О море и птицах

Предисловие

«Когда-то смотрителей маяков предупреждали — нельзя слишком долго слушать шум волн, иначе сойдешь с ума и начнешь слышать в нём голоса».

— Саймон Сталенхаг

♪ Apocalyptica — Sea Song

Я никогда не была на море.

Но каким-то непостижимым образом оно шумит внутри: бьётся о кости-скалы и хороводит мыслями-чайками. Иногда слова-брызги вырываются на волю, и получаются истории. Хорошие или не очень — просто мои.

Хочется верить, что каждый читатель найдёт среди них что-то особенное — необязательно умное, важное или ценное, просто созвучное. Узнаваемое, как отражение в водной глади. Это будет для меня наилучшей наградой.

De profundis

На глубине сияют звёзды.

Надводники их не видят — только свет, что отражается в небе. В пустом далёком космосе.

Бродячие огни пляшут под толщей воды, заманивая любопытных рыбёшек. Они сплетаются в яркие бусы и полыхают гирляндами: мы празднуем, когда очередной надводник приходит по доброй воле. Любопытство, горечь, отчаяние — их вкус растворяется в солёной воде. Холод глубин выстуживает память, и прошлое утекает в мировой океан, становясь частью всеобщего потока.

Мы знаем всё.

Нам любопытно, отчего надводники боятся зеркал. Верят, будто в отражениях есть непостижимая магия. Вглядываются в блестящую гладь амальгамы и шепчут «показалось», но при этом не обращают внимания на двойников, что взирают на них со дна текущей реки. На лица — неуловимые, подёрнутые рябью, — что глядят из пузыристых луж. Наблюдают сквозь блеск брошенных в фонтан монеток.

Мы умеем ждать.

Вода не просто точит камни; она заполняет собой пустоту. И лёгкие.

Спускайся.

Мы покажем тебе звёзды.

О дырявых башмаках и далёкой-далёкой галактике

Здравствуй, дорогой Бруно!

Наверное, это последнее наше письмо — как всегда, одно на двоих. Завтра я уезжаю в Осло. Теперь насовсем.

Деда больше нет. Галилея тоже.

Дом я решила не продавать: оставлю Дальбергам, ведь дети у них стали совсем взрослыми — Уна в следующем году окончит школу. Собирается поступать на факультет журналистики — вся в отца.

Не знаю, обрадуешься ты или нет, но наша монетка по-прежнему лежит под ступенькой крыльца. Дальберги о ней не знают, но будет здорово, если она принесёт им немного счастья.

Хотела бы я знать, где ты сейчас. Быть может, там сияет солнце, которое ты так любил, а у нас в Тёнсберге снова проливной дождь. Третий день подряд. За забором разлилось маленькое море, что пенится, вздуваясь пузырями.

Всё точно так, как в тот октябрь десять лет назад.

Не знаю, где ты, Бруно, но я скучаю. По детской мечте, погребённой под гнилым крыльцом, и по далёким звёздам, что превратились со временем в пыль. Десять лет понадобилось, чтобы тебя понять. Я еду в Осло не затем, чтобы открывать новые светила, отнюдь. Хочу устроиться секретарём в один из офисов в Уллерне, снять крошечную квартирку и начать то, что в кино обычно называют новой жизнью.

Чтобы успеть на поезд, отходящий в половину шестого, мне следует сказать последнее «прощай» прямо сейчас. Положить это письмо к десяткам других, не прочитанных тобою, и убрать на дно обувной коробки. Потому что так будет правильно.

И пусть конец немного смазанный: всего лишь несколько капель, упавших на бумагу с прохудившейся крыши.

Прощай, Бруно.

P.S. Не промочи ноги.

Твой Кеплер

10.11.2005

октябрь 1995-ого года

Тёнсберг, Норвегия

Из-под колёс старенького велика летели радужные брызги — Ирса тихонько улыбалась. Почтальону, ветру, солнцу, чьё тусклое отражение плескалось в водах залива. Ехать по утренней набережной было одно удовольствие: редкие прохожие оборачивались вслед, приветливо махая газетой или красочным буклетом, который приглашал горожан на воскресный концерт. В Тёнсберге все знали всех — если не лично, то через знакомых. Или знакомых знакомых. Так уж была устроена жизнь в маленьких городках, где из года в год ничего не менялось.

Свернув на боковую улочку, она прибавила ходу. Просторную ветровку раздувало за спиной парашютом. Всего пять минут отделяло её от дома Дальбергов, где ждали непоседливые кузены: семилетняя Уна, которую нужно собирать в школу, и пятилетний Матиас. Тётя Берит убегала в офис рано, в то время как её муж продолжал пребывать мыслями на работе даже во время утреннего кофе. Эспен Дальберг был занят всегда, справедливо полагая, что главный редактор журнала — самая ответственная должность в мире. Ирса не спорила. Она лишь приглядывала за детьми и время от времени готовила ужин, откладывая половину порций для себя и деда.

...Жёлто-рыжие листья разлетались из-под колёс. Кружились в неспешном вальсе и оседали в лужи с грацией лодочек-балерин. Их мало заботила людская суета — как и нагретый солнцем камень, по которому шуршали шины. Городской парк дышал, как единый организм, и каждая клеточка его была связана с другой тончайшими нитями паутины. И утренней тишиной — тягучей, как густая карамель.

Должно быть, Ирса зазевалась, не увидев вовремя кота, что рыжей молнией выскочил на дорогу. Прямо под колесо велосипеда. Выбросив ногу вперёд, она проехалась подошвой по асфальту, кое-как затормозив.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, словно пытаясь решить, кто испугался больше. Пока Ирса наконец не улыбнулась.

— Ну что ж ты так?.. Убегал от кого-то?

Усевшись на дорожке, котяра сощурился. Большой, зеленоглазый, шёрстка густая — совсем не похож на бродягу.

В отличие от человека, что выбрался из кустов следом.

— Вот ты где, приятель! Ну и заставил же побегать с утра пораньше... — грязное пальто с заплаткой на локте и диковинный акцент, которого Ирса прежде не слышала.

Извинившись, он подхватил кота под мышку и отступил обратно к зарослям. Капельки росы блестели в неряшливой смоляной бороде.

— Да ничего страшного, — Ирса неловко улыбнулась, возвращая ногу на педаль. — Хорошего вам дня!

Она махнула рукой, сорвавшись с места. Чувствовала, что опаздывает. Только у ворот парка обернулась через плечо: незнакомец стоял на том же месте и смотрел ей вслед.

***

К вечеру раздождило не на шутку. По пути домой Ирса заехала в лавку радиотоваров — за новыми линзами для «Селестрона», любительского телескопа, что ютился в амбаре. Дед купил его, когда Ирсе исполнилось шестнадцать. Радости «маленького Кеплера» не было предела, и дед смеялся вместе с ней, когда она обняла его с ходу, уткнувшись носом в небритую щёку...

Провалившаяся доска жалобно скрипнула, стоило ей взбежать по ступенькам. С парусиновой куртки ручьём текла вода. Повесив ключи на гвоздь, она заглянула в гостиную.

— Я вернулась! Сейчас будем есть, — Ирса привыкла к молчанию в ответ. Но продолжала разговаривать с ним, надеясь, что однажды деду полегчает.

Иногда и впрямь случались просветления: обычно среди ночи, когда он с трудом поднимался с дивана и по стенке шёл в кухню. Ирса просыпалась от малейшего скрипа половиц и спешила вниз, чтобы налить деду молока. Тогда он вспоминал бабушку или дочек — до тех пор, пока речь опять не становилась путаной, а глаза стеклянными, и приходилось постараться, чтобы уложить его под одеяло.

Ужинали под бодрый голос из динамиков телевизора. Диктор говорил о непогоде на западном побережье, но Ирса пропускала слова мимо ушей. Ей хотелось поскорее покончить с рыбным супом и грязной посудой, чтобы забежать перед сном в амбар. Конечно, с такими тучами она ничего не увидит, но за последние три года это стало чем-то вроде ритуала. Ничто не могло заменить восторг, который она испытывала всякий раз, прикасаясь к блестящей поверхности трубы, словно телескоп был величайшим сокровищем на свете.

***

Шлёпая по лужам, она пробежала наискосок внутренний двор. Потянула тяжёлую створку и замерла на пороге.

На ступеньке лестницы, ведущей на площадку с «Селестроном», стояла зажжённая лампа. Тени падали на уже знакомое лицо, заросшее густой бородой. С бельевой верёвки на шнурках свисали ботинки, под которыми натекла приличная лужа.

— Только не бойся, — встрепенувшись, незнакомец поднял руки, будто его арестовывали здесь и сейчас. — Я не собирался ничего красть. Просто хотел переждать дождь...

Он замолчал, понимая, что любое оправдание прозвучит глупо, ведь, так или иначе, он нарушил закон, войдя без приглашения.

Молчала и Ирса. Только сердце билось часто-часто. Что делать? Бежать обратно в дом? Кричать и звать на помощь соседей?

— Это ведь вы были утром в парке... — незнакомец кивнул. Вымокший до нитки, он как-то нелепо ссутулился и совсем не казался страшным.

— Я уйду прямо сейчас, только не звони в полицию, — словно прочитав её мысли, он поднялся и отряхнул с пальто солому. — Пожалуйста.

Из-под полы вдруг выскочил рыжий котяра — почти сухой по сравнению с хозяином. Подошёл, неспешно сделал круг и потёрся боком о штанину — узнал. Затем уселся у ног и поднял голову. Зелёные глазищи заглянули в самую душу, будто говоря: «Ну, чего же ты ждёшь?»

***

Ирса укрыла деда одеялом и погасила свет. Затворила за собой дверь, неслышно скользнув в кухню. Рыжая тень следовала за ней по пятам.

Незнакомец сидел за столом. Пальто и дырявые ботинки остались сохнуть у двери — без них он выглядел куда лучше. Тяжёлая сумка — по виду нечто среднее между футляром и чемоданом — стояла рядом на полу.

— Я бы предложила чай, но у нас только молоко, — отведя взгляд, она открыла холодильник. — Могу подогреть.

— Спасибо, — в голосе чувствовалось смущение и что-то ещё, чему Ирса не могла подобрать названия. — Думаю, рыжий будет счастлив. А что твой дедушка? В смысле... мало кто обрадуется бродяге в собственном доме.

— Он даже не заметит. Он... — Ирса споткнулась, подыскивая слово, — болеет. Уже давно.

— Прости, не хотел...

— Да ничего, — она улыбнулась. — Мы справляемся.

Плеснув молока в неглубокую миску, она поставила её у плиты и отступила на шаг. Кот, благодарно заурчав, принялся за угощение.

А пока на плите грелся суп, Ирса ломала голову над тем, что сказать. Слишком уж глупая получалась ситуация. Если бы она позволила им уйти, уже спала бы наверху и видела десятый сон... или нет? Вертелась бы в кровати и смотрела в потолок, думая, правильно ли поступила. Как любил говаривать дед, раз изнутри грызёт — значит, есть о чём жалеть.

— Телескоп у вас красивый. Твой?

Незнакомец заговорил первым, избавляя её от неловких вопросов.

— Мой.

— Любишь звёзды? — вопрос прозвучал легко. Так естественно и с неподдельным интересом, как если бы они были знакомы вечность.

— Вроде того, — поставив перед ним тарелку, она уселась напротив. — В детстве мечтала стать астронавтом... А затем астрофизиком. Так что дед прозвал меня маленьким Кеплером.

Она оборвала себя на полуслове.

— Но на самом деле — Ирса. Просто Ирса. А... ты?

— Я? Тоже люблю, — на минуту он отложил ложку. — Правда, по-своему. Ну, знаешь, фантастические теории о бесконечности вселенной и множестве миров...

Эта грамотная речь, несмотря на акцент, и манеры настолько не вязались с внешним видом, что Ирса почувствовала себя ещё более озадаченной. И вместе с тем вдруг стало смешно.

— Прямо как Бруно.

— Бруно? — он в удивлении вскинул брови.

— Ну, Джордано, — Ирса смутилась. — Ты похож на итальянца. Немного.

Теперь засмеялись оба. Рыжий кот, вспрыгнув Ирсе на колени, свернулся калачиком.

— Как скажешь, — «итальянец» пожал плечами, поднимаясь из-за стола. — Спасибо ещё раз, «просто Ирса».

Не придумав, что ответить, она кивнула. Бруно ей нравился, но оставлять его на ночь было рискованно. Кто знает, что у чужого человека на уме. Да и где? Наверху была одна комната — её собственная, а внизу спал дед...

— Если позволишь, я бы переночевал в амбаре. Утром нас уже не будет. Если приятель не захочет остаться, — он кивнул на кота, — похоже, он в тебе души не чает.

— Договорились. А имя у него есть?

— Он не мой, так что не знаю. Ну, — он замер у двери, — спокойной ночи.

— Подожди!

Ирса подхватила кота на руки.

— Можешь взять дедовы сапоги, пока ботинки сушатся. Они резиновые, не промокнут.

«Он всё равно не выходит из дома», — мысленно добавила она, закрывая за Бруно дверь. Ирса понятия не имела, правильно ли она поступает, но довольное урчание над ухом говорило само за себя. Кошачьи усы приятно щекотали шею, и девушка решила, что поразмыслит обо всём утром.

Выключая свет на кухне, она заметила, что тяжёлая сумка осталась стоять у стены.

***

— Ты писатель?

Постелив на ступени старенький плед, они с Бруно сидели на крыльце. Вчерашние лужи напоминали небольшие озёра, по островкам меж которых прогуливался Галилей. Кличка для кота родилась спонтанно, но Ирса об этом ничуть не жалела. Прошёл всего день, а она успела привязаться к рыжему хитрюге.

— Всего понемногу, — сощурившись, он смотрел на солнце, чей бок нерешительно выползал из-за тучи. — Поэт, прозаик, перекати-поле со стажем...

Бруно невесело усмехнулся.

В чёрном футляре Ирса обнаружила переносную пишущую машинку — немецкую «Колибри». И сотню страниц печатного текста.

— А как оказался в Тёнсберге?

— Долгая история... Но я привык считать, что ничего в этой жизни не происходит просто так. Ты читала первую часть?

Он так неожиданно сменил тему, что Ирса не сразу поняла, о чём речь.

— Я... — ну конечно же, о рукописи. — Мне, наверное, не стоило, но... не смогла удержаться.

— И как тебе начало?

В глазах Бруно появилось нечто новое, будто тёмное небо вдруг заиграло красками.

— Здорово! Нет, серьёзно, не смейся!.. Герой мне понравился, и планеты, и корабль, вот только...

— Что?

— С физикой в романе беда, — она виновато пожала плечами, но Бруно не обиделся. Скорее, наоборот. На небритом лице расцвела улыбка.

— Тогда, думаю, из нас выйдет неплохая команда. Что скажешь, юный Кеплер?

***

На столе были разложены листы бумаги и чертёжные принадлежности. Весь ненужный хлам пришлось перенести на кровать, освободив место под карту звёздной системы. Галилей сидел на подоконнике, с интересом разглядывая линии и время от времени смахивал лапой карандаши. Ирса с Бруно трудились каждый над своим кусочком придуманной галактики. Теперь, когда все расчёты были сделаны, дело пошло быстрее.

— Куда отправимся дальше?

— На Эльханон, конечно! Спасать принцессу.

— Принцессу? — Ирса рассмеялась, вскинув бровь. — Ты раньше о ней не говорил.

— Не могу же я заранее выдать козыри сюжета, — закатав рукава рубашки, Бруно терпеливо отмерял линейкой расстояния.

— А она, эта принцесса, красивая? Как Лея?

— Как Лея. Или даже лучше. Я точно знаю, что у неё глаза цвета Раананского моря, глубокие и синие. А ещё — веснушки, — он бросил на неё долгий взгляд, и Ирса поняла, что краснеет.

Теперь, спустя неделю, он уже не был похож на того бродягу, которого она встретила в парке. Гладко выбритый — спасибо дедушкиной бритве — и причёсанный. Фланелевая рубашка, опять же позаимствованная из шкафа, ему очень шла. Как и улыбка, которая появлялась на лице всё чаще.

Раскладное кресло они перенесли из гостиной под лестницу: там дед вряд ли наткнётся на гостя. А в остальном ничего не изменилось. Только пропал изначальный страх: Ирса спокойно уезжала из дома, отправляясь к Дальбергам до вечера. Она знала, что с Бруно и Галилеем ничего не случится. Она доверяла им полностью и взамен получала благодарность.

Она и сама не понимала, как так вышло. И не слишком об этом задумывалась. Просто ощущала себя по-настоящему нужной. И счастливой.

Впервые за долгое время.

***

— Что сказали в офисе?

Стылый ветер щипал за щёки, пока она шагали вдоль набережной. Декабрь в Тёнсберге вступал в свои права: с неба сыпал колючий мелкий снег, отчётливо видный в свете фонарей.

— Пришлось оставить ваш адрес и телефон — обещали позвонить, как только найдётся вакансия.

