну. Мне интересно лишь как далеко может зайти человек в своём стремлении познать мир и открыть нечто новое.

— Выходит, даже если «новое» начнёт войну, вы порадуетесь прогрессу? — Гилберт откровенно подначивал собеседника.

— Вы исковеркали мои слова. Я говорю о тяжёлой работе. Учёные не ответственны за то, как применяются их изобретения.

— Тогда зачем вообще создавать оружие?

— Такова природа человека. Если бы не изобрели порох, люди продолжали бы биться на мечах и копьях, — не отступал Роберт. — Война шла всегда. Менялось лишь орудие. Вы улавливаете мою мысль, мистер…?

— Ротшелл.

— Мистер Ротшелл, вы говорите со мной так, будто я виноват в развязывании войны.

— Кто знает, что будет через несколько лет? — вдруг улыбнулся Гилберт, и по спине Ховарда пробежала дрожь.

Гилберт никогда не улыбался так… холодно.

— Кстати, учёные могут ответить на ваш вопрос, — как ни в чём не бывало, произнёс Роберт. — Ведь они стремятся опередить время.

— Так выпьем же за это, — словно позабыв о разногласиях, Гилберт поднял свой полный шампанского бокал. — Мистер…?

— Оппенгеймер, — подсказал Роберт.

— Мистер Оппенгеймер, рад нашему знакомству, — так же холодно улыбаясь, продолжил Гилберт. — За прогресс?

— За прогресс! — подхватили пьяные друзья.

Теперь пришёл черёд Ховарда нахмуриться. Гилберт беззаботно пил с ребятами с Риверсайд-драйв, будто не он едва не затеял драку. Будто не он надеялся поссориться с Робертом.

Ховард чокнулся бокалами с кокеткой Полли и опрокинул в себя алкоголь.

Через три дня Ховард замер у прилавка с газетами, чтобы прочесть новость, которая навсегда изменит жизни многих американцев.

Конгресс США принял 18-ую поправку к Конституции и наложил запрет на производство и продажу спиртных изделий.

~

— Догоняй, Ховард!

Перед выходом Полли, как обычно, дарила последние секунды овальному зеркалу в позолоченной раме. Она горделиво любовалась открытыми плечами и украшенным бисером серебристым платьем, зная, что отменно умеет танцевать, и готова это доказывать.

— Неотразима, — сделал комплимент Ховард, завязывая галстук.

— Давай я, — Полли отвернулась от зеркала и взялась за его галстук. — Сегодня ты должен выглядеть не-ве-ро-ят-но!

— Ты всегда этого требуешь.

— И ты не разочаровываешь меня, — Полли быстро чмокнула его в щёку и подтолкнула к зеркалу. — Посмотри, какой красавчик!

Ховард вздохнул и увидел в отражении привлекательного мужчину не старше двадцати трёх лет, в модном жилете поверх молочной рубашки и в узких брюках. На локте у него висел дорогой пиджак, который они на прошлой неделе выбирали вместе.

— Напыщенно.

— Когда ты уже привыкнешь, — Полли укоризненно щёлкнула его пальцами по носу. — Только так в «Лаймс» и нужно приходить. Чтобы себя показать! Я уже была там… — Она начала загибать пальцы. — Раз шесть, наверное. И не терпится тебя со всеми познакомить.

— Я и не против, — улыбнулся Ховард.

— В конце концов, разве не в этом смысл жизни? — подмигнула Полли. — Веселиться…

—… до самой смерти, — в один голос закончили они.

В Нью-Йорке расцветал тёплый июнь. В шесть вечера было ещё светло, но Ховард и Полли жили ожиданием темноты и возможностью укрыться от солнца в объятиях чарующей ночи. Там, где яркие огни и джазовый оркестр будоражат восприимчивое сознание до утра.

Клуб «Лаймс» — ступень на пути наслаждения жизнью, так думал Ховард. Его успех в банковской сфере рос день ото дня, как и доллары на счету. Он перебрался в более уютную квартиру без протекающего потолка. Наоборот, новый потолок был настолько белый и возвышенный, что после изматывающих танцев и дерзких вечеринок Ховард любил лежать на диване и смотреть вверх, сливаясь с кружащейся и прыгающей бездной. Эти странные моменты Ховард ценил порой даже больше, чем сами танцы.

Он перешагнул порог «Лаймс» под руку с Полли, воображая, как утром бросится на диван, погружаясь тускнеющим от выпитого взором в беспредельную белизну.

Ховард свыкся с тем, что в разгаре вечеринки совершенно естественно удаётся перезнакомиться с половиной гостей. А вот Полли, опытная и энергичная, уже в самом начале здоровалась с каждым вторым, то отпуская руку Ховарда, то цепляясь за неё. Она вела себя легко и ненавязчиво, притягивая людей беззаботной харизмой.

Насладившись любезностями, Полли застучала каблучками к свободному столику недалеко от сцены.

— Какая удача! — Она ловко устроилась на резном стуле. — О, а вот и Агата идёт к нам, двойная удача!

Первое, что уловил Ховард в Агате, — умело обведённые помадой спелые вишенки сочных губ, попробовать которые мечтает любой. Перед ней уважительно расступались гости, а она благосклонно выводила худой кистью в шёлковой перчатке витиеватые узоры в воздухе. Её послушная чёлка намеренно задевала правую бровь, а короткие волнистые локоны отливали медью. Агата чувствовала себя королевой и хозяйкой, хотя была одета менее изысканно, чем некоторые гости вокруг. Осанка хоть и не была царственной, выдавая в ней фермерские корни, но она так фривольно держала сигарету и так уверенно кивала, что сомнений не оставалось — «Лаймс» принадлежит ей.

— Дорогая Полли, — бархатным голосом произнесла Агата, соблазнительно поводя плечом и благоухая терпким парфюмом. — Представишь меня?

— Ховард Хартлайн. Я рассказывала о нём.

— А, учитель, нет?

— Финансист, — вежливо поправил Ховард.

— Точно, вы и похожи на финансиста! — довольно улыбнулась Агата. — Я сразу это поняла, хотела вас подразнить, не обижайтесь.

— И не подумаю.

— Вы с собой принесли? — Она указала на трость. — У нас прекрасный выбор.

— Нет-нет, дорогая, там не алкоголь, — поспешила вмешаться Полли. — Ховард был ранен на войне.

— Ах, вот как. Ну, ладно. Понимаете, сейчас трости в моде, — хитро фыркнула бутлегерша. — Рада, что вы нас посетили! Сегодня поёт моя несравненная искорка!

