О третьем паре

Глава 1

О третьем паре

Веретено Пряхи-Хранительницы крутится медленно, с тягучим, надсадным скрипом. Нить из-под пальцев выходит толстая, сальная, ворсистая. Пахнет она прелым березовым листом, прелой землей да закисшим хмелем. Вяжет она на ней тугие, глухие узлы, пальцы в кровь стирая, чтобы удержать то зло, что рвется наружу из-под гнилых досок.

Городские-то нынче как удумали? Баня для них — что место для потехи. Приехать на выходные из своих каменных коробок, водки в три горла нажраться, девок румяных потискать да в снег чистый голышом с визгом прыгнуть. Забыли совсем, что баня — это самое нечистое, самое страшное место на всем крещеном свете.

В бане отродясь икон по углам не вешали. Перед низким порогом крест нательный с шеи снимали, Богу снаружи молились. Баня — она ведь не для мытья одного. Там бабы в муках рожали, кровь новую в мир пуская. Там покойников стылых обмывали, в последний путь снаряжая. Там девки по святкам о суженом, да о смерти ранней гадали. Это чистая, как слеза, граница между Явью и Навью. Место, где человек стоит голый, мокрый и совершенно беззащитный перед тем, кто испокон веков живет под жарким полком.

Банник — а в иных краях его Обдерихой кличут — дух тяжелый, парной, лютый. Он не леший, по лесу кругами водить да путать не станет. Ему твои ноги резвые не надобны, ему плоть твоя нужна. Да покорность.

Закон-то банный старый, как сама земля-матушка: первый пар — для хозяев дома, второй — для гостей пришлых. А после полуночи, на третий пар, когда петухи еще спят, в баню мыться идут духи, черти лохматые, да сам Хозяин парится. Оставишь ему по-хорошему водицы чистой в тазу да обмылок, веник нетрепаный положишь, поклонишься — не тронет, еще и хворь выгонит. А коли полезешь в его законный час, да еще по пьяному делу, да с матерной скверной бранью...

Садитесь-ка поближе к огню. Чай в кружках ваших сегодня терпкий, темный, с чабрецом да зверобоем заваренный, горечью полынной отдает. Слушайте, что бывает в суровых краях, если в чужую парную со своим глупым уставом да пьяной глоткой заявиться.

***

Кузбасс — край жесткий, углем да сажей копченый. Там мужики в шахтах под землей каждый день в глаза смерти смотрят, оттого на поверхности гуляют широко, громко, страха не ведая.

Сняла как-то компания таких вот крепких мужиков, человек пятеро, смену тяжелую отпраздновать дом с банькой. Далеко сняли, на самом отшибе, где поселок кончается и тайга черная, глухая подступает. Хозяин того подворья, дед сухой, жилистый, ровно жердь еловая, ключи им отдал, деньги смятые в карман сунул, а на пороге обернулся. Посмотрел он своими выцветшими глазами на звенящие пакеты с выпивкой, на морды их веселые, и сказал глухо, без усмешки:

— В избе пейте, хоть залейтесь, хоть на головах ходите. А в баню с пойлом не суйтесь. Каменка чистоту любит, от хмельного духу бесится. И запомните крепко, робяты: как часы двенадцать пробьют — чтоб духу вашего, ни единой волосинки в парной не было. Дверь на засов заложите, в тазу воду свежую оставьте. Ночью там Хозяин парится. Ослушаетесь — пеняйте на себя, я вас упреждал.

Мужики только поржали в голос. Какой еще Хозяин, дед? Двадцать первый век на дворе, спутники в небе летают, а ты всё сказками бабкиными пугаешь!

Ушел дед. Затопили они баньку жарко, на совесть. Мороз на дворе под сорок градусов давит, деревья трещат, а внутри — благодать, жар костей ломит. Ну и, ясное дело, не утерпела душа шахтерская. Потащили в предбанник пиво бутылочное, водку белую, воблу соленую. Кресты с шей поснимали, на лавку кинули. Распарились, захмелели крепко. Мат-перемат коромыслом стоит, гогот на весь темный лес разносится.

Время к полуночи близится. Один из них, Колька, бугай здоровенный, самый разгоряченный да пьяный, хватает железный ковш, наливает в него пива до краев и в парную лезет, где жар уже такой, что уши в трубочку сворачиваются.

— Ща мы, братцы, хлебного духу дадим! Париться так париться! — орет Колька диким голосом.

И с маху плеснул хмельную, пенную жижу прямо на раскаленные, красные камни.

Каменка не зашипела мягко, как от чистой воды бывает. Она утробно, злобно харкнула. Рявкнула так, что пол дрогнул. И вырвался из неё густой, желтый, вонючий пар. Запахло вдруг не хлебом, а жженым человечьим волосом, серой да гнилой, мокрой соломой. Мужиков, что на полке сидели, как ветром ледяным сдуло — дышать нечем, глаза режет до слез, горло спазмом сводит.