Пока она присматривала за кузенами, Бруно ходил в центр занятости и социальных программ. Но, судя по хмурому лицу, собеседование прошло неудачно. К иммигрантам относились предвзято, а предлагать работу в творческой сфере и вовсе никто не собирался. Насчёт других навыков Ирса сомневалась: слишком мало знала о прошлом нового друга. Стоило задать пару вопросов, как он тут же менял тему — мастерски и ненавязчиво.

— А знаешь, муж моей тёти — мой работодатель по совместительству, — она слегка улыбнулась, — работает в крупном журнале. Могу попробовать устроить вам встречу. Вдруг получится опубликовать твои тексты?

Ирса почувствовала себя непроходимой дурой: почему она не подумала об этом раньше? Хотя... причина нашлась. Дядя Эспен в последнее время стал сам не свой: приходил домой позже обычного и почти с ней не разговаривал, едва обращая внимание на детей. Непросто будет к нему подступиться, но попробовать можно.

— Только не молчи. Если согласен, поговорю с ним прямо завтра.

— Я не знаю, Ирса.

— Просто соглашайся.

— Я не знаю, чем тебя заслужил.

***

Если запрокинуть голову, начинало казаться, что летишь сквозь снег навстречу небу. Сами снежинки — уже не колючие, но мягкие, словно лебяжий пух, — танцевали в воздухе, опускаясь на подмёрзшую землю. Весь мир вокруг терялся за молочно-белой пеленой, и только Бруно, шагавший рядом, казался Ирсе настоящим.

Держа его под руку, она ощущала пальцами кожаную заплату на локте. Новую. Она пришила её сама, когда заметила, что протёрлась старая. К тому же, в запасе у неё был ещё один подарок — к Рождеству.

— Ну-ка, глянь, — он вдруг наклонился, подняв монетку. — Разве не здесь находили ваших королей вместе с древними кладами?

— Конунгов, — Ирса пригляделась к медяку достоинством в пятьдесят эре и рассмеялась.

— Что смешного?

— Неужели ты думаешь, здесь осталось хоть что-то? — после той лихорадки, что пронеслась по всей стране, археологи камня на камне не оставили. Разрыли каждый курган и достали каждую косточку, отправив на лабораторный анализ. Что уж говорить о холмах близ Тёнсберга, древнейшего поселения викингов в Норвегии.

— Но это к лучшему, — поймав непонимающий взгляд, она пояснила, — что это просто монета. В противном случае пришлось бы иметь дело с мертвецами тысячелетней давности.

Бруно усмехнулся.

— Веришь в проклятия?

— Так же сильно, как и в теорию струн, — парировала Ирса.

В синих глазах мелькнула искорка лукавства, когда она протянула монету в зажатом кулаке.

— Загадывай желание. Только про себя, не вслух.

— А ты?

— И я.

Она уже знала, что делать с найденной вещицей, пока не исполнятся желания. Оставалось надеяться, что они подумали об одном и том же.

***

— Нет, ты представляешь, он ещё условия диктует! — Ирса вздрогнула, когда брошенная Эспеном папка ударилась о стол. — Проклятые евреи, всё-то норовят обернуть в свою пользу! Какое тут сотрудничество, о чём речь вообще!..

Стоя у раковины с грязными тарелками, Ирса с каждым словом всё больше вжимала голову в плечи. Знать бы, что там произошло и что наговорил Бруно, если Эспен пришёл в такую ярость...

Похоже, спустя неделю он уже забыл, что это Ирса просила о встрече с «талантливым автором». Что, впрочем, не мешало ей чувствовать себя виноватой.

— Мне нужна серьёзная литература, а не сказочки о космических принцессах, чёрт бы их побрал!..

Стакан выскользнул из мокрой ладони: звон битого стекла оборвал Эспена на полуслове. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. А затем он махнул рукой:

— Убери это, будь добра. И передай Берит, что приду к девяти.

Подхватив пиджак, он так же стремительно исчез за дверью, а Ирса осталась стоять среди россыпи осколков. Из крана вовсю хлестала вода.

***

— Что пишешь? Конец второй части? — она присела рядом, заглядывая Бруно через плечо. Быстрые пальцы летали на клавишами «Колибри», но хмурый вид не имел ничего общего с вдохновением. Бруно был чернее тучи.

— Статьи для твоего дяди, — скользнув по ней взглядом, он вернулся к работе.

— Слушай, тебе вовсе не обязательно...

Ирса почувствовала, как внутри опять зашевелился червячок вины. А оттого, как сухо прозвучал голос Бруно, и вовсе стало обидно.

— Ты бы мог разослать рукопись в крупные издательства. В Осло, например. Чем больше редакторов заметят, тем лучше. Ты не должен переступать через себя, чтобы...

— Нет, должен, — на сей раз он взглянул на неё прямо. — Должен, понимаешь? Это единственный шанс заработать здесь и сейчас, — «даже если это означает принять условия твоего дядюшки-козла». Последнее читалось во взгляде столь явно, что Ирса поднялась с места.

— Прости. Не буду мешать.

Таким колючим она Бруно ещё не видела. Затворив за собой дверь, Ирса поманила Галилея.

— Идём, приятель. Переждём грозу на кухне.

Знала бы она, чем ещё помочь.

***

Тёнсберг горел сотнями рождественских огней. В зимнем воздухе на пару с ароматом домашней выпечки витал дух волшебства, о котором любили рассказывать детям.

Но только не для Ирсы, которая после бессонной ночи возвращалась домой из больницы. Вечером двадцать четвёртого деду стало плохо — пришлось вызывать скорую и ехать вместе с ним. К счастью, приступ вскоре закончился и врачи её обнадёжили, отправив домой отсыпаться. Хотя Ирса не была бы собой, перестав тревожиться. Пальцы по-прежнему подрагивали, когда она открывала дверь ключом.

У порога ждал Галилей. Соскучился.

Привычно налив коту молока, она поднялась наверх. Бруно всю ночь проспал у телефона, но она не сердилась. И уж тем более не жалела собственной кровати. Слишком устала, чтобы думать о мелочах.

— Вставай, лежебока, — Ирса с трудом выдавила улыбку, достав из шкафа заготовленный заранее свёрток, — тебя ждёт сюрприз.

— Как он? — Бруно сел на кровати.

— Уже лучше. Вот, держи.

Под подарочной бумагой скрывался настоящий норвежский свитер ручной вязки. Молочно-белый, с хитрой вязью узоров на груди.

— Ну как?

— Спасибо.

Конечно, Ирса ожидала большего. Но вместо этого лицо Бруно стало ещё пасмурнее.

— Не понравился?

— Не в этом дело, — он отвернулся к окну, будто боясь взглянуть ей в глаза. — У меня нет для тебя подарка.

Повисшую тишину нарушил мяукнувший Галилей, что вспрыгнул на кровать и запустил острые когти в подушку. Усталая голова отказывалась придумывать внятный ответ, и Ирса решила обратить всё в шутку.

— Думаю, лучшим подарком станет пара часов сна...

— Почему ты не уехала? — спросил он.

Проследив за взглядом, Ирса заметила кипу бумаг, лежащих на столе. И папку с логотипом университета Осло, в который она была зачислена летом — сразу после выпуска и сдачи экзаменов.

— Ты ведь знаешь, почему. За ним больше некому приглядывать.

Это было неправдой. Дальберги могли бы взять деда к себе или, на крайний случай, устроить в дом престарелых. Но она не могла этого допустить.

Ирса Эскильдсен всегда жила для других, и никогда — для себя.

***

Деда выписали после Нового года. Теперь он совсем не поднимался с дивана, и время от времени требовалась помощь Бруно, чтобы его передвинуть. Из всей родни он узнавал только тётю Берит, считая её пятнадцатилетней девочкой. Ирса не могла смотреть, как та беззвучно плачет, сидя на полу и держа деда за руку. Проходило полчаса, и она прощалась: дети и муж ждали дома.

Бруно целыми днями лежал на раскладушке под лестницей, пока за окнами завывал январский ветер. В спальню, где стояла пишущая машинка, он почти не поднимался. Даже Галилею было не под силу согнать его с места, несмотря на все попытки.

На вопросы Бруно отвечал односложно, продолжая витать где-то в собственных мыслях. Теперь он не спешил делиться, и Ирса начала тосковать по времени, когда они спорили, обсуждая перипетии сюжетов и судьбы героев.

Ей казалось, что ниточка, связавшая их с первого дня, опасно натянулась.

Это пугало Кеплера больше всего.

***

— Ты точно не заболел?

— Нет, всё нормально.

«Нормально» — самое частое слово, которое она теперь слышала. От её Бруно осталась только оболочка, будто его подменили изнутри, высосав все планы и стремление к жизни. Последние недели он не ходил в редакцию к Эспену и даже не касался рукописи, листы которой покрывались пылью.

— Почему ты не дописываешь роман? Осталось совсем чуть-чуть.

Ещё немного, и в голосе зазвучит отчаяние. От непонимания становилось горше, и Бруно не желал помочь, бездумно глядя в потолок.

— Допишу позже. Сейчас не могу.

Ирса сглотнула. Ниточка еле держалась, и не было того единения душ, за которое она цеплялась, как за спасительную соломинку. Только стена отчуждения и бесчисленные вопросы без ответов.

***

— Да что с тобой такое?

— Что со мной? Ничего, — Бруно стоял напротив, однако Ирса видела перед собой незнакомца. Безликого бродягу, что встретился ей в парке полгода назад. — Это просто я. Сам удивляюсь, как ты ещё за порог меня вышвырнула.

В голосе — горькая насмешка. Над ней? Или над самим собой?

— Зачем ты так?..

— Не хотел тебя разочаровывать.

Тонкая ниточка лопнула окончательно; из груди будто выбили весь воздух.

— Ты только это и делал в последние месяцы! — ни работы, ни денег, ни книги — той самой мечты, к которой, выходит, она стремилась сильнее Бруно. — Неужели просто сдашься? И что дальше? До конца жизни ночевать по чужим амбарам?

Бруно поморщился, будто его ударили наотмашь.

— Ты ничего не знаешь о моей жизни, — вот так просто. — Даже настоящего имени...

— Ты не рассказывал!

— Ты не спрашивала! В ту первую ночь увидела то, что захотела. Приняла меня за друга, которого не было. Придумала за меня истории, которые никому не нужны. И что мне оставалось делать?

— Быть им.

Голос сорвался, и ответ она почти прошептала, опустившись на кухонный стул.

— Я пытался. Но я не такой, Ирса! Людей не переделать под своё видение, не изменить так просто. Их можно только принять вместе с той гнилью, что копится внутри... или выгнать прочь.

— Тогда уходи.

Она бы рада испугаться бесцветного голоса, но внутри стало пусто. Всё равно. У маленького Кеплера только что отобрали телескоп — величайшее сокровище в жизни.

Все несказанные слова повисли в воздухе, когда он развернулся и вышел из кухни. Часы с кукушкой пробили девять раз, прежде чем она сорвалась с места, бросившись к двери.

Могла ли Ирса принять настоящего не-Бруно? Это было неважно, потому что серое пальто уже исчезло в весенних сумерках. Только дырявые ботинки, ненужные с самой осени, стояли у порога. И Галилей сидел рядом, глядя на неё с укором, будто спрашивая: «Ну, чего же ты ждёшь?..»

15 апреля 2017

Русалочий мыс

— Замёрзла?

Йенс спустился с песчаной горки и протянул мне куртку. Стылый морской ветер, казалось, его ничуть не беспокоил.

Я улыбнулась, качнула головой. Представила, как нелепо буду выглядеть в косухе с рукавами до колен. Местные и так потешались над странной русской, испугавшейся июньского холода. Им было невдомёк, что мерзлячка прилетела из палящего зноя степей, где облака не заслоняли бездонную синь, а воздух дрожал, лениво струясь над раскалённой землёй.

— Просто не привыкла к такому лету, — сунув руки в карманы толстовки, я сощурилась, глядя на бившиеся о берег волны.

Два моря сходились в танце, и пена летела хлопьями, оседая на сером ютландском песке. Слева наступало Северное, размеренно и неотвратимо, как старый солдат, уповавший на трезвость расчёта. Справа сломя голову неслось Балтийское, готовое выплеснуть гнев в сиюминутном порыве. Стоя на берегу, я ощущала себя крохотной — размером с галечный камень. Безмолвный свидетель развернувшегося сражения.

Мыс Гренен, самая северная точка Дании, врезался в воду клином, разделяя проливы Скагеррак и Каттегат. Здесь не было ничего, кроме песка и свинцового неба, прильнувшего к волнам, но что-то не позволяло уйти — вернуться к маяку, а затем обратно в Скаген. Что-то неясное продолжало держать.

— Чувствуешь это, да?

Йенс больше не улыбался. Забияка-ветер путал русые волосы, а в бороде блестели брызги. Серые, как море, глаза смотрели прямо. Пытались понять.

— Да, — отозвалась я.

Так и не решилась задать вопрос о загадочном «это». Да и стоит ли? Не всему на свете можно дать название, порой достаточно ощутить. И принять — без лишних слов.

— Тогда идём, — Йенс осторожно потянул меня за руку.

...Сначала за спиной утихли разговоры туристов, затем скрылся из виду старый маяк. Мы шли так долго, что, наверное, могли пешком добраться до города, но вот, обогнув очередную дюну, провожатый замер у большого валуна: один бок его был гладким, белёсым от морской соли, другой топорщился острыми выступами.

— Туристы о нём не знают, — датчанин вскинул голову, — только местные. Сотни лет назад хёвдинги и ярлы приходили сюда просить богов о помощи. Стоило им пожелать, и тучи рассеивались, а бури обходили драккары стороной.

— Складно говоришь, — я сдержала улыбку. — А мне можно?.. Ну, желание загадать.

— Можно, — серьёзно кивнул Йенс, — но у любого желания есть цена. Камень непростой: на нём заклятие лежит.

— Кажется, мы подошли к самому интересному. Выкладывай, — я села на соседний валун и приготовилась слушать про отважных викингов и морские сокровища.

Тонкие морщинки разбежались от глаз Йенса. Он опустился рядом, прислонился тёплым боком к моей спине. Рассказчиком он был прекрасным — в этом я успела убедиться. На счастье, из всех экскурсоводов-самоучек мне посчастливилось встретить на улицах Скагена именно его.

— Ты слышала о нёкки?

— Хм... нет, — я честно попыталась вспомнить, но среди знакомых легенд не нашлось подходящей.

— Другие называют их никсами или ундинами, — он замолчал, подбирая слово на английском, — русалками.

— Как у Андерсена?

Он засмеялся.

— Нет. У Андерсена было прекрасное создание, юная морская дева, не желавшая никому зла. Нёкки — другие. Они безобразны и не спешат показываться человеку. Вместо этого они завлекают чарующей музыкой, призванной скрыть их демоническую суть. До поры.

— А потом?

— Одним утопленником становится больше.

— И как с этим связан камень?

— Есть предание, что однажды сын конунга Сигурда был застигнут прекрасной мелодией. Потеряв разум, он ринулся в море, но у богов были на юношу другие планы. Он сумел одолеть нёкки. Вонзил острый нож в сердце выброшенного на берег монстра и пожелал, чтобы у родного мыса не водилось чудовищ. Кровь окропила валун, и с тех пор у берегов Гренена больше не пропадали люди. Воля богов и жертвенная кровь оставили на камне особую печать — магическую, если хочешь.

— Красиво, — выдохнула я. Уж не Рагнаром ли был тот смельчак? Умели скандинавы ладно сочинять. — А в чём мораль?

— Не доверяй ушам. Слух может подвести, и злобные нёкки уведут на дно.

— Чему же верить? Глазам?

— И они бывают ненадёжны. Тролли насылают мороки, неотличимые от правды.

— И что остаётся? — эта странная игра напоминала детские «почемучки», но отнюдь не казалась мне скучной.

— Слушать сердце.

...Мне показалось, мы молчали вечность, прежде чем Йенс нарушил тишину, наполненную плеском воды и птичьим граем.

— Загадывай желание, и пойдём. Пока не простыла.

— Мне обязательно проливать ритуальную кровь подобно викингам? — я усмехнулась уголками губ, поднимаясь вслед за ним.

— Тебе — необязательно, — он скользнул взглядом по серебряному крестику у меня на груди. — Лишь бы просьба была искренней.

— Тогда ладно.

Я зажмурилась, приложив ладонь к шершавой поверхности камня. Так, с закрытыми глазами, прибой казался громче, словно море дышало в своём неповторимом темпе. Вдох, выдох, вдох...

— Готово. Можем идти.

Ладонь Йенса коснулась пальцев, и я обернулась, бросив последний взгляд на кромку воды. Тонкий луч показавшегося на горизонте солнца упал на чудо-валун, и сердце вдруг подсказало, что стоит задержаться в Скагене ещё на неделю.

А быть может, до конца этого северного лета.

13 июня 2016

Ползучий город

От сильного удара в челюсть Креп отлетел к стене. Перед глазами поплыло. Грохот ломающихся стульев растворился в чистейшем звоне, будто в гонг ударили промеж ушей. Откуда-то сбоку закричал Нолик: слов не разобрать.