— Неужели Фэйт? — деланно удивилась Полли. — Мы знаем, как ты её обожаешь!

— Она обворожительна, и вы, Ховард, в этом тоже убедитесь. А ты, дорогая моя, — снова обратилась Агата к Полли. — Как вышло, что у тебя на шляпке бант[2], если ты пришла со спутником?

— Мы друзья, — заверила её Полли. — Я по-прежнему готова к новым знакомствам.

— Хм, это радует, — ответила Агата, бросив томный взгляд на Ховарда. — Оставляю вас, выступление начнётся совсем скоро.

Агата удалилась так же, как подошла — с достоинством и уверенностью.

— Как она тебе? — заговорщицки прошептала Полли, опускаясь рядом с Ховардом.

— А тебе? — спросил Ховард, зная, что Полли не упустит возможности высказаться.

— Помнишь, я говорила, что за ней волочится Джек Хост из банды Уэста? Они поставляют ликёр. Помнишь?

— Помню, и что?

Полли не выдержала и пихнула его в бок, наморщив узкий носик.

— Как это что! У него буйный нрав. Он даже Агате спуску не даёт. Ревнивый до невозможности! Но не бьёт, я полагаю, такого она бы не позволила.

— Причём здесь я?

— Она заигрывала с тобой! Будь осторожнее, не поддавайся!

Но слова потонули в шквале аплодисментов, когда на сцену вышла Фэйт.

Нежная девушка, спрятавшись в чувственном полумраке, протянула из теней пухленькую ручку в зал, и все мгновенно замолкли. Музыканты за её спиной отрепетированно держали инструменты наготове. Даже сам воздух застыл, ожидая, когда вслед за рукой появится и женская ножка. Но певица не спешила раскрываться. Фэйт начала петь, мелодично растягивая слова и давая возможность восторженным зрителям смаковать момент. Голос без музыки и без лица рождал в голове Ховарда торжественную иллюзию — словно песня посвящена только ему.

Когда музыканты стремительно приступили к своим партиям, а Фэйт грациозно шагнула на свет, Ховард уже был бесконечно очарован таинством её выступления. Мраморная кожа сверкала от блёсток, изумрудные глаза отражали упоение жизнью, а прозрачная шаль дивным облаком окутывала фигуру.

Она вдохновенно пела о небе, о свободе и о болезненном, всеобъемлющем чувстве, которое гранатой разрывало Ховарду грудь. К концу песни он ощутил горечь на губах — живые слёзы тоски по несбыточному.

В тот вечер Ховард аплодировал громче всех.

~

Стрелки часов торопили приход сентября. Ровно в двенадцать ночи Ховард полулежал в постели и переводил взгляд с циферблата на чернеющий потолок.

— Не можешь уснуть? — лениво раздалось рядом, и гибкое тело сонно изогнулось под воздушным покрывалом. Тонкие пальцы погладили бедро его больной ноги. — Мне тоже не спится. Ты не единственный мой, знаешь…

Ховард только усмехнулся. Несомненно.

— Дорогой, я имею в виду военных. Их у меня было трое. Но ни один из них не хромал.

— И тебе стало интересно, получится ли что-то с калекой?

— Не называй себя так, — Агата приподнялась на подушках и обняла его. — Я осталась довольна. Но это нас ни к чему не обязывает.

Ховард не тешил себя надеждой, что Агата заинтересуется им всерьёз, но всё же спросил:

— Ты влюблена в Джека?

Агата со вздохом откинулась на спину.

— Джек мной не владеет. Никто мной не владеет, дорогой! Пусть так и останется.

Значит, она влюблена в него, понял Ховард.

— А ты любишь меня? — Агата игриво перекатилась на живот и подперла щёку ладонью.

Ховард с удовольствием польстил бы её самолюбию. Но он в очередной раз поднял взгляд к потолку, ощущая лишь пугающую пустоту.

— Любишь? Скажи же! Я ведь вижу!

— Я бы очень хотел, — честно признался Ховард.

Но Агата не догадалась, о чём он, только крепко обвила его шею руками и рассмеялась в плечо.

~

Вечера пятниц в «Лаймс» сливались в одну большую разноцветную вечеринку, которая для Ховарда неизбежно заканчивалась жутчайшим похмельем под белёсым потолком его новенькой квартиры.

Это стало нерушимой традицией, привычным образом жизни, частью неизвестной игры.

Ховард приходил в «Лаймс» в одиночку или с Полли, восхищенно внимал пению Фэйт, обменивался любезностями с Агатой, самозабвенно танцевал и не менее претенциозно пил.

В октябре он лично познакомился с Джеком Хостом и парочкой его весьма неулыбчивых приятелей. Впрочем, самому Джеку улыбаться тоже явно не нравилось. Массивная нижняя челюсть главного ухажёра Агаты выступала вперёд, как у бульдога. Поговаривали, что это последствие крупной драки с букмекером, которого Джек в итоге отправил в нокаут.

Ховард слышал от Полли, бывавшей в «Лаймс» гораздо чаще, что Агата и Джек сблизились ещё больше, а их конфликты на почве ревности переросли в публичные заварушки.

Риск, эмоции и алкоголь кружили голову ветреной Агате, поэтому однажды вечером она решила свести обоих любовников и с королевской томностью, теребя стеклянные бусы, наблюдала за их общением.

— Так вы были на войне, мистер? — колко бросил Джек, с трудом поддерживая разговор ради благосклонности Агаты. — Я тоже служил, во флоте, прикрывал ваши сухопутные задницы. А вы где?

— Он из Потерянного батальона, — проскрипел рыжий приятель слева. — Я прав?

Ховард нервно сжал трость и коротко кивнул.

— Американский герой? — хмыкнул Джек, покосившись на Агату. Не предпочтёт ли она ему заслуги этого солдата? — Из пятиста с лихом человек выжило около двухсот, я наслышан. Восемь дней под обстрелом. Но чем гордиться? Глупейший штурм Аргоннского леса… потерять столько бравых парней! Ни одна медаль почёта не оправдает вас.

— Кажется, вы забываетесь, Джек, — резко ответил Ховард.

— Я-то в своём уме. Не то, что Уиттлси, который повёл целую дивизию на верную смерть.

— Как вы смеете! — Ховарда затрясло от злости. В памяти сверкнуло острое желание Гилберта защищаться и противостоять до последнего, даже с наступлением мира.

Звон в ушах, как в траншее, оглушил его.

— Ах, мальчики, мальчики! — Агата своевременно втиснулась между ними, взмахнув своим громадным страусовым веером. — Какие могут ссоры? Давайте веселиться! Джек! — Отвлекая, она положила руку ему на грудь. — Идём танцевать!