Выскочили они в предбанник, голые, красные, кашляют, ругаются, воздух ртами хватают.

— Ну его к лешему, угорели совсем! — хрипит один, глаза кулаками трет. — Пошли в избу, мужики, там допьем, ну ее, эту парилку проклятую.

Оделись кое-как, пошли. А Колька уперся в дверном проеме, глаза стеклянные, пьяные:

— Куда?! Я еще попарюсь! Жар самый сок пошел! Идите, слабаки городские, я вас догоню!

И дверь за собой в парную плотно, с глухим стуком захлопнул. Засов изнутри брякнул.

В избе мужики допили, что оставалось, развезло их в тепле, и повалились они спать. Про Кольку и не вспомнили до утра — мало ли, уснул дурак в предбаннике на лавке, здоровый же лось, не замерзнет.

А поутру продрали глаза, хватились — нет Кольки в избе. Пошли в баню. Дверь открыта настежь. В предбаннике одежда Колькина лежит аккуратной, неестественно ровной стопочкой сложенная. Портки, рубаха, свитер. И даже крестик его серебряный, что он вечером снял, поверх рубахи бережно, ровно посередочке положен.

А самого Кольки нет. Ни в парилке, ни в предбаннике. Выскочили на крыльцо. Вокруг бани снег первозданный, белый, пушистый, за ночь нападавший. И ни единого следочка босых ног от крыльца не ведет. Испарился мужик. Словно и не было его.

Искали три дня. Служивых вызвали, с собаками лес прочесали. Собаки до бани доходят, шерсть на загривке дыбят, скулят и на задницу садятся — не идут дальше. Пусто. Решили, что по пьяной лавочке ушел Колька в тайгу по нужде да замерз где-нибудь под валежником, а ночной буран следы и замел.

На четвертый день приехал дед, хозяин, баню прибирать да запирать. Открыл дверь в предбанник — и шарахнулся, крестясь. Из парной стоял сладковатый, тошнотворный, тяжелый дух вареного мяса и застарелой, запекшейся крови. Дед нос рукавом зажал, зашел внутрь. На полках чисто, ни кровинки, в тазах сухо. А страшный дух снизу идет. Прямо из-под пола.

А половицы в той бане были не чета нынешним. Из толстенной лиственницы, сороковки, что от воды только крепче становится. Гвоздями коваными намертво к толстым лагам прибиты, без щелей подогнаны. Дед за фомкой пудовой сходил, подцепил доску у самого порога, навалился всем своим сухим весом. С жутким треском вырвал заржавевшие гвозди, что там три десятка лет сидели. Оторвал доску.

Там Колька и был.

В узкой, темной щели между мерзлой, ледяной землей и половыми досками. В щели, куда и кошке-то тощей не пролезть.

Он был расплющен. Раздавлен так, словно его прессом чугунным туда вогнали. Руки и ноги вывернуты под немыслимыми, страшными углами, суставы порваны, кости сложены плотно, аккуратно, как дрова в поленнице. Лицо вмято в мерзлую глину. А кожа... Кожа на нем была багровая, с лопнувшими пузырями, обваренная в крутой кипяток до самого мяса.

Служивые люди потом долго головы ломали, фуражки чесали. Доски пола были целые, гвозди старые, нетронутые. Ни следа взлома. Чтобы тяжелое мужское тело туда засунуть, нужно было полбани по бревнышку разобрать, а потом заново собрать так, чтоб ни щепочки, ни пылинки не сдвинулось. Ни один человек на свете так не сможет.

А человек и не смог бы.

Банник ведь не убивает ножом или топором. Банник просто перестраивает свое жилище. Ты пришел в его дом с грязью и неуважением? Ты плеснул ему в лицо вонючим пойлом в его законный, третий пар? Значит, ты больше не гость. Ты — строительный материал. Утеплитель мясной для гнилых досок, чтоб по полу зимой не дуло.

Сказывают, в той бане после этого ни один человек мыться не стал. Дед продал сруб за бесценок на дрова. Да только когда те лиственничные доски в печи горели, они не смолой хвойной пахли. Они чадили жареным мясом да кислым, прогорклым пивом, заставляя хозяев окна в лютый мороз открывать.

***

Пряха останавливает веретено, кладет на колени моток серой пряжи и смотрит прямо в глаза, не мигая.

Вот так-то. Как в следующий раз в парную пойдете кости греть, да пиво на раскаленные камни плеснуть для хлебного духу задумаетесь — прислушайтесь сперва. Не скребется ли кто снизу, под толстыми половицами? Не ждет ли он, суча когтями, когда часы двенадцать пробьют, чтобы забрать того, кто не чтит чужого дома?