Это уже слишком. Зря цацкался с «тормозами»: не ценят добра, ублюдки. Не хотят толковать по-хорошему...

Креп утёр с подбородка кровь. Сплюнул на пол, поднялся.

— Мало, да? — здоровяк с нашивкой на рукаве осклабился. В тусклом свете блеснул медный зуб. — Ты смотри, не переусердствуй. Некому будет порядок блюсти, мирных граждан охранять, «гиенам» доносить...

Креп рванулся вперёд. Сжатый кулак взорвался болью, и вдвоём с громилой они полетели на пол. Затрещал хлипкий стол — брызнул щепками. По доскам покатилась медяшка.

Занести руку для следующего удара не успел — оттащили за шкирку в четыре руки. Креп намеренно подался назад, сбивая с ног одного из парней. Тут уже не до приличий: законы уличных драк он знал на зубок. Правило одно — успей первым.

И он успел. Бил нечестно — в пах. Парнишка взвыл, уткнувшись носом в деревянную щепу. Молодой совсем, не старше Нолика, а всё туда же...

С третьим пришлось бы туго, но подоспела помощь. Под сводами бара грохнул выстрел. Взвизгнула девица, прячась за спиной кавалера. С потолка посыпалась крошка, все разом притихли. Только Нолик, разошедшись, огрел громилу подносом.

Дважды.

Ударил бы и в третий, но Сморчок окликнул:

— Тише, пацан! Нам тела выносить недосуг. Это, — он обвёл дулом револьвера глазеющую публику, что повскакивала с мест, — относится ко всем несогласным, сочувствующим и протестующим. Идите протестовать в другое место. Бар на сегодня закрыт. Завсегдатаям бесплатная выпивка, но уже завтра, пардон муа. А сейчас — все вон отсюда.

— Вот именно! Проваливайте! — жестяной поднос приласкал встающего в последний раз, пониже спины, и тот, споткнувшись, рухнул снова.

Вакса, парящая над барной стойкой, расхохоталась. Правда, спустя миг улыбка пропала.

— Брось, Нолик, пусть идёт, — сорвавшись с места, она подлетела к Крепу, который поднимался на ноги. — Ты как? Сильно досталось?

— Ерунда, — он сплюнул. — Бывало хуже.

Усмешка получилась кривой: разбитая губа кровила. Провожая взглядом посетителей, он потёр плечо. Вздрогнул, когда ладошка Ваксы коснулась лица — всё равно что прикосновение холодного желе. Всякий раз одно и то же. Креп никак не мог привыкнуть.

— Они вернутся, — Вакса вздохнула, обращаясь ко всем. — Вы же знаете. Их с каждым разом всё больше. Город шатается от основания — того и гляди, рассыплется по винтикам, и что тогда?

В баре воцарилась тишина. Сморчок сосредоточенно протирал револьвер. Креп ощупывал рёбра. Нолик застыл в обнимку с подносом. Должно быть, сам не верил до конца, что поучаствовал в драке, и невероятно гордился собой.

Колокольчик над входной дверью звякнул: задели, уходя в спешке. Если кто-нибудь проговорится по пути, визита «гиен» не избежать — законникам дай повод.

Креп обвёл взглядом учинённый погром, шумно втянул воздух и закашлялся. Кровь продолжала сочиться из носа. Если подумать, это его вина. Его задача — решать конфликты мирно. Выпроваживать пьяниц и решать споры между посетителями, но не ввязываться в разборки напрямую. Да ещё из-за политики. Мерзко всё это, неправильно. Всё равно что в грязи извалялся...

Креп покачал головой.

— А нам ли, гениям, решать? Что будет, того не объедем.

Решишь тут, когда голова раскалывается на сотни кусков. Так, что хочется лечь прямо здесь и не вставать до утра, а лучше — до обеда. Но Сморчок непреклонен.

— Как всегда прав, старина. Нам — выносить этот бардак. Считайте уборку наивысшей целью. И чтоб в семь утра все стояли здесь, — узловатый палец ткнул Нолика в грудь.

— Ну де-ед...

Звонкая оплеуха заставила пацана отскочить.

— Сколько раз повторять: не зови меня так! К тебе, дорогая, — это он уже Ваксе, — это не относится. Можешь прогуляться, посмотреть, что на других платформах делается. Хватит силёнок?

Она кивнула.

— Должно хватить.

— Ну, значит, решено, товарищи. Все по койкам! Нолик, за тобой свет. И положи поднос. Все края погнул, паршивец!..

***

Автоматический подъёмник лязгал, пощёлкивал и скрежетал, перемалывая зубами изношенные цепи. Креп не мог избавиться от мысли, что ещё немного, и перегрызенный трос исчезнет в глотке Города, канет в чёрном пищеводе. Сам же Креп рухнет на дно — прямиком в Подбрюшье, откуда никто не выбирался.

— Болит? — сочувствие Ваксы причиняло больше боли, чем ноющая челюсть.

Кого и следовало жалеть, так это девчонку.

Сколько ей было? Семнадцать? Восемнадцать? На пару лет старше Нолика, не больше. А вот поди ж ты — схлопотала пулю вместо дурного папаши. На том месте, где Креп сегодня сцепился с «тормозами». Из того револьвера, которым Сморчок разгонял зевак.

В ту самую ночь, когда он пропустил смену в баре.

Вакса давно простила Сморчка за дрогнувший палец. О вине Крепа, казалось, и вовсе не думала: его не было рядом, когда она истекала кровью на дощатом полу...

Он сжал зубы и покачал головой. Вакса неверяще вздохнула и провалилась сквозь платформу подъёмника. К таким фокусам Креп привык. Со временем девчонка становилась сильнее. Ещё полгода назад она не могла покинуть стены бара, привязанная невидимой нитью к злосчастному месту. Потом начала выходить за дверь, и вот пожалуйста — разгуливает по другим платформам.

Креп не знал, хорошо это или плохо. Следы были редкостью даже для Города. Здесь застревали те неприкаянные, кто умер в пути. Прежде, говорили, их было больше — старые остались в Кратере. О том, что случилось дальше, можно гадать: должно быть, истончились и пропали. Уже насовсем.

Век следов был недолог в сравнении с человеческим. Да и сами они были загадкой. Учёные с верхних палуб могли твердить сколько угодно об утечке энергии из Источника, но правда заключалась в том, что они ни хрена не смыслили в потоке дряни, которая изливалась из колодцев.

Факиры остались в прошлом, но задачу свою выполнили — земля на долгие мили вокруг превратилась в выжженную пустыню, через которую Город полз без устали и цели. Креп давно перестал верить в то, что есть на свете сказочное «где-то» — с высокими соснами, цветами и морем.

Он знал, что Вакса мечтает о море. Синие волны, белые чайки — красивые, но пустые слова, заменившие детям истории о колдунах и драконах.

Глаза девчонки, такие же синие, горели восторгом всякий раз, когда она слушала рассказы Сморчка. А тот и рад повыделываться, когда в хорошем настроении. Нечасто бывали у него «минуты доброго деда», как называл это состояние Нолик. Обычно такое случалось под градусом — в канун Дня Города или ещё какого праздника: Сморчок был горазд придумывать их сам и щедро наливать посетителям, чтобы выпили за здоровье «недовнуков».

Хоть и открещивался, но всё равно считал Нолика своим. Да и Вакса — ещё до того, как застряла в баре, — наведывалась к ним чаще, чем домой. Как говорил Сморчок, лучше вовсе бати не иметь, чем такого урода. Девчонка молчала, но Креп был уверен: в глубине души она согласна.

Впрочем, никакие доводы не заставили её винить или ненавидеть отца. Несмотря на имя, она была светлым пятнышком на изъеденной коррозией изнанке Города. Самым светлым из всех, что Креп когда-либо встречал.

— Приехали! — Вакса вынырнула из «подполья».

Подъёмник затрясся в агонии, лязгнул зубами и затих. Креп оказался в длинном полутёмном коридоре. Тусклые аргоновые лампы освещали пятачок у лифта и запасной лестницы, теряясь по обе стороны от развилки — там, где начинались коконы.

В углах ютилась тьма. Стоило пройти чуть дальше, и она угодливо ложилась под ноги — стелилась мягким ковром, скрадывая звуки шагов.

Вакса бесшумно летела рядом. Она умудрялась каким-то чудом подстраиваться под его шаги, не отставая и не забегая вперёд. Больше не делала попыток заговорить: видела, что Креп не в настроении.

Чувствовала с полумысли. Понимала с полуслова.

Случалось, их принимали за родню. Светлые глаза, острые скулы, коротко стриженые светлые вихры, что делали Ваксу похожей на мальчишку, — сходство бросалось в глаза. Может, где-то в другой реальности, отделённой от нынешней тонкой мембраной, так оно и есть. Там, за чередой колодцев, у другого Крепа была семья. Мать, отец... и младшая сестра в растянутой куртке. С россыпью веснушек и пятнами мазута на улыбчивом лице.

Креп остановился. Коридор 2А жилого уровня закончился тупиком. Раззявленная щель клапана напоминала голодную пасть. Ждала хозяина.

Он привычно скользнул внутрь. В углу загорелась крошечная лампочка. Морщась от боли, Креп стянул ботинки, а затем и рубашку. Умылся в пластиковом «корыте» — безобразном потомке раковины, заменявшем собой все прочие удобства. Скудной дневной нормы хватило на раз: вода окрасилась алым. Сбитые костяшки чесались; левая щека набухала синью.

— Покажись завтра доку, — Вакса маячила сзади, жалась к лампе бледным мотыльком.

Если подумать, они все были мотыльками в своих проклятых коконах. Ворочались в тесноте, подобно гусеницам — без надежды взлететь. От этого становилось гаже — признавать, что в чём-то «тормоза» были правы.

— Зачем? — он искренне удивился. — Рёбра целы, а остальное заживёт, как на собаке.

Креп вытянулся, насколько позволяла короткая лежанка, и упёрся ступням в стенку кокона. «Эффект дылды» — так называл его проблему Сморчок. У старика для всех находилась пара ласковых: Ваксу он называл последышем — мол, до следа ещё не доросла. Что до Нолика, то парнишка не уставал твердить, что он «не без палочки», чем вызывал смех и сальные шуточки завсегдатаев. Бедняга ведь не виноват, что в свои шестнадцать обладал разумом шестилетнего ребёнка.

Может, и к лучшему. Все беды приходят от умников, не от дураков.

— Пойдёшь одна? — он поднял голову, встретившись взглядом с Ваксой.

Она кивнула.

— Встречу кого-нибудь из наших. Хочу побывать в Холодном доме, а потом — сразу обратно.

— Только не ищи неприятностей, их без того хватает.

— Обещаю, — она зависла над ним и легонько поцеловала в лоб. — Спокойной ночи, дылда.

Креп зажмурился. Липкий холод от прикосновения растёкся по телу: захотелось плотнее завернуться в одеяло и провалиться в спасительный сон.

Вакса не виновата, что так получается. Она просто мертва — этого не исправить.

— Спокойной ночи, последыш, — ответил он в пустоту.

Открывать глаза не стал, почувствовал: Вакса ушла.

***

Рассвет растекался по небу алой кляксой. Солнце пряталось в туманной дымке, и казалось, что Город не ползёт по опустошённой земле, а плывёт — подобно старинному галеону — среди молочно-белых вод.

На деле не всё так красиво — просто Вакса видела по-своему. Вместо гигантских гусеничных колёс — крепкие доски борта; вместо скелетов башен и лопастей ветряных двигателей — мачты и паруса. И гордый флаг на верху шпиля городской ратуши.

Отсюда, с открытой платформы, её можно разглядеть без проблем. С тех пор как Город стал на колёса, сменилось три мэра. Имени нынешнего Вакса не знала. Он был просто Мэром. Как и город — просто Городом. Других поселений на своём пути они не встречали, так что отсутствие названия никого не заботило. Да и что тут придумаешь? Нью-Кратер? Глупо звучит.

Первый Кратер действительно был воронкой — дырой в земле, оставленной одним из факиров. Со временем её расширили, отстроив настоящий подземный город. Даже тогда, спустя десяток лет после появления на земле первых колодцев, он делился на Верхний и Нижний ярусы.

Вакса вздохнула. Некоторые вещи не меняются.

О Годах Гибели она знала немногое. Только то, что слышала от других следов или находила в историях Сморчка за тоннами лишней шелухи.

Первые колодцы появились сотню лет назад. Искрящиеся двери-круги, из-за которых никто не возвращался. Они манили, звали и притягивали к себе, словно топкая трясина, сводя с ума тех, кто оказался поблизости. Терявшие рассудок превращались в факиров — бомбы замедленного действия, что сгорали заживо, уничтожая всё вокруг.

Понадобились считанные дни, чтобы стереть города, обратив их в пепел.

Всякий раз, думая об этом, Вакса содрогалась. Целая планета пылала ярким костром в тот год.

Потом наступило затишье, и пришла новая беда — вестники. Те, кто балансировал на грани, противостоя Зову. Всё ещё обладая разумом, они стремились познать новые возможности — так рождались колдуны, проклятые, новые боги, несущие в себе знак чужого мира.

Или миров? Они не знали, что там, за сияющим кругом. После того, как на земле осталась горстка людей, никто не изучал природу колодцев. Все хотели выжить.

Жителям Кратера удалось. Когда-то он казался оплотом безопасности: ровно до тех пор, пока сектанты не обосновались поблизости.

Подробности за давностью лет забывались, и люди начинали придумывать свою правду. Кто-то рассказывал о «войне чужих и подземников», кто-то — о растущем числе колодцев. Следующие годы терялись в памяти мутным эхом, а к городским архивам имели доступ лишь избранные. Сходились на том, что оставаться на месте стало невозможно. Число следов множилось: энергия пожирала суть, лишая жителей простого и привычного — смерти.

На счастье, нашлись инженеры, вспомнившие об утопическом проекте прошлого — «Шагающем городе», идея которого умерла, толком не родившись.

На выходе же получился Город Ползущий. Или Ползучий, как передразнивал Нолик.

Город-бродяга. Город-кочевник.

Вакса любила украдкой слушать разговоры, когда речь заходила о рождении Города. Понимала не всё — уж больно много заумных слов, — но до чего было интересно!

Глядя на бесцветную землю с высокой платформы, она представить не могла, сколько понадобилось времени и сил, чтобы построить его таким. Совершенным. Прекрасным в своём гигантском безобразии. Способным жить. Дышать. Ползти вперёд...

Вакса ощутила тепло и улыбнулась. Рядом с ней материализовался светоч. Потёрся о щёку ласковым котёнком и отскочил. Единственные создания чужого мира, настроенные дружелюбно. Людей они дичились — боялись быть пойманными в банки, — но со следами ладили, щедро делясь энергией.

— Чего висим, кого ждём? — следом за огоньком появился хозяин.

Скрестив руки на груди, Гуру усмехался. Сквозь необъятный живот просвечивали перила; лысую голову красным ореолом обнимало солнце.

— Да я так просто... смотрю, — она пожала плечами.

— Тьфу. Было б на что. Там «тормоза» демонстрации устраивают, диверсии, а она рассветом любуется! — несмотря на безрадостные новости, Гуру лучился оптимизмом.

— Всё плохо? — уточнила Вакса.

— Как посмотреть. До нас с верхней палубы мало что доносится, но суть всё та же: мэра никто не видит, Совет грызётся за закрытыми дверьми, работяги ропщут — бездумно, из чувства протеста. Чуешь, как шатаются подпорки? — он потянул носом, будто нечто витало в воздухе. — Что-то близится, девочка моя, и затяни меня колодец, если оно не грянет в ближайшее время.

Вакса поёжилась. Убеждать старина Гуру умел.

— Насколько ближайшее?

— Хм, дай-ка подумать... День? Час? Или, может быть, минуты, — лицо его озарила безумная улыбка.

— Мы можем что-нибудь сделать?

Вакса не желала признавать, но ей было страшно. Она боялась остановки пуще новой смерти, ведь это означало гибель мечты — она не сможет увидеть море. Если продолжать ползти, то однажды это произойдёт, нужно только запастись терпением. Но если анархисты добьются своего...

Будет ли второй Кратер? Или все они сгинут в пустыне?

Гуру покачал головой.

— Ребята с Третьей пытались. Но раз не получилось у них... сама знаешь, мы наверх не ходоки.

Вакса угрюмо кивнула. Чем ближе Источник, тем слабее становился след. Даже самые сильные из них обживали нижние платформы. Мало кто задавался вопросами — это была аксиома. Непреложная истина жизни после смерти: держись от Источника подальше.

— Ладно, — она бросила последний взгляд на тусклое солнце. — Идём.

Светоч, угадав её намерение, воодушевлённо подпрыгнул и сорвался с места. Вакса устремилась следом.

Они с Гуру летели к Холодному дому.