Джек в последний раз смерил взглядом Ховарда и последовал за ней. Прихвостни одернули свои пиджаки, понимая, что драки не будет, и тоже отошли в сторону.

Ховард уже давно не испытывал унижения такого рода. Унижения, которое требовало выхода и преобразовывалось в огненную ярость, отливалось в пули для врагов. Как избавить себя от разрушающего гнева… да и нужно ли? Он остановил Гилберта, но как остановиться самому?

~

Невысокая женская фигура в тумане сигаретного дыма пыталась согреться под светом уличного фонаря. Даже здесь, как и на сцене, она легко могла стать центром внимания. Но сейчас их было лишь двое, и оба покинули клуб ненадолго, чтобы окунуться в тишину и прохладу осенней ночи.

— Мисс Фэйт, — учтиво поприветствовал её Ховард.

— Миссис, — улыбнулась она, поднимая на него изумрудные глаза. Таких добрых, светлых и нежных глаз Ховард не встречал среди разгульной молодёжи.

— Прошу прощения. До меня доходили слухи, что вы замужем. Очевидно, вы даже не Фэйт, — улыбнулся он в ответ.

— Мама верила в меня ещё до моего рождения, — задумчиво произнесла певица. — В детстве она рассказывала, что всегда хотела назвать дочку именно Фэйт.

— Возможно, всё не зря. Фэйт[3] — прекрасное имя. Как и все ваши выступления.

— Благодарю, мистер…

— Просто Ховард, пожалуйста. Ховард Хартлайн. Впрочем, вы вряд ли запомните.

— Почему? — спросила девушка.

— Вы замёрзли, — сменил тему он, снимая своё шерстяное пальто и накидывая на бледные и дрожащие плечи Фэйт. — Не нужно было выбегать в одном платье.

— Я скоро вернусь, только докурю… — Красными от холода пальцами она перехватила сигарету поудобнее.

— Вас что-то беспокоит. Чем я могу помочь?

— Ерунда. Немного переживаю. Агата очень требовательна, я постоянно боюсь не справиться с её ожиданиями.

— Агата вас обожает, — заверил Ховард.

— Я вам кое-что скажу, только вы никому не говорите, хорошо? — вдруг прошептала она. — Вы похожи на человека, который не расскажет.

— Положитесь на меня.

— Агата просто поднимает цены. Не так уж сильно она меня любит. Я нужна ей. И она нужна мне. В «Лаймс» неплохо платят. Хотя зря я вам это всё... если вы с ней дружны… Но я видела вас сегодня с Джеком Хостом. Вы хотели его ударить? Хотели же? — с какой-то странной надеждой воскликнула Фэйт.

— Я никому не расскажу, будьте уверены. Но этот Джек Хост, он… обижал вас?

— Вы так добры, мистер Хартлайн. Видите! Видите, я всё ещё помню ваше имя, — слабо пошутила Фэйт. — Мне пора, мистер Хартлайн.

— Ховард.

— Спасибо вам, Ховард.

Она быстро стащила с плеч мужское пальто и, передав его обратно Ховарду, убежала во тьму.

Ховард стоял на месте, всё ещё вдыхая шлейф от её цветочных духов и опасаясь покинуть островок света от фонаря.

~

Клуб бурлил, вопил и трясся от зажигательных танцев.

Несложно было задеть плечом Джека Хоста и затеряться в разноцветной толпе. Задеть со всей силы — и освободиться. Поставить печать. Передать всю свою ярость, ноющую боль и желание погубить.

Изрядно подвыпивший ухажёр Агаты подскочил и начал озираться в поисках дерзкого незнакомца, что посмел его толкнуть.

Ховард, опираясь на верную трость, прокладывал себе путь к выходу через гудящее сборище прожигателей жизни, не оглядываясь. Он знал, что теперь Джек задыхался от ненависти и искал недругов повсюду.

Услышав, как кто-то пронзительно взвизгнул — вероятно, Агата — Ховард лишь усмехнулся. Даже не оборачиваясь, он ясно представлял зрелище — Джек затеял крупную потасовку. Оставалось надеяться, что в этой драке кто-то непременно вновь свернёт ему челюсть.

[1] Район на Манхэттене, известный шикарными особняками.

[2] Бант на шляпке мог означать статус девушки.

[3] Фэйт (англ. fate) — судьба.

1921. Могила неизвестного солдата.

Ливень за окном смывал с тротуаров мартовскую грязь в сточные канавы. Ховард отрешенно постукивал мизинцем по бокалу с вином и боролся с готовностью безмолвно покинуть пирушку и очутиться на улице под небесным водопадом.

— Скучаете? — Хозяин вечера, разодетый с безупречным вкусом и опрятностью, лениво приглаживал растрёпанную причёску; взъерошенные волосы абсолютно не сочетались с дорогущим костюмом.

— Как можно! Отдыхаю, — Ховард уважительно отсалютовал бокалом.

— Отдыхаете после нашего с Зельдой небольшого шоу? — иронично прищурился он. Румянец на щеках напоминал о недавней эмоциональной вспышке.

— Нет, от собственных забот.

— Вы постоянно твердите «нет», возможно, вам уже стоит сказать этой жизни «да»?

Как вы сделали полчаса назад, когда при всех разбили зеркало в гостиной, подумал Ховард, но лишь плотно сомкнул губы. Назавтра пресса опять будет трещать о Фрэнсисе Скотте Фицджеральде как о безрассудном дебошире. Однако, писателю такой расклад, похоже, доставлял удовольствие. В конце концов, продавать новую историю, не устраивая фееричный скандал — куда это годится в современном Нью-Йорке?

— Я слишком часто говорил «да», поверьте мне, — сдержанно улыбнулся Ховард.

— Иногда праздник — единственное, что у нас остаётся, — ответил тот, мрачнея. — Веселье не помеха глубинной печали. Вы можете грустить сколько душе угодно. Но скучать? Скучать опасно.

Упрямый ливень не прекращался, а вечеринка была в самом разгаре. Звякали бокалы, топорщились перья на головных уборах, шелестело боа. Никто не думал о наступлении отрезвляющего утра, ведь пламенеющая ночь рождала необыкновенные перспективы.

— Какие они все прекрасные, — проследил за его взглядом Фицджеральд.

— И обречённые, — обронил Ховард.

— О! Верно подмечено, очень верно, — просиял главный персонаж светской хроники. — Точно в цель, мистер… Хармайн?