***

Когда-то во времена Кратера он звался Домом с приведениями. Старая лачуга на берегу Священного озера. Место силы. Место, где такие, как Вакса, находили себе компанию.

Людям понадобилось время, чтобы принять «возвращенцев» и привыкнуть к ним, так что поначалу Дом прослыл своеобразным гетто. А ещё — он был источником пищи. Энергия следов растрачивалась и нуждалась в подпитке. Именно в воде, «заражённой» колодцами, они находили спасение: ещё одна аксиома посмертного мира.

Вакса держалась в толпе осторожно, беззвучно здороваясь прикосновением руки. Следы ощущались не так, как живые, — обычно. Люди же были горячими — как пышущие жаром плавильные печи. Кто-то считал это диким, но Ваксе нравилось их касаться. Ерошить волосы Нолику, целовать на ночь Крепа... В этом было что-то настоящее, как если бы она ещё дышала.

Сегодня в Доме было людно. Дети, взрослые, старики — каждый ждал очереди прикоснуться к святыне.

Резервуар, напоминавший аквариум, стоял в центре Дома на дощатом столе. Это не мешало конструкции выглядеть внушительно — настоящий алтарь посреди импровизированного храма. Внутри аквариума плескалась вода из Священного озера и стайка светочей, что цеплялись друг за друга, напоминая ожерелье. Или сияющую гирлянду с празднования Дня Города. Другие огоньки парили на головой или сидели на потолочных балках. Без них Холодный дом превратился бы в Ледяной.

Вакса повертела головой, выглядывая Гуру: тот, как всегда, был в центре внимания. «Ну и ладно, всё равно обещала не задерживаться», — она двинулась к аквариуму, ощущая мелкую рябь. То, что у живых, называлось «мурашками по коже».

Сам процесс напоминал электрическую подзарядку, и первый раз приравнивался к пытке. Вакса захлёбывалась, не в силах принять и распределить всё, что получала. Зато потом, стоило ей отойти, ощущала небывалый прилив сил: с каждым разом процедура проходила легче.

Однако сейчас что-то было не так. Светочи тревожно замигали, сжались, потускнев, до размера искры. Пол закачался; платформа накренилась, и Вакса рванулась вперёд в глупом человеческом порыве удержать сосуд.

Осколки брызнули в стороны. Ваксу окатило не водой — жидким огнём. Она не успела понять, что случилось; только голос Гуру, кричавшего что-то остальным, ворвался в сознание. Затем пришла боль — забытое, реальное чувство, — и Вакса закричала сама.

Её слизывало пламя, рвало и раздирало на миллиарды атомов. Казалось, само время течёт сквозь неё, уходя бесконечной воронкой в сердце Города.

Сердце, что билось из последних сил, готовое вот-вот замереть.

Незримая волна прокатилась по уровням, лестницам и переходам. Светочи вспыхнули в агонии, облепив призрачное тело, и наступила тьма.

Вакса ослепла.

***

— Стаканы протри! — дед швырнул в него тряпкой.

Нолик промычал нечто смутно напоминавшее протест. Он был занят. Складывал птицу из бумажного полотенца. Он слышал, что раньше такое называлось ари-гами.

Красивое, непонятное слово.

А вот птица получалась так себе. Кривой клюв, тонкая шея, крылья разного размера... Одно задиралось слишком высоко, и птица опрокидывалась на стол.

Нолик попытался запустить её в воздух, но та упала как подбитая. Пришлось переделывать.

Высунув кончик языка, он трудился над поделкой, пока та не смялась окончательно. Другой салфетки у Нолика не было.

Значит, подарит так. Пусть будет чайкой, решил он. Вакса любила чаек.

А он любил Ваксу.

Но об этом никто не узнает. Ни дед, ни уж тем более Креп.

Нолик спрятал чайку во внутренний карман. Потянулся за стаканами, но те зазвенели прежде, чем он их коснулся. Затряслись все разом, зазвякали. Пол заходил ходуном, да так, что Нолик едва не свалился со стула.

С потолка посыпалась крошка. Лампочки лопались одна за другой. Нолик вскинул руки, защищая голову. Зажмурился и начал считать до десяти: он делал так всякий раз, пытаясь спрятаться от страха.

...Всё прекратилось после семи. Наступила тишина. Креп выбежал за дверь. Дед поднялся из-за стойки: кустистые брови сошлись на переносице.

— Ну, началось. Вива ля революсьон, чтоб вас всех!..

— Что это значит? — Нолик округлил глаза.

Те немногие посетители, что были в баре, поспешили наружу, и он двинулся следом, но дед осадил:

— Не высовывайся пока.

Комок обиды поднялся к горлу. Вот так всегда. Нолик — дурак, Нолик — никчёмный, только и может что мусор мести да посуду мыть. А как что случится, так сиди и не высовывайся...

— Взрывы на Третьей, — Креп вернулся быстро, — «гиены» все там. Ни черта не разобрать, но, кажется, стреляют.

— По «тормозам»?

— По всем. Думаешь, они разбирают в суматохе?

— А вот это уже плохо, — дед скрылся в подсобке и появился с карабином.

Креп поймал брошенное ему ружьё.

— Хуже то, что платформа на соплях держится. Ещё один взрыв, и рухнет нам на головы. Вот где веселье начнётся!..

— Надо идти наверх.

Нолик вздрогнул. Вакса появилась неожиданно — просто возникла в метре перед ним, непохожая на привычную Ваксу. Слишком бледная, слишком неживая... Неживее обычного. Глаза — чёрные провалы.

На Нолика дохнуло холодом — ледяная змейка скользнула вдоль спины. Он шагнул вперёд, чтобы обнять, но напоролся на «стену» и отпрянул.

— Что с тобой? — голос дрогнул. Не могли же его Ваксу подменить за те часы, что они не виделись?

— Нолик, я всё расскажу, но потом, — она обернулась к Крепу. — Я видела Источник. Нужно добраться до него раньше, чем это сделают «тормоза»...

— Иначе городу конец, — ещё один след появился посреди бара. Тучный лысый мужик, имени которого Нолик не знал. Или не помнил. — По крайней мере, это всё, что я понял из сбивчивой истории вашей подруги.

— Это всё, что я сама сумела понять, — отозвалась Вакса.

— Постой, ты разве не говорила, что следы не могут подойти к Источнику?

— Что-то изменилось, Креп. Мне кажется, теперь у меня получится. Он хочет, чтобы у меня получилось, но в одиночку я не справлюсь.

— Охрана тебе не навредит, милая. В отличие от него, — дед кивнул на Крепа.

— Я могу пойти! — Нолик подался вперёд.

Он не понял ни слова из сказанного, но если Ваксе требовалась помощь — неважно в чём...

— Сядь! — рявкнул дед.

Сморчок и раньше на него злился, но таким Нолик видел его впервые.

— Всё будет хорошо, — Вакса сделала попытку улыбнуться. — Я бы не стала просила, не будь это так... важно.

Нолику отчего-то почудилось «страшно» в последнем слове.

Креп переглянулся с дедом и кивнул.

— Идём. Подъёмники наверняка встали, но я знаю дорогу к Четвёртой. Если повезёт, обойдём «гиен» — у них сейчас другие заботы.

— Наши ребята вас проводят. Докуда смогут.

— Спасибо, Гуру. Останешься здесь? — в голосе Ваксы мелькнуло беспокойство. — На всякий случай.

— Разумеется, — толстяк завис над барной стойкой.

— Подожди! — Нолик понял, что дальше тянуть нельзя. — Это... тебе.

Помятая чайка зацепилась за ворот, крыло оторвалось и, кружась, полетело на пол.

— Нолик... — она запнулась. — Ты ведь понимаешь, я не могу её взять.

— Тогда ты держи! — он сунул птицу в карман Крепа. — На удачу.

Несколько секунд все молчали. Дед смотрел на Ваксу, Вакса — на Крепа, Креп глядел в пол. Наконец, он вскинул на плечо карабин, развернулся и вышел. Тоскливо звякнул колокольчик над дверью.

Нолик наклонился. Сжал в ладони белое крыло. Утёр нос рукавом.

Когда она вернётся, он сделает другую чайку. Лучше первой.

***

Вакса беззвучно неслась вперёд. Шаги Крепа отдавались эхом. Стиснув зубы, он прибавил шаг, стараясь за ней поспеть.

Вокруг царил хаос. Такого скопления народа Вакса не видела даже на Дне Города. В коконах и на рабочих местах не осталось никого: горожане толпились на платформах, запрокидывали головы, в ужасе ахая. Кто-то в суматохе искал детей, женщины причитали, карманники и мародёры принялись за дело. К взрывам на Третьей добавились драки, звон бьющегося стекла и металлический грохот.

Вакса ощущала боль. Город стонал. Он продолжал ползти вперёд, как продолжает идти раненый — по инерции, теряя кровь, всё медленнее...

Она видела Источник. Верила, что сможет найти его. Спасти. Не дать погаснуть.

По обе стороны от неё летели другие следы — будто маленькая армия, — и перепуганные люди вжимались стены, позволяя Крепу беспрепятственно миновать лестницы.

Подъёмники и впрямь не работали. Креп перепрыгивал через две ступеньки, каким-то чудом ориентируясь в паутине пролётов.

Первое препятствие возникло, как только жилые уровни остались позади. Следы прошли сквозь группу анархистов, как нож сквозь масло. Их было шестеро — ослеплённых светочами. Креп приложил двоих, а вот с баррикадой ничего не мог поделать в одиночку.

— Идите прямо, — он встретился с Ваксой глазами, указав на шпиль колокольни, — я догоню у Храма.

— Только будь осторожен. Без тебя мне не попасть внутрь.

— Напомни, на чьей мы стороне, — он дёрнул разбитыми губами в усмешке. — Защищаем Источник от плохих парней, а дальше что?

— Всё что угодно, Креп. Я не знаю, — выдохнула она едва слышно.

Объяснять стало некогда. Да и могла ли она? Облечь в слова всё то, что пронеслось перед глазами за краткий миг перерождения. Вакса не знала, что произошло с ней в действительности, но знала, что каждая минута на вес золота.

Она дышала с Городом в едином темпе. Ощущала вспышки пожаров — горящие язвы на металлической коже. В глотке бурлило, клокотало — очередная волна, готовая вырваться наружу.

Может, революция была лишь симптомом, и Город умирал уже давно.

Сам, без чьей-либо помощи.

***

Пуля угодила в железную подпорку — задела плечо лишь вскользь. Креп выстрелил, целясь в руку одному из «гиен». Второй замешкался.

Мощным рывком перемахнув через перила, Креп сбил его с ног, ударив прикладом. Отправлять стражей на тот свет он не планировал. Зато ребята в форме старались, как могли, принимая его за подрывника. Разбившись на пары, они перекрыли лестницы, ведущие на верхнюю платформу. Там, за стенами ратуши, поджав хвосты, дрожали члены Совета. Искали решение или думали, как спасти свои шкуры? Креп не любил азартные игры, но нынешнюю власть, пожалуй, не любил больше, а потому с удовольствием поставил бы на второй вариант.

Бросив бесполезный карабин, он подобрал пистолеты. Такие были только у «гиен». Гражданским запрещено иметь оружие, но тут Сморчок обошёл все законы.

Быстрого взгляда на плечо хватило: жить будет. Перешагнув через законников, Креп продолжил подъём.

Перед глазами мелькали железные ступени, перила, каркасы. Над головой надрывался колокол. Вакса, должно быть, уже там.

Размеренное дыхание сменилось рваным: воздуха не хватало. В груди разгорался костёр.

Успел.

Она ждала его. Крошечная фигурка у серой стены. Совсем одна. Единственная, кто сумел подняться.

Креп бросился наискосок через площадь. Первым желанием было схватить за руку, как живую, и потянуть в сторону Машинной Крепости. Она ведь стояла на виду, никем не защищённая...

— Креп!

Вакса взвизгнула.

Он слишком поздно заметил Гиен за высокой оградой. Пуля вошла под рёбра, но даже это не смогло его остановить. Только замедлило.

Он слышал крик Ваксы. Протяжный, вибрирующий на одной ноте.

Сам воздух всколыхнулся над площадью, будто прокатилась ударная волна. Огоньки светочей мелькали вспышками. От нахлынувшей боли Крепу показалось, что сам мир перевернулся вверх ногами, рассыпался фрагментами калейдоскопа...

***

— Креп! — Вакса чуть не плакала. — Слышишь меня? Скажи что-нибудь...

Алая кровь сочилась меж пальцев. Он шёл за ней бездумно, как глухой слепец, шагавший по инерции. Она потянулась к нему, собрав всю силу на кончиках пальцев. Ладошка легла на рукоять пистолета. Вакса зажмурилась. Невероятное усилие воли: три быстрых выстрела, один крик, и тишина. Оружие выпало из ослабевшей, бестелесной руки.

Слабость прокатилась новой рябью. Барьер вокруг Источника истощал, и только Креп мог его снять.

— Сюда. Идём. Только, пожалуйста, не останавливайся, — мольба в сорвавшемся голосе.

Вакса проклинала себя за то, что не могла помочь. Зажать рану, подставить плечо...

Он вскинул голову. Наконец-то услышал!

— Сюда, Креп, ещё чуть-чуть....

До Машинной Крепости оставалось несколько шагов. А казалось — целая пропасть.

Мельтешение светочей, что закрывали обзор, прекратилось. Самые юркие малыши скрылись в замочной скважине: раздалось шипение и лязг металлической двери. Дорога была свободна.

Креп привалился плечом к стене, а затем и вовсе сполз на землю. Закашлялся. По подбородку потекла кровавая ниточка слюны.

— Кажется, времени у нас немного, последыш, — хриплый голос сорвался, но Вакса не слушала.

Она молча звала на помощь.

***

Креп сглотнул. Вкус солёного металла во рту, а значит, дело плохо. Но страха не было. Даже боль куда-то исчезла, растворилась. На смену ей пришло нежданное тепло и нечто сродни щекотке.

Он опустил взгляд: десятки огоньков приникли к ране, прижигая края. «Что толку, если пуля застряла внутри?» — промелькнула мгновенная мысль, но Креп понимал, что это означало.

Время.

Поднявшись на ноги, он покачнулся. Не без труда, но всё же перешагнул порог Крепости. Щёлкнул тумблер, зажглись лампы аварийного освещения.

— Что мне делать?

Он обернулся к Ваксе, которая замерла снаружи. Выглядела девчонка ещё хуже него.

— Внутри... поле. Нужно... отключить, — слова давались ей с трудом.

Креп осмотрелся. Замкнутый куб Крепости напоминал рубку: пульт управления со шкалами, рычагами и кнопками. Он не имел представления, что с этим делать. Разве что...

Обойдя возвышение в центре куба, он отыскал кабель запасного генератора. Бесконечная серая змея, что свивалась в клубок, выскальзывая из липких от крови пальцев, наконец привела его к «гнезду». Креп рванул, взметнулись искры.

Комната управления погрузилась во тьму. Спустя миг начали загораться светочи, и мягкий жёлтый свет залил всё вокруг.

— Только взгляни, — Вакса оказалась рядом.

Под сводами Крепости происходило нечто странное. Конструкция в центре куба вдруг выпустила лепестки, раскрывшись как диковинный цветок, внутри которого...

— Он жив, — выдохнула Вакса. — Я думала, Источник — это что-то вроде нашей воды из Священного озера, но, Господи, Креп, они заточили в сердце Города настоящего вестника! Вот почему он говорил со мной! Он...

— Умирает.

То, что находилось внутри цветка-саркофага, лишь отдалённо напоминало человека. Провода, трубки, клапаны — он был опутан ими, словно муха, попавшая в паучьи сети. С болезненно выцветшей, тонкой, как бумага, кожей, что обтягивала хрупкие кости. Год за годом из него высасывали энергию.

Ну конечно! Механизмы были лишь частью плана: ветряные башни, лопасти, двигатели... Чтобы махина Города продолжала ползти вперёд, нужна была энергия колодцев. А теперь исправно работавшее сердце сбивалось с ритма.

— Почему они ничего не сделали? — он завороженно глядел, как светочи опускаются на иссушенное тело. — Учёные, инженеры — те, кто сотворил это.

— Они не знают, как, — Вакса покачала головой. — Умеют только забирать.

— Его можно как-то излечить? Раз он говорил с тобой...

— Нет. Не вылечить. Только заменить.

Смысл сказанного дошёл не сразу.

— Ты знала... с самого начала.

— Это было не знание — скорее, предчувствие, но да, я соврала Сморчку и Нолику. Тебе необязательно оставаться.

От голоса Ваксы внутри всё переворачивалось и рвалось на части.

— Посмотри на меня, последыш, — он улыбнулся через силу. — Я не жилец.

В её глазах застыла боль.

— Прости.

— Да брось. Ты его слышишь?

Она кивнула.

— Думаю, он готов.

В подтверждение её слов вестник испустил последний вздох, и Город вздрогнул до основания.

Вакса подлетела ближе, и Креп наклонился вперёд. Алая птица с оторванным крылом, сидевшая в кармане, выпорхнула на волю. Подарок Нолика опустился на грудь умирающего вестника — туда, где от сердца отходила тонкая трубка.

Слова стали не нужны. Он ощутил, как руки Ваксы обвили шею, и закрыл глаза, не то слившись с целым миром, не то разлетевшись на тысячи миров.

Он больше не чувствовал исходивший от Ваксы холод. Наоборот, она казалась как никогда реальной. Тёплой.

Живой.

***

— Дед! — крик Нолика мёртвого из могилы подымет. — Иди сюда!

Сморчок чертыхнулся. Не молоденький уже — бегать сломя голову.

Отложив бумажку с аккуратно выведенными цифрами, поднялся с места. Бар был пуст. Никто нынче не пил — все работали в поте лица. Те, кто не занят в производстве, чинили каркас, повреждённый взрывами. И даже следов больше не осталось — исчезли до последнего.

Громкоговорители надрывались: Совет готовился к выборам. После объявления о скорой остановке минула неделя. Город тормозил, замедляясь. Мимо проплывали песчаные холмы и ошмётки сухих водорослей.

У двери Сморчок замер и поднял голову. Повинуясь неясному мальчишечьему порыву, щёлкнул ногтем по колокольчику. Тот зазвенел впервые за семь дней, радостный оттого, что о нём вспомнили.

Искать нового вышибалу Сморчок не спешил. Кто знал, что будет завтра? Эре движения пришёл конец, потому что двигаться больше некуда.

Завернув за угол, он остановился у края платформы. Нолик едва не прыгал на месте, указывая пальцем вдаль. Туда, где меж песчаной полосой и бескрайней простынёй неба тянулась синяя тесьма воды.

— Ну вот и приехали, — ни радости, ни сожаления в голосе не было.

Сморчок не знал, что думать. Им ли, гениям, решать. Что будет, того не объедут.

— Приползли, — улыбнулся Нолик, но тут же погрустнел.

Тревожный знак. Говорить по душам Сморчок не умел и потому прибегнул к любимому ходу.

— Ну что, налюбовался? Марш обратно, полы себя не помоют.

— Ну де-ед...

— Не дедкай мне, — он пригрозил кулаком, и когда парнишка скрылся внутри, вздохнул.

Ничего предосудительного. Старикам свойственно вздыхать, глядя, как солнце золотит новорождённый купол. Его тончайшие нити сплетались в сеть, обнимая целый Город: от окраин до ратуши, над шпилем которой кружили чайки.

15 декабря 2017

Нада и Черничные холмы

Падать больно.

Алеш приземляется на спину, да так, что искры из глаз летят. На короткий миг есть только небо — синее, с проплешинами облаков — и крики неугомонных птиц.

С трудом он перекатывается на бок, чувствуя, как хрустит, вставая на место, шейный позвонок. Вдох. Выдох. Вроде жив. Будет ему уроком, что надо под ноги смотреть, когда спускаешься с крутого склона, а не галок считать.

Алеш представляет, как округляются глаза бабы Джанки и прижимается ко рту сухая ладонь. Хорошо, что она сейчас дома и не видит, как внук снимает с себя репейные колючки, осторожно поводит плечами. Меж лопаток растекается боль, но жить можно. Потихоньку он поднимается на ноги, отряхивает штанины. Приглаживает на макушке волосы и находит в траве слетевшую восьмиклинку. Запускает руку в карман — не рассыпались ли монеты. И письмо...

Оно лежит за пазухой. Свёрнутый вчетверо лист пожелтевшей бумаги, аккуратно перевязанный бечевой. Письмо — причина, по которой Алешу надо попасть на другой берег реки, в Липицу. Там есть почтамт. И железнодорожная станция, мимо которой идёт состав, уползающий на юг, в Ксержин. К морю.

Алеш оглядывается через плечо: деревни за холмом не видать. Только желтеющая трава высотой по пояс тринадцатилетнему мальчишке и узкая тропка. Ямка, из которой вывалился камень-предатель, темнеет пустой глазницей. И надо ведь было на него наступить!..

— Убился?

Алеш вздрагивает. Стоило порадоваться, что никто не видел позора, как из-за спины раздаётся звонкий голос.

Девчонка стоит на берегу, смотрит на него из-под вскинутой ладони. Худющая, высокая — ростом почти с Алеша. Рукава платья закатаны до локтей, а острые колени в серых чулках, выглядывающие из-под платья, делают её похожей на кузнечика. Ветер треплет рыжую косу. На вытянутом, некрасивом лице, усыпанном веснушками, расплывается улыбка.

— Ну, что встал? Спускайся дальше, только осторожнее. Вон там обойди, — она машет рукой влево. — Тебе же в Липицу надо?

Алеш кивает. Послушно огибает горку и сбегает к причалу, где привязана лодка. Кроме девчонки вокруг никого.

— А где дед Василь? — деловито осведомляется он.

— Я за него. Деньги есть? Забесплатно не вожу.

— А ты с лодкой-то справишься?

— А ты поможешь?

В голосе звучат лукавые нотки. Алеш не сразу находит, что ответить, и на несколько мгновений повисает тишина. Они продолжают стоять друг напротив друга: он на земле, она — на настиле из досок, глядя с высоты, но не свысока. Без вызова, но с живым интересом.

Девчонка не выдерживает первой. Веснушчатый нос забавно морщится, когда она прыскает от смеха.

— Да ты не бойся, я не кусаюсь. Дедушка просто дома лежит — так велел доктор Крайчек, пока лучше не станет. Подагра у него, — она вздыхает и тут же добавляет зачем-то, — у деда, не у доктора.

Теперь улыбается и Алеш. Силится вспомнить, видел ли её прежде, но за две недели, проведённые в Синече, он познакомился лишь с соседскими парнями. Водиться с девчонками было не то что зазорно — скорее, это они крутили носы и переходили на другую сторону улицы. Особенно Квета — единственная, кого он знал по имени, потому что все о ней говорили. Первая красавица на деревне, которая даже словом тебя не удостоит.

Новая знакомая на неё ничуть не похожа.

— Ах да, чуть не забыла! Я Нада. А ты?

— Алеш.

Она первая протягивает руку и крепко жмёт, по-мужски.

— Ну, забирайся, Алеш. Только монеты вперёд, у нас тут товарно-денежные отношения. Вернее, услугово-денежные. Хотя... чего я объясняю, ты же городской, сам понимаешь, на чём вращаются шестерни экономики.

Алеш хмыкает. Что рыжая девчонка умеет делать, так это болтать. При этом её болтовня не раздражает и не кажется глупой.

Пока он устраивается на лодочной скамье, она рассказывает, как баба Джанка была рада приезду внука. Так рада, что новость незамедлительно узнала баба Фира — ещё до приезда. А то, что знает баба Фира, знает и весь Синеч. Вот так просто.

— Ты вёсла-то бери, не стесняйся. Это ж не обзорная экскурсия по Ксержинке и окрестностям. Хотя место здесь красивое — что есть, того не отнимешь. И истории тоже... — Нада вдруг хмурится. — Нет. Истории всякие бывают.

— Расскажешь? — Алеш бросает быстрый взгляд из-под козырька.

Стоит отойти от пирса, как Ксержинка подхватывает их ленивым течением. Здесь, на равнине, оно едва заметно, а в безветренную погоду гладь реки и вовсе напоминает зеркало — мутное, потемневшее от времени, но обрамлённое яркой зеленью берегов.

Как ни странно, боли нет. Алеш берётся за вёсла осторожно, но ушибленный хребет молчит — будто и не падал вовсе. Размеренные движения не сразу, но совпадают с Надиными, и лодка начинает работать как единый дышащий организм.

— Рассказать что? — она щурится от солнечных лучей. — Весёлую сказку или грустную? А может, страшную? Любишь страшные сказки?

— Кто же их не любит?

— Я.

И снова он попадает впросак.

— Почему? Это же просто истории.

— «Просто историй» не бывает. — Она смотрит на него, как взрослые смотрят на маленьких. — Истории подобны семенам. Разлетаются по свету — только успевай собирать. Какие-то падают на камни и умирают нерассказанными, другие прорастают в чернозёме. Из одних рождаются дубы для срубов, из других — цветы на венок невесте. Из страшных историй вырастают сорняки, с которыми приходится бороться.

Она вздыхает.

— Ну ничего себе! — Алеш едва сдерживается, чтобы не присвистнуть. — Говоришь так складно, будто из книжки какой.

— Может, и из книжки. Книжки тоже из семян получаются — рано или поздно.

Нада смотрит в одну точку над его плечом, не мигая, и Алеш оборачивается.

— А что там? — Сквозь прибрежные заросли видны колышки, то ли покосившиеся от времени, то ли изначально кривые. Внезапная догадка заставляет каплю пота скатиться по спине, когда Алеш понимает, что на берегу, вдали от погоста, стоит одинокая оградка.

— Я бы ответила, только...

— Что?

***

— ...только ревите потише. Ребёнка мне разбудите.

Сидящий напротив Нады мужчина утирает лицо рукавом и беззвучно всхлипывает. Совсем как маленький.

— И грести не забывайте, а то застрянем под вечер на середине реки.

Поправляя край одеяла, она крепче прижимает малыша к груди. В голосе Нады, сухом и не терпящем возражений, нет ни капли сострадания: слёзы взрослого её ничуть не трогают.

Некоторое время плывут в тишине. Янош, стиснув зубы, налегает на вёсла, но стоит лодке скрыться от течения, как плечи снова вздрагивают.

— Если бы... — Он давится словами. — Если б я мог его увидеть...

— И что бы сказали?

— Прощения бы просил, — он шепчет тихо. От стыда.

— И как же просят прощения отцы, что не доглядели за сыном? Не потому что больны, а потому что пьяны вдрызг? Отцы, которые забывают, что дитя оставлено на холоде, ожидаючи папку, еле волокущего ноги, чтобы помочь ему дойти домой?

Нада смотрит прямо в душу — глазами синими, холодными. В первый миг по лицу мужчины пробегает сомнение: мол, кто ты такая, соплячка, чтобы я перед тобой отвечал, — но затем тускнеет. Янош снова горбится. Съёживается в бесформенную тень от горя.

— Я ведь не бил его. Ни по пьяни, никак...

— А, ну тогда можете гордиться.

— Помню, как держал его вот такого, — он кивает на младенца на руках у Нады, и слёзы снова катятся по заросшему бородой лицу. — Братик твой?

— Не мой, — Нада качает головой. — Родная мать не может о нём заботиться, вот и попросила тётке передать. Та, говорит, семерых вырастила и этого сможет.

— Тихий он, — Янош шмыгает носом. — Мой вот Матейка орал не переставая. Бабку доводил до белого каления, соседям спать мешал. Это потом стал тихим — всё больше в себе да в школьной грамоте. Доктором мечтал стать, учёным... как Крайчек этот приходящий. А я дурак был, не хотел его в город пускать. Всё думал, кто ж за хозяйством будет ходить, когда нас с матерью не станет, а поди ж ты...

— Теперь бы пустили?

Нада хмурится: насмешки больше нет, голос тих и серьёзен.

— Да. Пусть хоть за что-то... папку добрым словом...

Он замолкает, не замечая, как светлеет закатное небо, очищаясь от туч. Как стихает ветер, когда лодка подходит к пирсу. Там, на краю, стоит женщина — протягивает руки, чтобы перенять младенца. А из-за спины выглядывает мальчик лет одиннадцати, чуть младше Нады.

— Матейка!

Лодка качается, когда Янош прыгает в реку. Бредёт по грудь в воде, загребает руками, проваливается, сплёвывая ил. Теперь всё зависит от него.

И от Матея, которому он посмотрит в глаза.

***

Алеш молчит.

Солнце уже не греет спину, когда он понимает, что Янош не просто утонул, но бросился в Ксержинку сам, раз могила осталась здесь, на отшибе. Вот только история — грустная ли? страшная? — никак не укладывается в голове.

Он открывает рот, чтобы спросить, но Нада оказывается быстрее:

— Смотри! Видишь заросли вон там? Это Черничные холмы. Они тянутся до самой Липицы и кончаются у оврага на краю села. Раньше межу переступали либо пьяные, либо отчаянные. Даже дети не ходили за черникой, когда поспевали ягоды.

— Почему?

Нада выдерживает долгую паузу. На бледном веснушчатом лице вновь мелькает тень улыбки.

— Из-за Зелёных Колпачков. Все местные верят, что под холмами обитает маленький народец, пришедший по тоннелям с той стороны Земли, — она понижает голос, наклоняясь чуть вперёд. — Говорят, что если пройти чуть дальше от берега и найти самый высокий холм, под ним откроется вход в подземное царство, полное сокровищ.

— Но это же сказки! — Алеш фыркает. — Неужели взрослые настолько верят в эту чушь, что за околицу боятся выйти?

Нада пожимает плечами.

— Людям нельзя указывать, во что верить. В холмах терялись все: и охотники за сокровищами, и те, кто желал доказать, что байки врут.

— Но кто-то же возвращался? Так не бывает, чтобы...

— Возвращаются уже другие, — она перебивает, не дав договорить. — Когда ты спускаешься вниз, под холм, ты либо проходишь испытание и Колпачки исполняют твоё заветное желание...

— Любое?

— Любое. Кто-то уносит с собой сокровища — сам понимаешь, в Липице таких больше ничто не держит, — а кто-то выбирает... не знаю даже, славу, любовь, долгую жизнь. Желания очень много говорят о человеке. А исполненные, они всегда меняют суть — в хорошую сторону или плохую.

— А в чём состоит испытание?

— Никто не знает. Те, кто оказывались недостойны, просто исчезали. Или появлялись спустя годы, не помня собственного имени.

— Жестокая сказка, — Алеш морщится.

— За любопытство нужно платить. Как и за многое другое. Если требуешь чего-то — будь готов отдать. Если отдаёшь, то получишь взамен.

— «И воздастся каждому по делам его»?

— Ого! — Нада делает то, чего постеснялся он сам: по-мальчишечьи присвистывает. — А вы, городские, не такие уж простофили!

Они смеются в голос, и Нада взвизгивает, когда пригоршня воды из-за борта оказывается на сером платье, растекаясь мокрым пятном.

— Ах, так! Не боишься, что я тебя за борт выброшу?

— Конечно, нет. Тут до берега рукой подать, меня Колпачки спасут, — он никак не может отсмеяться. — Как думаешь, они умеют плавать?

— Сомневаюсь.

Нада возвращается к вёслам. Взгляд становится сосредоточенным, будто не она заливисто хохотала минуту назад.

— А если серьёзно, что бы ты попросил?

— Тебе так запросто все желания выложить? — Алеш усмехается. — А как же узнать друг друга получше? У нас впереди половина лета.

Вот теперь он несёт околесицу. Неужели эта странная рыжеволосая девчонка, совершенно некрасивая, говорящая какими-то загадками, пришлась ему по нраву? Выходит, что так.

— А ты представь, что времени нет. Чего бы ты хотел больше всего на свете? Только не думай, отвечай!

— Ну-у...

— Ну же, скорее!

— Я бы хотел, наверное...

***

— ...увидеть будущее! Разве оно не прекрасно? Одна мысль о том, что станет с нами через двадцать лет, сорок или сто, будоражит, как бокал вина! — Он осекается.

— Это ничего, господин, я уже не маленькая.

— Дитя, я тебя умоляю! Ну какой господин? Томаш, просто Томаш. Мы, художники — люди свободные и не скованные этими всякими «господинами», — он презрительно фыркает. — Чтоб ты знала, я прошлым летом обедал с князем, так вот он просил называть его Фелишем. Благослови Господь его тонкую натуру и любовь к искусству и науке. А какие приёмы он устраивал! Самые светлые умы собирались в зале за стаканчиком... хм, чая.

Глаза Томаша так горят энтузиазмом, что восторг невольно передаётся Наде.

— Звучит волшебно! Но что вас привело в Синеч? Не поймите неправильно, здесь довольно скучно для такого образованного человека, как вы.

— Здоровье, дитя, здоровье. С годами лучше не становится, — он вытирает лоб платком и подкручивает усы таким элегантным жестом, что окажись поблизости дамы, они бы не устояли. — Столичный доктор так настойчиво отправлял меня к морю, что я сдался. Сердце пошаливает, без пилюль никуда.

Он похлопывает себя по нагрудному карману и выдаёт витиеватое ругательство.

— Потеряли? — Нада сочувственно склоняет голову.

— Как есть потерял, остолоп! Не возвращаться же теперь. Может, в Ксержине найдётся аптекарь, как думаешь?

— Вы, главное, не волнуйтесь. Нам недолго осталось. Просто подумайте о чём-нибудь... вдохновляющем. Помните, два дня назад вы писали что-то на берегу?

— Как же не помнить! Пейзажи здесь, на юге, просто потрясающие! Какие краски, какое буйство цвета...

— Я наблюдала с причала, — Нада улыбается. — Лицо у вас было такое одухотворённое, такое... неземное. Будто мыслями вы парили далеко-далеко.