— Хартлайн, — отозвался Ховард. — Моё имя нередко путают. Простите, я отлучусь на минуту.

— Конечно! Возвращайтесь. Всегда рад беседе, мистер Хартлайн.

Ховард солгал. После их разговора он тотчас же покинул вечеринку.

~

В какой конкретно день высокий снежно-белый потолок его спальни неотвратимо начал сереть?

Работа перестала приносить радость, теперь она приносила только деньги. Алкоголь и танцы спасали ненадолго. Краски блекли ещё до полуночи, а утро встречало противной усталостью, головной болью и серостью, серостью, серостью.

Он не появлялся в «Лаймс» с ноября, благо других баров в Нью-Йорке хватало. Ни Агата, ни Джек его не искали, хотя изредка навещала Полли. Она крутила запретный роман с каким-то саксофонистом из клуба и вечно пропадала на свиданиях.

С Гилбертом удалось встретиться в июне в тихом зелёном парке между 40-й и 42-й авеню. Они неспешно прогуливались по широкой дорожке и рассуждали о том, как много изменилось за эти годы. Впрочем, изменилось только у Ховарда. Гилберт так и не женился, и у него почти не было новостей.

— Меня это тревожит. Ты мечтал о семье… что случилось? Давай сходим вместе в бар, я познакомлю тебя…

— Не хочу, — Гилберт был непреклонен. — Не переживай. Волноваться должен я. Миссис Хартлайн…

— …велела обо мне позаботиться. Я знаю, Гил, я знаю! Но это больше не смешно.

— Я не смеюсь, — Его взгляд и впрямь был необычайно серьёзен. — Ты счастлив, Ховард?

И снова он сбит с толку вопросами Гилберта.

— Иззи и Мо произвели новый арест! — Мальчишка-газетчик со стопкой вырос перед ними как из-под земли. — Читайте! Удивляйтесь! Ещё одно заведение терпит крах!

Ховард сдержанно поблагодарил, но от газеты отказался.

— Помнишь, я рассказывал про почтальона, работавшего со мной? Это Исидор Эйнштейн, агент бюро Сухого Закона, — пробормотал Ховард. — Он даже никогда не был профессиональным полицейским. И вправду, удивительно.

— Да о них не слышал разве что глухой. Переодеваются то дворниками, то пожарными, то ещё кем — и накрывают нарушителей. Тебе пора завязывать с этими барами. Иззи и Мо ловят контрабандистов, а ты можешь попасть под руку.

Вероятность была высока. Детективы проводили аресты каждую неделю по всему городу.

Но Ховард и сам устал от бессмысленного кутежа. И уж конечно он не рассчитывал когда-нибудь вернуться в «Лаймс».

Если бы не Полли.

Она пришла к нему домой на рассвете, расстроенная и заплаканная. Саксофонист перестал быть любовью всей её жизни, заимев интрижку с какой-то юной мисс, и роль утешителя выпала Ховарду. В тот же день Полли объявила, что намерена как следует отпраздновать свой день рождения. Назло бывшему любовнику! И непременно в «Лаймс», где он играет.

— В следующую пятницу, Ховард! Будь там со мной, — умоляла Полли.

— Тебе не нужно ничего ему доказывать, — уверял Ховард. — Не ходи туда. Аресты участились.

— Прошу тебя! Пожалуйста! Лишь один раз! Когда тебя пугали аресты? Ты не хочешь идти из-за Агаты! Но они с Джеком поженились, тебе не о чем волноваться, всё позабыто. И ты наверняка соскучился по выступлениям Фэйт!

— Ну хорошо, — нехотя согласился он.

— Спасибо, спасибо, спасибо! — Полли разрыдалась от чувств.

Ховард искренне хотел бы её обнять и успокоить, но страдания из-за любви, как и разнузданное веселье, тоже казались ему бессмысленными.

~

Разлитую по венам слабость ощущал не только Ховард.

Фэйт на сцене была всё так же блистательна и прекрасна, но её мраморная кожа необъяснимо посерела. И Ховард не мог понять — так ли это на самом деле, или просто он перестаёт восторгаться даже чистотой Фэйт?

Он надеялся, что её волшебный голос разбудит его и прогонит дневные кошмары. Но чуда не случилось.

Яркий образ Фэйт словно истончился, потемнел, изжил себя. И Ховарду стало грустно за них обоих.

Фэйт задорно пела о нескончаемом одиночестве, пристукивая каблучками, и зал аплодировал ей в такт. Но к середине второго куплета она запнулась, пошатнулась и замолчала, выдохнув так тяжело, словно весь вечер не дышала. И всем телом повалилась на пол.

Полли и Ховард, сидевшие у сцены, в изумлении встали с мест. Полли первой добралась до потерявшей сознание девушки и откинула шаль, обнажая её плечи и горло.

— Какие синяки, боже мой, — прошептала она, когда Ховард оказался рядом.

На бледно-серой коже Фэйт устрашающе переливались плохо замазанные фиолетовые кровоподтёки.

— Бедняжка, её муж распускает руки, — пояснила Агата, подбежавшая третьей. Джек приблизился к сцене, но не спешил оказывать помощь. — Найдите врача! Скорее! Скорее!

Музыканты и гости засуетились. Ховард хотел отступить назад, понимая, что с тростью будет бесполезен и не сможет даже поднять Фэйт. Но ресницы девушки дрогнули, и она медленно открыла глаза.

— Это вы! — Фэйт приподнялась, поддерживаемая Полли, и схватила его за запястье. — Проводите меня домой.

— Дорогая, — наклонилась к ней Агата. — Ты ведь отдохнёшь и выйдешь к нам?

— Ей сильно нездоровится, лучше поехать домой, — уверенно сказал Ховард.

— Это обычный обморок, — пробухтел Джек из-за спины Агаты. — Она сможет петь.

— Я хочу домой, — Изумрудные глаза были устремлены только на Ховарда. — Отвезите меня домой?

Тёплая ладонь Фэйт не отпускала.

Его мир серел день ото дня, но этот яркий талант в блёстках и синяках не заслуживал сумрака. Ховард покрепче взялся за трость и протянул ей руку.

~

Едва очутившись на заднем сиденье такси, Фэйт согнулась пополам, закрывая лицо, но всхлипов или рыданий не последовало. Она замерла в таком положении на несколько минут, будто стараясь уменьшиться и исчезнуть.

— Джек вас ударил?

Ховард не хотел, чтобы это прозвучало как вопрос. Он хотел услышать подтверждение, больное, беспомощное, неразличимое, но подтверждение.

Фэйт выпрямилась, хоть голова её была опущена на грудь.