— Так и есть, дитя. Для того, чтобы извлечь несуществующее из недр сознания, необходимо сначала овладеть искусством подражания. Небывалое всегда состоит из совокупности привычных нам форм, — он подмигивает Наде. — К тому же, что может быть приятнее, чем подражать самой природе?

— Вы удивительный человек, Томаш. И, знаете, я рада, что таких немного. Если бы жемчужины лежали под ногами, как песок, они перестали бы цениться.

Томаш смеётся.

— Ну и кто из нас удивительный? За всю жизнь не встречал столь начитанного ребёнка! Сколько тебе, дитя? Двенадцать? Тринадцать?

— Мне все говорят, что я выгляжу младше. Так что бросайте гадать, лучше взгляните вон туда.

Из-за крутого склона показываются городские крыши, и Томаш вскакивает на ноги, заставляя лодку качнуться.

— Будь я проклят! Глазам своим не верю...

— Скорее, не проклят, а благословлён. Добро пожаловать в Новый Ксержин!

Речные волны с силой бьются о бетон. От блеска стёкол и металла у Томаша слезятся глаза, но он боится моргнуть. Стремится вобрать в себя как можно больше: небесный шум, изгибы форм и линий, смешение серого и белого, — будто чудесный мираж вот-вот растает.

Томаш запрокидывает голову, когда над ним с жужжанием проносится механическая птица.

— Мне кажется, больше похожа на стрекозу. А вон та, — Нада вскидывает руку, — на гигантскую летающую многоножку!

— Потрясающе, правда? Всё это настолько захватывает разум, и воображение, и чувства!.. И как они заставляют эти штуки парить в воздухе?

— Думаю, вы непременно это выясните.

— Ты права, дитя. Нельзя медлить, когда озарение стучится в дверь. Упустишь момент, и оно настигнет кого-нибудь другого, более расторопного.

— Шляпу не забудьте! — но Томаш уже бежит по ступеням к набережной.

Что тут скажешь? Удивительный человек.

***

— Как мы здесь оказались?

Алеш с растерянным видом оглядывается по сторонам. За поворотом реки открывается вид на Ксержинский залив, где раскинулся старейший в стране порт. Словно гигантский улей, к которому приближается крохотная лодка-пчела. Волна шума накатывает постепенно: лязг и грохот, сотни людских голосов, пароходные гудки — всё сливается в единую симфонию.

— Я не понимаю. Мы пропустили Липицу?

— Возможно. Время за историями течёт по-другому. А быть может, сработала магия Холмов.

— Это не шутки! Ну-ка давай разворачиваться.

— Зачем? — Нада искренне удивлена. — Ты ведь этого хотел. Море, свобода, другие города и страны... Сможешь отправиться, куда захочешь! Вот на «Королеву Анну», например, нужен юнга. Корабль совсем новый и...

— Хватит!

От резкого выкрика лицо Нады вытягивается ещё больше. На миг Алешу кажется, что подбородок дрожит от обиды, но она лишь крепко стискивает зубы.

— Помнишь, я сказала, что желания говорят о человеке многое? Так вот, отказ от них тоже бывает красноречив.

Алеш молчит, забыв о вёслах. Они так же безмолвно глядят друг на друга, как в Синече, только вместо галок заходятся криком чайки.

— А как же бабушка? — спрашивает он наконец.

— Она... поймёт. И родители тоже. Будут скучать по тебе. Сильно. Но однажды поймут.

— А письмо?

— Давай сюда, — она протягивает руку. — Передам на обратном пути.

Лодка мягко стукается о деревянный настил. Алеш не знает, что заставляет его принять решение. Он просто понимает, что оно единственно верное.

— Мы ещё увидимся? — Они одновременно встают.

— Хочешь услышать честный ответ?

— Нет. Пожалуй, нет.

Они снова смеются, но теперь уже тихо, не так, как в прошлый раз. Объятие выходит порывистым и неловким. Рыжая прядь, выбившись из косы, щекочет Алешу щёку.

— Ты не сказала, какое заветное желание у тебя. Так нечестно.

— Оно даже малому народцу не под силу. Так зачем травить душу?

Нада отстраняется.

— Тебе пора.

— Тогда прощай, Нада из Черничных холмов.

— Прощай, Алеш с «Королевы Анны».

Она прячет письмо за пазуху — как и сам он несколько часов назад. Или не часов?

Алеш вскидывает голову: солнце красит горизонт в оттенки рыжего. И он шагает за его лучами, боясь оглянуться. Если посмотрит назад, там уже не будет сидящей в лодке девочки, как минуту назад. Или не минуту?

Время на этом берегу течёт иначе.

1 августа 2018

Саат

— Передайте мону Луасу, что я не «пляшу» на заказ.

В тесной комнате, служившей некогда гримёрной, метались тени: сливались в неистовом танго на стенах и взлетали к облупившемуся потолку, где распускались лепестки бурой плесени. По серой, болезненной коже свечей бежали слёзы; воск капал на лакированную поверхность стола. Я смотрела на посланника пристально — в ожидании.

Он сглотнул, нервно дёрнув кадыком, но быстро взял себя в руки.

— Боюсь, мон Луас не примет отказа, — губы дрогнули в улыбке, но я знала, что творилось у него внутри. Видела страх, не скованный цепями. — Он просил передать, что оплата не оставит вас равнодушной.

— Неужели?

Я понизила голос и слегка подалась вперёд. Ногти нетерпеливо прошлись по дереву столешницы, сдирая облупившийся лак.

— Он говорил о подарке. Упоминал... Чуждого бога, — мужчина споткнулся, подыскивая слова. — Мон не посмел бы оскорбить вас деньгами. Но ваш труд... ваше искусство будет вознаграждено.

Я откинулась на спинку стула. Интересно, он сам понимал, о чём говорил, или просто слепо повторял, как дрессированный пёс?

На губах заиграла половинчатая улыбка: я знала, какое впечатление произвожу при встрече. Меня клеймили разными словами.

Отшельница.

Безумица.

Еретичка.

Может статься, они были правы — каждый по-своему.

Или ошибались. Все до единого.

— Мон Луас осведомлён о рисках? Сеанс может быть для него небезопасен.

— Так точно, мона Тиа, — по всему выходит, бывший военный. — Пусть мы прибыли с далёких берегов, но слава о ваших выступлениях расходится по всему Силт-Айлу.

— Не та слава, которая нужна выходцу из благородной семьи. Не удивляйтесь, я тоже наслышана. В том числе и о пиратских подвигах мона Луаса, — я повела бровью. — Вы были в его команде?

По лицу пробежала лёгкая дрожь. Удивление мелькнуло и пропало: вояка с опытом, хоть и довольно молодой.

— Не трудитесь. Слухи расходятся на острове с резвостью чумы, — я почти не преувеличила реальное положение вещей. — Прежде чем мы сойдёмся на времени — последний вопрос. Он гарантирует мне безопасность в случае... последствий?

— Разумеется, — мужчина извлёк из нагрудного кармана аккуратно сложенный лист бумаги с гербовой печатью и подписью. — Здесь всё, что может вас заинтересовать.

Предусмотрительно. Видимо, со мной действительно хотели встретиться.

Какой бы ни была «награда».

***

Огни тянулись вдоль побережья, охватывая Внутреннее Кольцо. Внешнее почти полностью терялось во мраке: та часть, что ближе к морю, не засыпала и ночью, предпочитая жить в темноте, подальше от глаз жандармов и вездесущего Маяка. Рыбацкие лачуги, склады и судостроительные верфи охватывали Валард с запада, в то время как Запретные кварталы раскидывались южнее. Забрести туда по собственной воле могли лишь безумцы, не боявшиеся ни проклятий, ни заразной хвори, разносимой Миногами.

Про тех говорили разное. Что некогда колонисты на Острове Белой Чайки потревожили покой аборигенов и жестоко за то поплатились — нечистые, одержимые, вынужденные передавать порчу из поколение в поколение. Кто-то и вовсе не считал их за людей, однако власти, прикрываясь постулатами Церкви, протянули им руку помощи, когда те бежали, бросив всё и оставив надежду вместе с гордостью.

Остров Белой Чайки превратился в Оплот Чёрной Смерти.

В доминионе такое случалось сплошь и рядом.

Голод, нищета, эпидемии — с тех пор, как исчезло солнце, они накатывали волнами прилива, и никто не мог остановить беду.

Силт-Айл угасал долго — десятилетиями, — как и весь мир. И всё же в нём теплилась жизнь.

«Боль есть основа всего».

«Боль есть доказательство жизни»

«Без боли невозможно познать истину».

Удел Боли — главный из «рассветных» храмов — высился в центре города, глядя остриём шпиля в низкие тучи, что не рассеивались ни днём, ни ночью. Сюда стекались реки паломников со всего света, и всё же... Я бы предпочла Запретный квартал.

Миног я не боялась. Ни хвори, ни тёмных предсказаний, которыми те славились.

Моё тело могло вынести что угодно. Оно — лишь инструмент, а сломанные инструменты легко поддаются чинке.

Не пугали меня и Пиявки, снующие по мелким поручениям банд и служащие общим звеном в цепи, опоясывавшей Внешнее Кольцо. Все они работали на Отшельника или Мурену. Первый ведал воровскими делами на острове: большая часть грабежей принадлежала Крабам — от мелочей вроде вывернутых карманов до серьёзных краж во Внутреннем Кольце. Мурена же торговала информацией: её Угрей можно встретить повсюду, где расцветали сплетни — от питейных и до публичных домов.

Но эта «сеть», так или иначе, принадлежала Спруту. Королю теневого мира, чьё влияние, казалось, простиралось куда дальше, чем власть императрицы в нынешние дни.

Проходя мимо Площади Советов, я бросила мимолётный взгляд на виселицу. В Старом Валарде были свои порядки, но вернее было назвать это место Площадью Казней.

Мне приходилось выступать в таких местах. В городах помельче. На островах подальше. Там — свои законы и свои зрители.

Это было давно. Тысячи медных холов назад.

***

На деревянный помост летит монета. Медный хол с точёным профилем императрицы и вензелем тиснёных букв. Позвякивая, она катится на ребре, минуя дыры меж гнилыми досками, подпрыгивая раз, второй, третий... Сердце ухает вниз: кругляш проваливается в жирную грязь. Дурной знак. Нея зажмуривается. Выдыхает и, резко развернувшись к толпе, посылает вверх кинжалы. Острые лезвия рассекают воздух.

Два с половиной удара: сердце выталкивает кровь, будто кальмар — чернила; бьётся о рёбра и замирает. Взвиваясь белым росчерком платья, Нея ловит кинжалы у самых досок. Толпа зачарованно ахает.

Спустя годы они будут молчать.

Все как один.

***

В городах они становятся маленьким лагерем — своеобразным анклавом на неделю или две. Обычно за это время удаётся исчерпать репертуар и заработать ту сумму, которая удовлетворила бы всех. А дальше — снова в дорогу. На долгие мили по размытым дождями трактам, минуя глухие деревеньки и погосты. А порой и вовсе переправляясь на плотах вдоль извилистых каналов.

Больше всего Нея любит портовые города — такие, как Валард. Здесь, в Силт-Айлском доминионе, их особенно много. Всё государство, состоящее из горстки бывших колоний, — сплошная россыпь островов посреди океана. Будто кто-то порвал нитку ожерелья, и бусины раскатились в стороны: одни остались лежать рядом, а другие упрыгали слишком далеко, отбившись от сестёр. На таких отдалённых землях обычно устраивают сходки пираты или ютятся Миноги, которых ссылают как разносчиков заразы — никто не желает иметь с ними дела.

Если подумать, с цирковыми дела обстоят так же: изгои на другой лад. На них приходят поглазеть при свете дня, сбившись в тесную толпу, — потешить любопытство, чтобы было о чём говорить с соседями на протяжении последующего месяца. Но на самом деле их просто боятся. Всех.

Уродливого карлика Винто, которому ничего не стоит обдурить горожан хитроумными фокусами. Силачей Франа и Фридда, что шутя ломают подковы, и, конечно, чернокожую Амату, способную предсказать судьбу и договориться с самой смертью. Для многих здесь Нея остаётся «дичкой» — девочкой-найдёнышем — даже спустя два года, проведённых под сводом шатра. Глубоководной никсой из старых сказок, не помнящей собственного прошлого. Загадочной утопленницей, вернувшейся из мира мёртвых. Такова её легенда.

А для всех, кто не доверяет словам, она готова опустить голову в лохань с водой и простоять так, пока толпа считает до ста. А потом до двухсот. Обычно к тому времени исчезают сомнения, а во взглядах появляется суеверный страх.

Нея не винит их. В мире, который покинула магия, всё ещё остаются чудовища — как отголоски былых времён. Как производные от слова «чудо».

***

Я танцевала с тринадцати лет.

И помнила себя с того же возраста.

В составе труппы бывала в столь далёких от Ядра уголках доминиона, что другой не смел бы мечтать. И всё же... Все изменилось здесь, в Валарде. Под крышей Театра Чудес, который перестал им быть.

Заброшенный. Потерянный. Театр Чудищ — вот чем он стал. И я — его хозяйка. Единственный актёр.

Они — зрители, от мала до велика — больше не приходят на меня посмотреть.

Поэтому я танцую шёпотом.

Только для Него.

***

Сегодня она — бабочка. Яркая, пёстрая, только что родившаяся на свет из липкой куколки на радость толпе. Нея чувствует за спиной крылья — тончайший шёлк и перламутр. Сделанные столь искусно, что каркас почти не заметен.

Она не повторяет номера, перевоплощаясь в каждом заново. Она не просто танцует — она меняется. Выходит на подмостки в костюмах из болотной тины или палой листвы. Носит маски из ивовой коры и свежей глины. Трюки с ножами давно ушли в прошлое. Она не показывает дешёвые фокусы: она проживает жизнь.

Крылья стрекозы или змеиная кожа; шелест камышей или грохот прибоя — её тело становится проводником, и Нея перестаёт быть собой. Преображается столь глубоко, что не узнаёт собственное лицо в отражении, когда потрясённая толпа молча расходится и кто-то зовёт её по имени.

У неё нет имени. Настоящего, вечного. Она сменила слишком много.

Танец — то, что есть. Её дар и проклятье, позволяющее коснуться другой стороны — протянуть руку через Бездну.

Хотя нет. Не только руку. Саму себя.

Её тело — канат над пропастью.

Пока она танцует, всё прочее не имеет значения. Нея забывает о том, что города, сонные в своём упадке, реальные и осязаемые, душат её смогом и безразличием.

Пока она танцует — равнодушным не остаётся никто.

Так она может дышать. А ещё — видеть прошлое и будущее в плотном потоке образов, проходящих сквозь тело и оставляющих на нём отметины.

В каждом её движении — знак.

В каждом шраме заключена память.

***

И всё же её недостаточно. Память — разбитый калейдоскоп, в котором не хватает деталей. Сколько бы я ни пыталась вспомнить — песок утекал сквозь пальцы.

Я не знала ни места своего рождения, ни людей, которых могла назвать родителями. Меня воспитали кочевые та-мери, чей Плавучий Дом стал пристанью на долгие месяцы. От шторма до шторма.

Бури следовали по пятам, пока я не осела здесь, в Валарде, лишившись всех, кто мне был когда-то дорог. Оставшись без единственной семьи, которую могла себе позволить.

Он отнял у меня всех и оставил лишь себя.

***

Тонкие тросы поднимают Нею над ареной: бабочка-листовидка — дивная каллима — расправляет крылья, продолжая свой танец. Её движения почти невесомы. Её дыхание сплетается с ветром, и чёрные волосы падают на плечи, нагие и острые.

Вся она — сплетение тонких костей и мышц-канатов.

Все они — замершая толпа.

Музыка поднимается к сводам Театра и течёт сквозь неё. Каждая нота отзывается ударом сердца, и Нее кажется, что все они — сотни сердец внизу — стучат в едином ритме.

Они принадлежат ей, а она — им.

Стук.

И трос обрывается.

Танец в воздухе длится ровно одно мгновение, за которое она успевает увидеть слишком много, а затем её ждёт пропасть.

Бабочка летит вниз и остаётся лежать на манеже с переломанными крыльями.

Тишина длится бесконечно долго, и только сердце продолжает отсчитывать рваный ритм. Когда рядом оказывается кто-то из труппы, Нея-Каллима не чувствует боли. Только с трудом разжимает губы, чтобы улыбнуться:

— Я видела Его.

— Кого?

— Чуждого бога.

***

— Ты — больше, чем твоё тело.

Сатофи сидит напротив, скрестив ноги перед собой. Его впалая грудь вздымается размеренно. Капли морской воды блестят в бороде и на сухой морщинистой коже цвета эбенового дерева.

Нура не знает, сколько наставнику лет. Он бесконечно стар. И всё же беспечно молод. Когда улыбается одними глазами, радуясь её успехам. Когда кружится в танце вместе с ней: хрупкие кости и мышцы-канаты. Необъяснимая, запредельная сила.

— Ты можешь больше, чем думаешь. Никогда не сомневайся в этом.

Нура кивает.

Она сидит неподвижно, чувствуя, как море лижет доски плота; слышит крики чаек; ловит на щеках поцелуи солёного ветра. Она растворяется в них, становясь чем-то большим, чем просто Нура — «ничья». Сирота, спасённая во время шторма.

Она учится ходить по канатам, что связывают части Плавучего Дома — дюжину плотов, на которых обитают кочевники. Вытесненные с родной земли, они продолжают скитаться от берега к берегу — вдоль цепочки Окраинных островов, — чтобы не сгинуть в море без пресной воды и запасов пищи. Они привыкают обходиться малым — и в нём же искать причину счастья.

Нура учится дышать под водой. Вместе с другими ныряльщицами, многие из которых младше неё на пару лет, она опускается на самое дно — в охоте за жемчугом. Капли перламутра — что застывшие слёзы.

Самые ценные из них — алые. Священные ту-нор — «капли жизни».

Кровь свята, говорит Сатофи. «Как и её источник», — он прикладывает руку к груди.

Его имя означает «сердце, в котором живёт страх» — саат-о-фей на древнем языке та-мери, которому он учит «тринадцатую внучку».

— Каждый из нас — чьё-то сердце, — улыбка обнажает беззубый рот. — Мы живём в них, а они живут в нас.

— В ком живу я? — спрашивает Нура, заворожённая крыльями бабочки, что долетает с берега, когда Плавучий Дом выходит на мель.

— Однажды ты узнаешь.

— И перестану быть «ничьей»?

Улыбка Сатофи становится грустной.

***

Я спускалась по лестнице, скользкой после вечернего дождя. Глупо было ждать, что Луас назначит встречу в одной из валардских гостиниц. Слишком много посторонних лиц, слишком много любопытных глаз. Нет, вместо этого он выбрал дом на границе — там, где сталкивалась загнивающая вычурность Внутреннего Кольца и тёмные переулки Внешнего.

Дом, ничем не примечательный на первый взгляд, оказался большим, двухэтажным, с добротной черепицей и высоким крыльцом. Ставни на верхнем этаже были заперты; внизу горел свет, приглушённый тканью занавесок.

Арендовал жилище на время? Или воспользовался помощью старых знакомых, чтобы осесть в столице? Не имело значения.

Я не обманывалась щедрым предложением: Альтред Луас был опасен. Капитан военного фрегата с романтичным названием «Звёздная плясунья» давно сменил значки имперского подданного на чёрные нашивки, превратив свой корабль в инженерное чудо с новейшим паровым двигателем.

Человек, вне всякого сомнения, смелый и амбициозный, судя по слухам, которые собирали Угри. У меня были связи почти в каждом квартале столицы, несмотря на то, что я не стремилась к новым знакомствам. После того, как Театр Чудес опустел, они приходили сами — взглянуть на «последнее чудо», едва не разрушившее город до основания. Кто-то из любопытства — в надежде опровергнуть новорождённую «легенду», — а кто-то пренебрегал суевериями, желая услышать пророчество. Мало кто покидал обитель с тем, за чем шёл.

Я не танцевала больше чем для одного «клиента».

Это правило стало негласным с тех пор, как море вырвалось наружу.

***

Прозрачный шёлк легче пены — белый на рукавах и синий на подоле, переходящий в чёрный. Цвет пучины, в самом сердце которой сияют звёзды — искусно пришитые блёстки. Нея одета, но — как всегда — нага перед зрителями.

Она больше не взмывает под купол подобно воздушным акробатам. Она танцует на полу, разливаясь морем по холодным скалам.

Острые камни пронзают плоть и утыкаются в рёбра — дышать с каждым мигом всё сложнее, но вихрь шёлка рождает набегающую на берег волну. Тело изгибается под немыслимым углом — стремительное в своём яростном, неистовом порыве, — и опадает, раскачиваясь с хрупкой грацией лодочки, влекомой в пасть водоворота.

Она не чует ног. Ей тесно в собственном теле, и Нея рвётся на волю.

Она становится морем.

***

Холодно.

Острые камни царапают щёку, и соль засыхает на коже. Босые пятки лижет пена. Море ластится к ногам, подталкивая набегающей волной, будто спрашивая «ну ты чего? вставай!».

И она встаёт.

Морщится от боли. Мокрые волосы бьют плетьми по лицу.

Садится, осматривая руки: сбитые костяшки, обломки ногтей. Стряхивает песок с коленей и встаёт в полный рост десятилетнего ребёнка. Нащупывает на груди острую вещицу: кулон-звёздочку, от которой вопреки всему исходит тепло.

Пошатывается. Запрокидывает голову. Там, наверху, только тучи — такие же серые, как море за спиной. Как камни под ногами. Как чайки, рвущие глотки на утёсах.

Как и весь мир. Мир-без-солнца.

Только одинокий маяк высится над перекрестьем гигантских цепей...

***

Первое из потерянных воспоминаний бьёт под дых, и Нея хватает ртом воздух, не замечая, как дрожит пространство вокруг. Как зрители в панике распахивают глаза и тянутся руками к горлу. Вода в лёгких.

Она — море.

Рождённая им и брошенная им же на Острове Ржавых Цепей.

Она живёт в нём, а оно в ней. И прямо сейчас оно — или она? — сотрясает стены Театра, заставляя арену треснуть надвое.

Она уже не видит, как выжившие покидают зал. Не слышит, как выносят на руках бездыханных, а хозяин шлёт за жандармами. Разве это важно?

Она шумит, пока длится прибой.

***

Что-то было не так. Неправильно. Сгусток тревоги — сильнее и ярче, чем прежде — ударил в грудь, стоило подняться по ступеням крыльца. Меня не спешили встречать.

Что ж... Становилось всё интереснее.

Незапертая дверь поддалась нехотя, но всё же впустила меня сквозь щель шириной не более фута. Я оказалась в парадной — полутёмной и почти пустой. Тени плясали на стенах, и колыхались томно огоньки свечей. В другой раз я улыбнулась бы, почувствовав себя почти дома, но теперь...

— Простите, мона, — вчерашний посланник стоял в дверях, держась за грудь. С алых пальцев на ковёр летели капли. — Я не мог... заранее...

Свист наточенной стали рассёк воздух, и прежде чем бывший вояка, имени которого я не потрудилась узнать, коснулся коленями пола, я выгнула спину, подавшись назад.

Бессильный звон оружия, звякнувшего о каминную полку. Я отлично помнила, как падали кинжалы, которые не выходило ловить с первого раза. И какие шрамы оставались после неудачных попыток. Но сейчас всё было по-настоящему: я не на репетиции.

Сколько их? Я не знала.

Устроил ли «спектакль» сам Луас в надежде на... что? Этот вопрос был куда занятнее. Я практически сгорала от любопытства.

Может ли пламя выйти из воды?..

Проверим.

Следующий нож угодил в мой скинутый плащ, прежде чем тот упал на пол. Рукоять легла в ладонь не самым удобным образом, но выбирать не приходилось.

«Мы начинаем представление, господа. Убедитесь в том, что каждый занял своё место».

***

«Мне здесь не место».

Нура лежит на голых досках покачивающегося плота. Дышит осторожно. Грудь сдавливает обручем, но уже не из-за кашля, а от близких слёз, что застревают в горле и царапают нёбо.

Тихо сглатывая, она поворачивает голову. Глаза Сатофи бродят под покрывалом тонких век. Сердце ещё бьётся; трепещет внутри впалой груди, как диковинная бабочка, которым не место на обломках.

Здесь никому не место.

На плавучем кладбище, которое доживает последние дни.

Нура прижимается теснее: хочет передать каплю тепла — как пламя переходит с одной лучины на другую. Но нет. Вездесущее море слизывает пламя, оставляя уголёк.

— Шторм идёт за тобой, — едва слышно произносит Сатофи. — Он — в сердце твоём.

Его ладонь стремительно холодеет. Он уже не поднимется, чтобы погладить Нуру по голове, и слёзы рвутся наружу, раздирая горло.

***

Пламя плясало на лестнице и рвалось вперёд, минуя комнату за комнатой. Я не считала их — тёмно-серые мундиры, мелькавшие передо мной. Щепки и угли. Их лица, молодые и старые, закалённые морскими ветрами, выражали лишь ненависть.

Страх. Тот самый, не поддающийся трезвости разума.

«Шлюха».

«Ведьма».

«Ересница».

Ничего нового. Хотя некоторых я всё равно жалела — как парнишку с голубыми глазами, не пожелавшего отсидеться за спинами товарищей. Слишком молод, чтобы истово следовать «рассветной» идеологии. Лезвие ножа рассекло сухожилие, и тот остался на полу безоружным, не в силах встать на ноги.

Я с трудом замедлила ритм — невероятным усилием погасила пламя, — поняв, что юнец последний. На лице читался ужас.

— Как?.. — он закашлялся, отползая прочь.

«Не знаю», — хотелось ответить мне. Это жило внутри меня. Я просто танцевала, становясь бабочкой, морем... смертью. Чем придётся. Я не умела объяснять. И не располагала на то временем.

— Мне нужно увидеть капитана Луаса.

Для них — изменников — он был не просто моном с благородной кровью, но и тем, под чьим началом они ходили на край земли. Чёрные нашивки на мундирах были красноречивее слов. Но с каких пор вера стала важнее братства?

— Повторять не стану.

Юноша окинул комнату взглядом и побледнел. Двое лежали у стены; один полусидел в кресле: кровь из рассечённого горла заливала воротник. Остальные остались на лестнице.

— Он безумец! — голос мальчишки дрожал. — Как и вы!.. Помешался на этой блажи и плевать хотел на Кодекс... Заслужил!..

Ну надо же, искренняя ненависть. Не просто подражание.

— Он ведь жив? — я шагнула ближе. Вопрос был задан вкрадчиво.

Голубые глаза метнулись влево, и я тихо проговорила:

— Спасибо.

Шагая по коридорам большого дома, я чувствовала, как приближается песня. Она звала, не желая отпускать.

***

— Я знаю, как она поёт.

— Кто? — смотритель маяка вскидывает седые брови.

— Пучина, — безымянная девочка, выброшенная морем, которую в шутку зовут Рыбёшкой, ведёт плечом. Мол, очевидно же. — Я слышала её голос во сне...

Во сне она видит солнце, и оно прекрасно. Нет на свете слов, способных описать его красоту. А если и есть, она их не знает.

Смотритель добродушно посмеивается. Он рассказывает ей сказки о том, как Чуждый бог ходит между мирами и ищет нечто потерянное давным-давно. Кто-то уверяет, что это не бог вовсе, а жестокая богиня — олицетворение самой Пучины, — которая от злобы и отчаяния проглотила солнце, чтобы весь мир тосковал, медленно погибая вместе с ней.

Рыбёшка хмурится. Всё совсем не так.

Но объяснить не успевает: смотритель оказывается у окна, а она встаёт у локтя, выглядывая из-под руки.

Остров Ржавых Цепей — разинутая пасть. Сколотые клыки утёсов хищно глядят вверх — на низкие тучи, льнущие к воде. Серое к серому.

Даже воздух кажется серым в туманном вареве из утренних сумерек. Будто ведьма мешает зелье в глиняном котле, и тягучий, обволакивающий дым стелется над волнами.

Статуи, застывшие по обе стороны пролива, прячут в ладонях заплаканные лица. Капли тумана катятся по щекам и исчезают в глубоких провалах. Вечное напоминание о прошлом — о лязге рабских кандалов, — замурованное в кости острова.

Цепи, что соединяют два берега, подняты. Фарватер открыт.

— «Звёздная плясунья», — говорит старый смотритель в ответ на невысказанный вопрос, убирая от лица подзорную трубу. — Скоро будет в порту.

***

Я не бежала — летела по коридору.

Память. Своя или чужая? Как всплеск из прошлой жизни. Но почему сейчас?..

Распахнутая дверь ударилась о стену.

Он был ещё жив.

Руки связаны за спиной. В рыжей бороде запеклась кровь. Я опустила взгляд ниже: наверняка пробито лёгкое. Луаса уже не спасти.

— А вот и вы, — голос был слаб, а глаза затуманены плёнкой. — Не хотел, чтобы встреча вышла... такой, — он закашлялся, роняя алые капли на некогда белую рубашку.

Я упала на колени и бездумно подалась вперёд, оперевшись о его колени. Правда была важней приличий.

Важнее всего на свете.

— Кто вы, Альтред? Мне кажется, я вас помню... И не помню в то же время. Что всё это значит?

На бескровном лице затеплилась улыбка.

— Думаю, ты поймёшь, Рыбёшка. И не только это, — он взглядом указал на книжную полку, терявшуюся в тени кабинета: только сейчас я увидела массивный стол и карту Семи морей на стене. — Там... Ключ.

Я вскочила на ноги. Не медля ни секунды и не жалея старинных фолиантов, отыскала тайник, следуя едва слышным указаниям.

— Сейф...

— За картой?

Он кивнул. Три поворота влево, до щелчка.

— Что вы им сказали? — я замерла, отчего-то страшась открывать дверцу.

— Что спасу мир, — улыбка стала по-настоящему болезненной. — Мне... не поверили. Они...

— Мертвы, — отозвалась я тихо. — По крайней мере, семеро. Полагаю, остальные предпочли занять нейтральную позицию в ближайшем кабаке.

Я осеклась. Не стоило так говорить. Но капитан не ответил.

— Альтред?

Рука скользнула внутрь ящика, пальцы нащупали тонкую цепочку. На ладони лежала звезда. Простенький, выцветший от времени и влаги кулон, какой можно отыскать на любом из валардских рынков. И всё же он был чем-то большим. Пропавшей деталью в разбитом калейдоскопе.

***

— Вы разве не знаете? На глубине сияют звёзды! Их теперь не видно на небе, потому что все внизу, — она раскачивается на колченогом стуле. Приходит очередь Рыбёшки рассказывать истории.

Вот только её не слушают. Молодой рыжебородый старпом заходится кашлем — сухим, нехорошим, от самой груди. Рыбёшка склоняет голову набок. Она ещё учится распознавать эмоции, но, кажется, это теснящее чувство в груди зовётся жалостью. Мон Луас — как обращается к гостю старый смотритель, предлагая переждать надвигающийся шторм, — ей нравится. Есть в нём что-то цельное, крепкое — как в основании маяка, которому не страшны ни волны, ни время.

И всё же он умирает.

Рыбёшка не размышляет долго. Она спрыгивает на пол и снимает с шеи звезду, протягивая её на открытой ладони.

— Эта — одна из них.

В ней заключена память, но Рыбёшке кажется, что легче прожить без неё. Она сможет наконец быть свободной. Стать кем угодно.

— Берите же! От подарков нельзя отказываться.

Свою прошлую жизнь — в обмен на будущую чужую. Честная сделка.

— Спасибо, дитя.

Приступ сходит на нет, и бедность уступает место нездоровому румянцу. Зелёные, как тина, глаза Луаса лихорадочно блестят.

— Но тебе разве не жаль... такую красивую?

Рыбёшка качает головой. Она всего лишь дарит сердце.

***

Сатофи вкладывает в её ладонь жемчужину, вишнёво-алую, как застывшая капля крови. Нура ахает. Такие можно найти только у Мраморного берега, где в тёплых водах живут устрицы-огнёвки. Ни один тамериец не отдаст ту-нор — «каплю жизни» — имперцам добровольно. Они предназначены для древних ритуалов, и ни один непосвящённый не в праве касаться сокровищ.

— Она теперь твоя, — старик тепло улыбается. — И запомни: если хочешь о чём-то просить — проси. Море с жадностью принимает молитвы, если они идут от сердца.

— Я слышу его... иногда, — девочка забавно вскидывает бровь и касается пальцами виска. — Вот здесь. В голове.

Улыбка исчезает, лицо Сатофи становится серьёзным.

— Белые люди считают нас язычниками, а наши жертвы — скверной. Церковь Рассвета не одобряет поклонения чужим богам. Но... сколько «рассветов» ты видела, литэ? То-то же. А море — оно повсюду. Ждёт. И любит поболтать время от времени.

Нура улыбается. Ей нравится, когда наставник зовёт её просто литэ. «Дитя».

***

— Альтред? — я держала его лицо в ладонях. Слишком давно мне не приходилось плакать от горя — только от боли, — но сейчас с губ готов был сорваться крик.

— Альтред! Как вы меня узнали? Как нашли... после стольких лет? Альтред, пожалуйста!..

«Прощай, дитя, — его голос доносится из глубин, — и спасибо за щедрый подарок».

Молодой старпом улыбается, уходя навстречу шторму.

— Прощайте, мон, — повторила я следом за Рыбёшкой и осела на пол, сжимая в кулаке пустую звезду.

Ничейное сердце. Саат-ши.

***

Утренние сумерки сменили темноту. Я шагала к морю, щурясь от порывов ветра. Близился шторм. Очередной. Но для меня он был последним.

Истошно кричали чайки — серые пятнышки на фоне серого неба. Я улыбалась. Скоро всё придёт к истокам.