— Агата.

— Агата? Но почему? — поражённо выдал Ховард.

— Ревность, — безжизненно ответила Фэйт. — Она думает, что у меня интрижка с Джеком. Но…

— Он всё же обижал вас, не отрицайте. Приставал?

— Я всегда отказывала. Всегда.

— Склочные супруги! — ругнулся Ховард, чувствуя, как злость вновь подбирается к сердцу.

Фэйт робко коснулась разделяющей их трости.

— Поэтому я попросила вас проводить меня. Вы напоминаете мне мужа, моего Ленни. Он тоже был ранен на войне и почти не встаёт с постели.

Ненависть, горячим комом подкатывающая к груди, неожиданно взорвалась светом, растворяясь и ускользая.

— Я не могу уйти из клуба, понимаете? Оставить нас без денег! Джек очень влиятельный... Джек и Агата угрожают мне, но по разным причинам.

— Вы можете уехать из Нью-Йорка.

— С Ленни в таком состоянии это будет сложно… Я не оставлю его!

— Я вас не прошу бросать мужа. Но скажите, как долго вы намерены терпеть их выходки?

Фэйт и сама не знала ответа.

— Я так радовалась, когда вы чуть не ударили Джека. А сейчас думаю… не делайте этого больше. Мы уже пострадали от войны. К чему нам новая?

— Нужно уметь постоять за себя, — откликнулся Ховард.

— Я смогу, — решила она. — Не выдавайте меня. Не говорите Агате и Джеку то, что я вам рассказала.

— Не скажу. Если вы уедете из Нью-Йорка.

Фэйт помолчала несколько секунд.

— Хорошо, я уеду. Вы правы. Но мне нужно время, чтобы привести дела в порядок.

Такси затормозило.

— Будьте осмотрительны. Если понадобится помощь, любая, звоните мне, — попросил Ховард. — Я есть в справочнике.

Фэйт безвольно улыбнулась и вышла из машины.

Закрывая за ней дверцу, Ховард чётко осознал, что она не позвонит. Либо из гордости, либо потому, что просто не вспомнит его имя.

~

— Я уезжаю в Арлингтон, — оповестил Уиттлси в ноябре на дружеском ужине в уютном погребке на 42-й авеню. — Мне доверено присутствовать на церемонии захоронения останков неизвестного солдата.

— Огромная честь, — промолвил Ховард. — Прошу прощения, но мне показалось, что вас это приглашение не радует?

— Даже спустя два года парады и мероприятия продолжаются. Но война не приносит славы, только разрушение земель и человеческих жизней. Мне не нужен почёт. Я хочу, чтобы в мирное время меня оставили в покое.

— Они видят в вас героя, и я не могу их винить, — улыбнулся Ховард.

— Многим соратникам я так и не сумел помочь, — произнёс Уиттлси, поправляя очки.

Ховард знал, что он получал немало писем от бывших военных со всей страны с просьбами финансовой или моральной поддержки. Он навещал солдат в больницах Нью-Йорка и принимал участие в акциях Красного Креста. Если ему удавалось устроить чью-то жизнь — как, например, Ховарда — он считал это выполненным долгом.

Однако война обременила его слишком большим количеством долгов, а Уиттлси был не всесилен. Более двухсот тысяч солдат вернулись в Америку с травмами и увечьями, и куда бы Уиттлси не бросил взгляд, он наблюдал лишь мольбы, жалобы и страх.

— Я благодарен за вашу помощь, — поспешил сказать Ховард, чтобы как-то облегчить груз на его душе, пусть и всего на час. — Вы нашли меня и заставили почувствовать себя живым. И ещё… Я никогда не говорил с ним об этом, чтобы не смущать, но… Это же Гилберт дал вам тогда мой адрес?

— Гилберт? — аккуратно переспросил он.

— Гилберт Ротшелл.

— Вы были друзьями, я помню.

— Мы и сейчас друзья, но редко видимся, увы.

Уиттлси не сводил с него глаз.

— Вы уверены, что это Гилберт? — Бывший командир смотрел на Ховарда так, словно разглядел в нём то, чего не замечал раньше.

— Во всяком случае, он точно носит его лицо, — попытался пошутить Ховард, но Уиттлси только нахмурился и перевёл разговор на другую тему.

Они посидели ещё пару часов и вышли на улицу, в ноябрьский мрак. Прощальное рукопожатие Уиттлси было крепким и долгим.

— Эдди Грант, — произнёс он. — Эдди Грант дал мне ваш адрес.

Ховард смотрел в спину удаляющемуся Уиттлси, пытаясь осознать сказанное.

Эдди Грант был капитаном 77-й пехотной дивизии и хорошим другом Чарльза Уиттлси.

Он погиб 5 октября 1918 года в поисках Потерянного батальона.

1922. Война зовёт тебя по имени.

Новый год наступил для Ховарда только по календарю. Он перенёс из декабря в январь все разочарования и блеклое восприятие мира, не найдя в себе сил поднять бокал в полночь, даже будучи в одиночестве в своей квартире.

Он чувствовал себя уязвимым, тело мешало настолько, что хотелось от него избавиться. Все органы тяжелели и тянули к земле. Когда Ховард не работал, он спал на диване, невзирая на слепящий дневной свет.

А когда с трудом раздирал глаза, то долго лежал без движения, наблюдая, как растёт трещина на сером потолке. Когда она появилась? Ховард не помнил, границы памяти размывались с каждым днём. Он даже не мог сказать — зияла ли там действительно трещина, или это его жизнь дала трещину. Он мысленно возвращался к началу — к протекающему потолку, бедности, бессилию, бесполезности.

После войны всё его существование напоминало выживание. Он был отравлен не только ядовитыми газами, но и собственными мыслями, запертый в своей голове, в своём теле, в клетке, из которой только один путь возможен. Словно стал обладателем тайного знания, и никто, кроме него, не понимал, как всё устроено на самом деле.

Кошмары являлись еженощно, устрашающие тени взрывали снаряды, истекали кровью, пачкали окопной грязью.

Он честно старался не дать подкрадывающейся серости поглотить его, но лелеять солнечные иллюзии невозможно, если чужая радость кажется наигранной и нереальной. Блеск и упоение кутежа мимолётны, и разве это не разрисованный фасад, за которым притаились настоящие страхи бытия?

Радость обманчива, тоска привычна.

Ты бессмертен лишь пока жив. Но жизнь не заканчивалась счастьем, жизнь заканчивалась смертью. И смерть Уиттлси стала очередным камнем на шее Ховарда.

Теперь к земле его придавливали не только сумбурные тревоги, но и настоящая трагедия, которую он принял близко к сердцу.

Национальный герой Чарльз Уиттлси покончил с собой в ноябре 1921 года, буквально через несколько дней после захоронения останков неизвестного солдата. Не предупредив никого из близких, подполковник поднялся на борт парохода, идущего в Гавану. Тем же вечером в прекрасном настроении он откланялся капитану корабля и отправился в свою каюту. Наутро его не смогли найти. Версии были самые разные: то ли он выстрелил себе в висок и свалился за борт, то ли прыгнул в ледяные объятия Атлантического океана.

Это не было спонтанным поступком — о нет, не таков был Чарльз Уиттлси. Он распланировал свой уход со всей тщательностью и скрупулёзностью. Он оставил письма родным, друзьям и даже капитану корабля. И как превосходный юрист, разумеется, заранее позаботился о завещании, передавая всё имущество своей матери.

Ховард не мог перестать думать о его последних словах для себя.

Эдди Грант.

Уиттлси не выглядел выжившим из ума, в последнюю их встречу он был собран и подтянут, а трезвость рассудка не попадала под подозрение.

Однако, Эдди Грант… и странная реакция на имя Гилберта.

Как только Ховард начинал об этом думать, затылок пронзало раскалённой иглой мигрени.

Он хотел поговорить с Гилбертом, но поймал себя на мысли, что избегает его.

Впрочем, как и всех остальных. С начала 1922 года и вплоть до весны он посетил всего две вечеринки, чтобы проверить самого себя, попробовать на вкус — осталась ли сладость этого плода, или она потеряна для него навсегда?

Потерянный батальон. Потерянная жизнь. Потерянная личность.

В начале марта Полли пришла к нему в смятении, заламывая руки и не находя себе места. Ховард устало слушал её монолог о новой несчастной любви. Склонность к драматическим сценам Полли не могла преодолеть, поэтому завершила свой рассказ патетическим восклицанием:

— Ховард, я люблю тебя!

Он даже не дрогнул.

— Ты не любишь меня, Полли. Если такое явление, как любовь, вообще существует.

— Мне понадобилось два года, чтобы понять! Ты слушал, что я говорила? Все эти мужчины коварны и пусты, но только ты был со мной! Услышь меня, — молила Полли, лихорадочно хватая его за рукава, за воротник. — Отныне я хочу только тебя. Мы подходим друг другу, прости, что не сделала этот шаг раньше!

— Полли, я не подхожу никому.

Ховард жалел её восторженную душу, призванную искать и не находить, придумывать идеалы и озарения. Но он не давал согласия пойти по этой дороге вместе с ней.

— Я знаю, что ты явно болен, я ведь не Агата, — прошептала Полли. — Но мы справимся с этим. Я излечу тебя, я тебя спасу, — Она цеплялась за ткань его рубашки, надеясь притянуть ближе, только Ховард мыслями находился даже не в своей квартире.

— А я тебя не спасу, — Истерзанный мучительной тоской и длинными пальцами Полли, царапающими его кожу, Ховард отступил назад.

В эту секунду он окончательно принял свою несостоятельность как возлюбленного. Если даже Полли, которую так давно знал, не видит рядом с собой. Её пылкое признание не всколыхнуло чувства, не разбудило, не прогнало кошмары, не дало даже веры в то, что это когда-то случится. Она не смогла высечь искру, чтобы раздуть тот пожар страсти, в котором отчаянно нуждалась.

В городе было немало достойных мужчин, способных завоевать её сердце. Ховард понимал, что пройдёт месяц — и Полли влюбится снова, согреет счастливчика своей нежностью и нетерпеливостью.

А Ховард останется один, не приспособленный для любви и обожания.

~

Он завязывал узел добросовестно и внимательно, проверяя на прочность и надёжность. Толстый жгут жёстко впивался в ладони, всё ещё краснеющие от приложенных усилий. Ховард был полноценно готов к тому, что вскоре густая бордовая жидкость перестанет течь по его жилам.

Да, он подготовился не хуже Уиттлси. Написал письма хозяйке квартиры, Полли, мистеру Уэнделлу и Гилберту, оставив их в запечатанных конвертах на столе в гостиной. Все свои сбережения он завещал Красному Кресту.

Забравшись на специально раздобытую лестницу посреди спальни, он потянулся к потолку, который так долго был немым свидетелем его дум и неудач. Закрепив петлю вокруг люстры, он грустно посмеялся над тем, как в процессе чуть не упал и не свернул себе шею.

Верёвка грубо давила на горло, которое сопротивлялось чужеродному вмешательству. Инстинкты вопили и надламывались, посылая сигналы в мозг с требованием прекратить пытку. По телу прокатывались спазмы, глаза наполнялись влагой, и гнетущая чернота захватывала комнату.

Мятущееся сознание вырвало из тьмы знакомый силуэт. Ховард упал на колени и непроизвольно схватился за горло. Он пришёл в себя, выкашливая стыд и муку, казалось, что вместе с лёгкими. Он ощутил, что не только собственными подрагивающими руками вытирает рот — кто-то другой промокает тканью его лицо и зовёт по имени, утешительно, но непреклонно возвращая к жизни.

Говорить он смог далеко не сразу. И сам не помнил свои первые слова. Возможно, он просто беззвучно рыдал.

— Ховард! Посмотри на меня, — настаивал Гилберт.

— Зачем? — прохрипел Ховард.

И Гилберт знал, о чём этот вопрос: зачем он обрезал верёвку?

— Ты должен жить.

Но Ховард не хотел жить. Ховард хотел забвения.

— Отпусти меня…

— Не отпущу, пока не пообещаешь мне кое-что.

Ховард отполз к стене и прислонился к ней влажным лбом.

— Обещай, что будешь жить.

— Я не хочу, ты понимаешь? — вдруг со злостью откликнулся он.

— Миссис Хартлайн просила меня присмотреть за тобой…

— Но она умерла десять лет назад! — закричал Ховард, раздирая и без того повреждённое горло. — Ты ничем мне не обязан. Это не твоя забота… беспокоиться обо мне…

— Я виноват перед тобой, — спокойно произнёс Гилберт.

— Да! Виноват, — подтвердил Ховард, снова хватаясь за горло. — Ты виноват в том, что помешал мне! Я не хочу всего этого. Отпусти меня.

— Я намерен загладить вину, — продолжил он. — Я знаю, почему ты выбрал апрель. Именно в апреле 1918 года тебя отправили в тренировочный лагерь Аптон, а затем во Францию. Твоя жизнь, какой она могла быть, закончилась в апреле.

— И что тебе нужно? — Ховард закрыл лицо руками.

— Обещание. Ещё рано уходить. Ещё столько может измениться. Ты не даёшь жизни шанс.

— Всё испорчено… всё никогда не будет по-прежнему…

— Просто пообещай, — Гилберт встал на колени рядом с ним. — Пообещай дать жизни шанс.

— Сколько? — прохрипел Ховард.

— Год.

— Так долго! — прошептал он.

— Обещай.

Ховард опустил веки, желая, чтобы тьма завладела всем вокруг, и он бы перестал слышать голос Гилберта и своё прерывистое дыхание. Перестал бы чувствовать себя бесполезным, слабым, покалеченным.

— Обещай.

Он зажмурился, и заплясали разноцветные вспышки, которые сложились мозаикой в облик Фэйт. Что с ней стало? Уехала ли из города? Осталась ли в «Лаймс»? Мертва ли по приказу Джека?

— Обещаю, — сдался Ховард.

Год… такой ли уж длинный срок?

Он думал, что никто сегодня не встанет между ним и бездной забвения, но ему предложили время.

Возможно, это судьба.

~

— Фэйт не появлялась здесь пару месяцев, — поделился саксофонист, с которым Полли когда-то крутила роман. — Агата и Джек не обсуждают её публично.

Ховард сдержанно поблагодарил и поискал взглядом хозяев клуба.

Пятничный вечер в «Лаймс» напоминал прежние: столы ломились от обилия алкоголя, девушки курили сигареты и дерзили мужчинам, музыканты надрывались так, словно рассвет не настанет. Пожилая пара супругов рядом со сценой, за бывшим столиком Ховарда и Полли, пытливо изучала меню.

Агата флиртовала с коренастым мистером, пока за ними из угла наблюдал Джек. Ховарда тошнило от их безумных игр, где страдали другие люди.

Размашисто, пружиня шаг, как в армии, Ховард проследовал к Агате и сердито взял её за локоть.

— Хов… Ховард? — взвизгнула она. — Что ты делаешь?

Джек, завидевший эту сцену, бросился к ним.

— Без драки, умоляю, без драки! — крикнула мужу Агата.

Вокруг троицы начала собираться толпа.

— Нам нужно поговорить. Или предпочитаешь, чтобы я это сделал при всех? — сжал её локоть Ховард.

— Я никуда с тобой не пойду! — Агате удалось вывернуться, и она отступила к мужу. Теперь они были вдвоём против Ховарда, любопытная публика вокруг лишь занимала позицию наблюдателей.

— Значит, при всех. Вы оба — мерзкие и низкие люди. Но мне нет до вас дела, пока Фэйт будет в безопасности.

— Фэйт здесь не работает, — с вызовом сказала Агата. — Она ушла по своей воле. И ты убирайся!

— Я позову парней, — зарычал Джек. — Ты пожалеешь, что снова сунулся сюда, ублюдок.

— Даже не смейте приближаться к её дому, — предупредил Ховард. — Вы угрожали ей. Угрожали всем троим!

— Троим? — нахмурилась Агата.

Ховард не сразу удостоил её ответом. Не было смысла рассказывать, что он побывал у Фэйт сегодня утром. Соседи помогли найти нужную квартиру, доверившись его гладко выбритому подбородку, уложенным волосам и дорогому пиджаку.

Фэйт робко спросила «кто там» и ещё пять минут недоверчиво слушала увещевания Ховарда, что это именно он, и больше никого с ним нет.

— Это и правда вы, — с облегчением выдохнула она, кладя ладонь на свой округлившийся живот.

— Здравствуйте, — Ховард снял шляпу. — Вы ожидаете прибавления? Поздравляю.

— Спасибо, — улыбнулась она, поправляя складки домашнего розового платья. Без яркого макияжа, украшений и шали Фэйт казалась ему гораздо ранимее и нежнее. — Хотите пройти? Я познакомлю вас с Ленни.

— Нет-нет, — слегка склонил голову Ховард. — Я только хотел убедиться, что с вами всё в порядке. Агата и Джек не докучают?

Фэйт замялась, и лучшего подтверждения Ховарду не требовалось.

— Они снова угрожают?

— Я ушла из клуба в феврале. Поднакопила денег и наконец-то собралась переезжать в Миннесоту… у меня тётушка в Нордфилде, мы договорились, что она приютит нас. Но Джек… совсем спятил. Он настаивает, что это его ребёнок. Хотя между нами никогда ничего не было… Агата сама не своя от ревности. А Джек не даёт мне прохода. Его дружки постоянно дежурят под окнами.

— И вы не сообщили в полицию?

— Сообщила, конечно… но у Джека есть связи. Его хорошо прикрывают. Меня хотя бы не посадили под замок, — Она в тревоге погладила живот.

— Вы мне не позвонили, — упрекнул Ховард.

— Моя мама рано умерла, и я научилась справляться сама. Как я могу навязываться?

— Моя мама тоже… — начал было Ховард, но не закончил. — Фэйт, я помогу вам. Я давно должен был это сделать.

— Вы очень добры, — вздохнула Фэйт. — И я не знаю, как отплатить вам.

— Будьте счастливы. Вы знаете, что сделает вас счастливой? — улыбнулся Ховард.

— Да, — не раздумывая, ответила она. — Очень хорошо знаю.

— Тогда это всё, что от вас потребуется, — Ховард учтиво поклонился на прощание и надел шляпу, направляясь к выходу.

— Мистер Хартлайн…

Ховард удивлённо обернулся.

— Вы говорили, что я не запомню ваше имя, Ховард.

— Я рад ошибиться, — усмехнулся он.

— Как ваше самочувствие? Нога… здорова? Я так привыкла видеть вас с тростью, — смутилась она.

— Я тоже, Фэйт. Я тоже привык, — признался он и больше не оборачивался. Его походка была такой же быстрой и бодрой, как в довоенные годы.

~

— Троим? — нахмурилась Агата.

— Не притворяйся, — резко ответил Ховард. — Оставьте её семью в покое.

Вокруг Джека собирались ребята из его банды, поигрывая дубинками.

— Как быть с певичкой, я и сам разберусь, — выплюнул он. — Но сначала мы выбьем из тебя всю дурь.

— Я бы не спешил хорохориться, — раздался позади него ликующий возглас.

Парочка пожилых супругов, сидевших у сцены, поднялась и неспешно разоблачалась: «жена» избавлялась от шарфа, замотанного до самого носа, а «супруг» — от усов и бороды. Оба достали из многослойной одежды по пистолету, и гости клуба в ужасе засуетились. Агата краснела и бледнела попеременно. В её глазах угасал задорный огонёк, уступая место панике. Ребята Джека переглядывались между собой в ожидании указаний босса, но тот, скрепя зубами, уже признавал поражение.

Теперь не оставалось сомнений, кто эти переодетые «супруги».

— Иззи и Мо! — ахнули в толпе.

— Блестящая актёрская игра, — Иззи картинно отбросил бороду и направил на Джека пистолет. — Как вам, дамы и господа?

— Облава! — задохнулась Агата.

— Она самая, милочка, на улице вас ждёт сюрприз, — добавил Мо, держа её на мушке.

Ховард еле заметно обменялся кивками головы с Иззи, честным и преданным делу агентом бюро Сухого Закона. Возможно, связи Джека в полиции не спасут его от правосудия, если детективы поймали бутлегеров с поличным.

По крайней мере, он выиграл для Фэйт немного времени, чтобы она перебралась в Миннесоту, где ни Джек, ни Агата её не достанут.

~

Стоящие ровными рядами сотни маленьких белых плит уводили взгляд вдаль, по широкому зелёному ковру, в парк с пышными кронами деревьев.

Ховард неторопливо бродил среди подписанных надгробий Арлингтонского военного кладбища, слушая пение весенних птиц, вскидывая голову к бесконечному небу.

Умиротворение и безмятежность царили здесь.

— Аргоннский лес, Аргоннский лес,

Ты как большой могильный крест...

Ховард шёл, не оглядываясь. Он знал, что за ним по пятам следует тень. Та самая, которая не отпускала его с 1918 года.

— Твои часы спешат, Ховард. Я не ждал тебя здесь раньше апреля. Год ещё не истёк.

Ховард остановился у надгробия без надписей.

— Я сделал всё, что мог, и хочу... уйти.

— Но перед этим ты решил посетить последний приют участников войны?

Бывший солдат неотрывно смотрел на могильный камень, словно на нём вот-вот проступят буквы, образуя имя…

— Гилберт Ротшелл. Я так и не простился с ним, — промолвил Ховард.

— Мне жаль. Я старался его заменить.

И Ховард наконец-то обернулся.

Позади стоял его друг детства, рядовой Ротшелл, в окровавленной армейской форме, с рассечённой губой и перепачканным землёй лицом.

— Смерть случайна, Ховард.

— Но война не случайна, — обвиняюще заявил тот. — Кто ты?

— Я думаю, ты всё знаешь, Ховард, — беспечно ответил Гилберт. — Ты всё понял даже до того, как ступил на американский берег. Наверное, ещё во французском госпитале? Потому что Гилберт Ротшелл не мог быть рядом с тобой в Нью-Йорке. Его убили в Аргоннском лесу, и ты просто отрицал этот факт. Отказывался верить очевидному.

— Но тебя видела Полли! Ты из плоти и крови, разве нет?

Гилберт кивнул.

— Меня видела Полли. И Питер, и Рассел… и Роберт, конечно же. Молодой человек с потенциалом. Я всегда распознаю талант там, где он есть.

— Почему же они тебя видели? Ты не призрак, не фантом…

— Потому что люди меня создали, Ховард, — холодно сказал Гилберт. — Да, ты понимаешь, кто я. Ты понимал это с самого начала.

Ховард опустился на колени и сгрёб кулаками молодую цветущую траву. Он тяжело дышал и хотел зарыдать, но глаза только резало от сухости.

— Война. Ты не отпустишь меня? Ты обещал отпустить в обмен на моё обещание прожить год…

— Но ты нарушаешь это обещание, — напомнил Война. — Ты покончил с собой. И я подарил тебе год, который ты потерял в армии, я дал возможность наверстать упущенное. Я вернул тебе то, что отнял, по справедливости. Даже твоя нога здорова, как до Франции. У тебя впереди целый год, и ты отвергаешь этот шанс.

— К чему такая забота? — с издёвкой произнёс Ховард, глядя на него снизу вверх. — Ты же только забираешь жизни.

— Мне разницы нет, — согласился Война. — Но Гилберт, который заботился, отдал этому воплощению свою память, — Он указал на себя. — И твой друг не желал тебе смерти.

— Как и Эдди Грант, — прошептал Ховард. — Это ведь тоже ты? Ты преследовал и Чарльза Уиттлси?

— Каюсь, я примерял немало личин. Рядовой Трейси был прав, Аргоннский лес — особенное место.

— Так что ж? — опять склонил голову Ховард. — Я живой мертвец. Ничто мне не в радость. Я выжил в лесу, а Гилберт погиб. Это он достоин, а не я.

— Каждая жизнь ценна, кому, как не мне, знать об этом? Один человек может изменить ход истории. Один человек и дивизия храбрых солдат. Потерянный батальон не забудут.

— Значит, в этом был мой смысл, и сейчас незачем жить.

— Человек не только сражаться рождён. Ты можешь продолжать творить историю, вдохновлять своим примером писателей и художников. А может, соратников, бывших военных, полицейских, политиков? Или же просто наслаждаться жизнью.

— Это говорит в тебе Гилберт, не так ли?

— Но я всё ещё Война. И я достаточно учил тебя жизни в 1918, пришло время справляться самому.

Ховард поднялся с колен и взглянул на чистое небо.

— Решение за тобой. Сейчас или через год. Что ты выбираешь, Ховард?

Он отвернулся к надгробию без подписи. Он так хотел поменяться местами с неизвестным солдатом, который мог бы принести в мир больше пользы. Но судьба распорядилась иначе. Судьба сберегла его для чего-то важного? Или он уже сделал всё, что было в его силах? Хватит ли ему мужества прожить ещё год под бременем мирских проблем, ночных кошмаров и пустых разговоров?

Закатное солнце разлило бронзовую краску по горизонту. На надгробие рядом пала длинная тень Войны. Ховард вздохнул полной грудью.

— Я принял решение.

Послесловие автора

Хотя главный герой моей истории — Ховард Хартлайн, неизвестный солдат — не существовал в реальности, я взяла на себя смелость привлечь в рассказ некоторых исторических личностей. Со всем уважением, это, прежде всего, Чарльз Уиттлси, действительно возглавлявший Потерянный батальон. А также Уолт Дисней и Фрэнсис Скотт Фицджеральд, которые служили в армии во время Первой мировой войны, что оказало на них огромное влияние. Иззи и Мо — детективы времён сухого закона. И Роберт Оппенгеймер — научный руководитель Манхэттенского проекта, которого называют «отцом атомной бомбы».