«Каждый из нас — чьё-то сердце».

В каждом из нас — чьё-то сердце.

Мне просто не повезло принадлежать Чуждому — или Родному — богу.

Судьбу не исправить: её можно лишь отсрочить, бездумно поставив мир на край Бездны, но скоро я перестану быть «ничьей». Поднимусь на утёс, чтобы исполнить последний танец, не примеряя больше роли — будучи собой.

Танец-шёпот сорвётся в танец-крик, а танец-жертва прозвучит как танец-зов. И прежде чем луч солнца прорвёт небесную хмарь, я станцую для Него молчание.

23 марта 2020

Ключник

— Ив, ты зачем поставила ветки в вазу? Тащишь с улицы всякий мусор. Ведь не маленькая уже!

Я отложила карандаш. С бумажного неба глядели «танцующие» журавли. Задумавшись, я всегда рисовала птиц, а стоило бы — прямоугольные проекции. Но учебник по черчению за девятый класс нагонял тоску. Как и весь этот пасмурный октябрьский день.

— Мам... Я не тащила ничего. Из-за уроков не вставала с обеда.

— А кто тогда?

Я пожала плечом.

— Может, Таисия Германовна.

— Она заходила?

— Вроде нет...

Мама хлопнула дверью и бросила пакеты в кресло. Пол был заставлен коробками и чемоданами, которые не успели распаковать утром. Наша тесная комната с высокими потолками казалась воплощением хаоса — столько было в ней вещей, вывезенных из прежней квартиры и не нашедших места в новой.

Это место было для нас чужим.

Но я молчала.

Хотя принять решение о переезде оказалось нелегко, времени для протеста не осталось: всё произошло слишком быстро. И вот мы здесь, в двухэтажной «сталинке», бок о бок с другими людьми — как в советской коммуналке. С одной только разницей, что жилплощадью владела хозяйка. Таисия Германовна Шанц. Моложавая дама лет семидесяти — язык не повернулся бы назвать её бабушкой, — которой принадлежала комната рядом с кухней. Остальные три спальни — поменьше — сдавались на постой.

Жильцов из Второй я пока не видела: должно быть, работают допоздна. В Четвёртой же, рядом с кладовой, жил Штурман. Молодой, лет тридцати. Может, тоже немец. Кто их разберёт. Успел только поздороваться и скрылся за дверью с чашкой чая, когда мы с мамой отправились на «экскурсию».

Справедливости ради, квартира была ухоженной. Даже ванная с туалетом — на счастье, раздельные — содержались в чистоте. Другое дело, что сам дом, построенный после войны, давно требовал ремонта. Приземистый, на два подъезда, с деревянными лестницами и скелетом из рыжего кирпича, он всё-таки линял, стряхивая краску с окон и штукатурку со стен. А на просторном чердаке над нашим балконом жили голуби, чьё воркование сменялось хлопаньем крыльев, и даже дождь, моросящий весь день, не был помехой для птиц. Они слетались со всего двора, заросшего клёнами, будто в ожидании чего-то важного...

— Так «вроде» или нет?

Я перевела взгляд с растрёпанной и вымокшей мамы на злополучную вазу. В ней действительно стояли веточки-рогатки: гнилая кора и пара жёлтых листьев, державшихся на честном слове.

— Нет. Ну хочешь, выкину?..

Я не знала, что ещё сказать. «Гостинцы» домой не носила. Не до того было. Да и прошли времена, когда мои поделкам доставались первые места на конкурсах. Жёлудевые человечки, которыми я гордилась лет в восемь, потерялись при сборах. В них не было пользы.

— Сиди уж. — Мама махнула рукой. — Или нет... Иди лучше чайник поставь. Я приберусь и скоро приду. Поужинаем по-человечески.

Я кивнула.

Отложила учебник и захватила с собой лист бумаги, сворачивая на ходу. Собираясь выкинуть в корзину с мусором, что стояла в кухне под раковиной. Это я запомнила сразу. Как и то, что хозяйка ужинает в шесть. После этого плита и обеденный стол находились в нашем полном распоряжении.

Впрочем, за дверью уже горел свет.

— А, это ты... Привет.

За столом сидел сосед из Четвёртой. Рядом дымилась очередная чашка — на сей раз кофе — и лежала книга, явно не новая, с пожелтевшими от времени страницами, раскрытая на середине.

— Здравствуйте.

Я разглядывала его осторожно, избегая смотреть в глаза — это невежливо. Что для близких людей — признак доверия, для незнакомца может быть воспринято как вызов. Хотя какой уж тут... Нужно меньше статей по психологии читать.

Да и в голову, как назло, лезли стихи. Уж больно сосед напоминал поэта серебряного века. А ещё в нём было что-то южное, почти испанское: смуглая кожа, выразительные черты лица — далеко не идеальные, но... благородные, что ли. И чёрная прядь вьющихся волос на лбу. Портрет портил только заштопанный свитер с закатанными до локтей рукавами.

— Не стой на пороге, заходи. — Он откинулся на спинку стула. — Утром не успели познакомиться как следует. Штурман.

Протянул руку через стол — как равной. Будто не была его вдвое младше.

— Ива.

— Как дерево? — Он тепло улыбнулся.

И глаза тоже оказались тёплыми. Медово-карими.

— Почти. — Я смутилась. — У нас в семье всегда рождались мальчики. Иваны и Алексеи. Так и чередовались из поколения в поколение... А тут вдруг я. Иванна.

Я умолчала о том, что в старой школе все звали Ванькой, наплевав на просьбы. В новой, скорее всего, будет так же.

— Ивы красивые. Они тянутся к воде и поют на ветру... Ты слышала когда-нибудь?

Я качнула головой.

— Иногда имя значит больше, чем мы привыкли считать.

— А Штурман — это фамилия или...

— Суть. Я раньше служил на флоте... Знаешь, как говорят? «Молодой офицер, продающий надежды»... Не думай, что я совсем безграмотный. Это гражданские говорят «во флоте» — по правилам, — а у нас жаргон, — пояснил он, поймав мой взгляд. — Ушёл рано... По состоянию здоровья.

Он вытянул правую ногу и, ничуть не стесняясь, поднял штанину. Я широко распахнула глаза. Над краем шерстяного носка виднелся пластик протеза.

— Ничего, — поморщился шутливо, — привык. В жизни случаются вещи куда хуже.

На миг повисла тишина. Я не знала, что сказать в таких случаях — да и стоит ли вообще, — но Штурман пришёл на помощь, указав на лист бумаги.

— Что это у тебя? Можно?..

И тут я вспомнила, что не удосужилась выбросить рисунок.

— Да так... Случайные штуки.

Не отказывать же.

Глядя, как пальцы соседа разворачивают смятое «небо», я закусила губу. Почему-то ощущение было такое, будто развернули меня саму. Заглянули внутрь, под самые рёбра. Может, потому что этих птиц не видела даже мама.

— Ты рисуешь? В художественной школе, наверное?

— Нет. Просто делаю наброски.

— И ведь получается! Ласточка вышла здорово — совсем как живая... Оставишь мне?

— Зачем? — Я удивилась.

— В качестве подарка. — Он мягко улыбнулся. — Как добрые соседи мы должны чем-то обменяться. И даже не спорь.

Он потянулся к хлебному шкафчику, стоявшему на холодильнике.

— За сим вручаю тебе эту булку. Не знаю, по нраву ли тебе изюм... Если нет — можешь поделиться.

— С кем?

— Брось половину за печку.

Я вскинула брови. Это что, шутка такая?

— Я серьёзно. Можешь не верить в домовых духов, но уважить их будет нелишним. — Штурман подмигнул заговорщицки. — Простая вежливость.

— Ну... ладно.

Я разломила булку пополам. Свежая выпечка пахла приятно.

В конце концов, каждый верит во что-то своё. Будь то призраки, пришельцы или мировой заговор. Зачем обижать человека, который отнёсся ко мне по-доброму? А если мама отругает — вымету крошки.

Положив кусок сдобы в угол за газовой плитой, я зажгла спичку. Чуть про чайник не забыла!

Электрического у хозяйки не было, так что пришлось кипятить в обычном, эмалированном. В холодильник я не полезла, чтобы ненароком не взять чужое: решила дождаться мамы.

Штурман дочитывал страницу, положив расправленный рисунок под обложку книги, а я стояла, прислонившись поясницей к буфету. Ковыряла булку. Изюм я и правда не любила.

— А вы не видели случайно... — Я осеклась и тут же пожалела. Ну кто за язык тянул?

— Что, Ив?

— Листья кленовые. В нашей вазе. Их кто-то принёс со двора.

— Может, это способ сказать «добро пожаловать»? Как букет на новоселье, только цветов нынче не найти.

— Так это...

«...вы?»

Штурман не дал договорить.

— Давай на «ты», хорошо? Не заставляй меня чувствовать себя старше, чем я есть.

Дверь скрипнула, и в кухню вошла мама. Усталая, но с сухими волосами и в домашних тапочках.

— Вечер добрый!

— Добрый. Ив, ты воду согрела?

— Почти.

— Не буду мешать. — Штурман встал из-за стола, оказавшись на полторы головы выше нас с мамой. — Приятного аппетита и ещё раз с новосельем! С Ивой мы уже подружились. Если что-нибудь понадобится — стучите. Увидимся.

Последняя реплика была явно адресована мне: он обернулся в дверях и приложил пальцы ко лбу козырьком — как мальчишка, честное слово.

Только на сей раз я заметила, как он хромал, уходя.

***

— Мам?.. — спросила я шёпотом, когда ночник погас. — Думаешь, мы здесь надолго?

— Ив, ну ты же не маленькая...

Вот опять. Зря спросила.

— Пока не найдём место получше. Тебе здесь не нравится?

Я дёрнула плечом под одеялом.

— Всё нормально. Я просто...

— Не привыкла к чужим? Я тоже. Но мы с тобой справимся. Потерпи чуть-чуть, а потом...

Что будет потом, она не договорила. Просто протянула руку — бледную и тонкую в синеватой тьме. Её кровать и мой диван разделяло сантиметров сорок, так что я без труда коснулась её пальцев. Крепко сжала мизинец, как делала когда-то в детстве, чтобы поверить: всё будет хорошо.

— Спокойной ночи.

— Добрых снов.

Она отвернулась к стене и вскоре задышала ровно, а я по-прежнему смотрела в потолок. Только сейчас заметила на нём трещину: тонкую змейку посреди белёной глади, выползавшую из угла.

«Можешь не верить в домовых духов...»

Голос у Штурмана был низким, бархатным. Успокаивающим. Даже если звучал как эхо памяти, на границе сна и яви...

Завтра расспрошу его как следует, подумала я, кутаясь плотнее в одеяло. После того как мы с мамой поужинали, я вымыла посуду и заглянула напоследок за плиту. Булки с изюмом не было.

Может, это шутка — как и «букет» на новоселье, — но мне стало не по себе. Не тогда, в освещённой кухне, где мерно гудел холодильник, а сейчас — в тишине.

Наедине с ухмылявшейся трещиной.

Только чёрная комната и белый потолок.

Я почувствовала, как дрёма забирает в объятия. Тянет за волосы, хватает за лодыжки, утягивая вниз... всё глубже и глубже...

***

Я захлёбывалась.

В уши и нос текла вода, паника подступала к горлу. Пальцы судорожно хватали воздух, искали опоры, но тщетно. Я погружалась на дно. В беспросветный омут...

Крик телефонного звонка пробился сквозь толщу воды.

Я закашлялась и села. С волос капало. Пальцы путались в пододеяльнике, из-под которого я никак не могла выбраться. Матрас хлюпал, будто на него вылили целый ушат.

Всё это было совсем не смешно.

Телефон надрывался, и никто не спешил ответить.

— Мам?

Соседняя кровать оказалась пуста.

Сердце ударило с силой о рёбра. Я подскочила и бросилась к двери.

— Мам!

В ванной горел свет: узкая жёлтая полоса ложилась на пол. Коридор был пуст.

— Да? — Я приложила к уху трубку.

Спутанные кольца провода тут же обхватили руку змеёй. Телефон был старенький, стационарный, с некогда белым, но посеревшим от времени корпусом и дисковым циферблатом.

— Кто это?

Молчание по ту сторону провода сменилось пощёлкиванием. Шорох помех нарастал, а затем неожиданно раздался детский голос:

— Ай, лады, лады, не боимся мы воды... Ай, вода текучая, а дитя растучее...

Мурлыкающая песенка принадлежала девочке, но какой ребёнок станет звонить ночью по чужому номеру, чтобы спеть потешку?.. Подняв глаза, я обмерла: двери всех комнат оказались распахнуты. Жёлтая полоска стала на ладонь шире: из ванной доносился шелест. Ржавый кран не просто ронял редкие слезы — из него текло вовсю.

— Как с гуся вода — с дитя худоба... Вода бежит книзу, а дитя — кверху... — Девичий смех затихал, голос вновь растворился в помехах.

Я опустила трубку на рычаг — почти выронила из дрожащих пальцев.

Зеркало, висевшее напротив, отразило бледный силуэт на фоне входной двери. Я шагнула в сторону, чтобы не видеть себя. Что-то было в его облике неправильное, несуразное. То ли кривая поверхность амальгамы, из-за которой прихожая виделась слегка под углом, то ли сочетание тяжёлой, наверняка старинной рамы с потрескавшейся краской и несмываемых следов от ярких наклеек, которые дети имеют обыкновение лепить куда придётся. Я ещё подумала днём, не спросить ли Таисию Германовну о внуках, но они с мамой были заняты своим разговором.

А теперь... Где все?

Я обхватила себя руками за плечи и позвала, удивившись, как тонко и жалобно прозвучал собственный голос:

— Ма-ам?..

Шаг, ещё один.

— Ты там?

Я потянула на себя ручку дверцы. В лицо ударил холод. Запах сырости и канализационных труб. Вода — мутная, как в застоявшемся болоте — лилась на пол через бортик. Я спешно наклонилась, погрузив руку до плеча в поиске затычки, но пальцы лишь скользили по гладкому дну.

Да что же это такое?.. Я едва не всхлипнула от бессилия.

«Можешь не верить...» — прошептал на ухо Штурман, только голос его показался сухим и зловещим.

Ладонь задела нечто похожее на водоросли, и я вздрогнула, отпрянув. Чёрная рука потянулась следом. Сплетённая из гнилых корней и листьев, с чудовищно изогнутыми пальцами, она больно ухватила за горло и, прежде чем я успела вскрикнуть, рванула на себя. Вместо воздуха в лёгкие хлынула мутная жижа.

Всё повторялось.

Руки бессильно скользили, тело билось в попытке освободиться, но я задыхалась. На сей раз по-настоящему.

«Ивы красивые. Они тянутся к воде...»

Несмотря на боль, раздиравшую грудную клетку, я нырнула вниз, вцепившись не в гладкие стенки, которых уже не было, а в сплетение подводных корней, из последних сил выдирая сухожилия и тонкие стебли, пока их хватка не ослабла.

«Теперь наверх!» — мелькнула мысль.

Я больно ударилась плечом о кафельную стену и согнулась пополам, откашливая чёрную воду. Тело сотрясала крупная дрожь. Ни о чём кроме дыхания я думать не могла. Только слёзы катились по щекам. Как же это славно — просто дышать...

Лампочка под потолком мигнула.

Что на этот раз?

Я попыталась встать. Откинула волосы, хлестнувшие по лицу мокрой плетью. Из зеркала — небольшого, круглого, что висело над раковиной — на меня смотрел коридор. Меня в нём не было. Только бесконечный ковёр из ветвей, покрывающий стены...

Поскользнувшись и едва не упав, я выбежала за дверь. Прочь, в темноту! Пускай. Мне было всё равно.

Я бежала, а коридор не кончался.

От уютной прихожей не осталось следа. Только стены без конца и начала... и двери, так много дверей... В целом доме столько не найдётся.

Кто-то поймал меня за локоть. Я закричала, и горло полоснуло болью.

— Тшш, — меня прижали носом к колючему свитеру, — тише, Ива, это я.

Штурман?

Чужая рука погладила по спине, и я расплакалась, прижавшись к нему крепче. Ни слова не могла сказать, только цеплялась, как за соломинку, чтобы не остаться больше в темноте одной.

Чтобы не утонуть снова.

— Знаешь, что нужно делать, чтобы проснуться от страшного сна?

Я помотала головой.

— Сосчитай до трёх.

Он отстранился, хотя ладони по-прежнему лежали на моих плечах. Тёплые. Вопреки всему остальному.

— А потом шагни назад. Закрой глаза... Ну же, поверь мне.

— Раз... — прошептала я одними губами. — Два...

Закрыла глаза. Тепло исчезло.

— Три.

Сквозь ресницы пробивался луч солнца. Отбросив одеяло, я села, с недоумением уставившись на прямоугольник окна. В вазе стояли веточки-рогатки: последний из листьев упал.

День после вчерашнего дождя обещал быть ясным.

***

Штурман глядел на небо из-под «козырька» ладони.

— Ты мне не веришь, да?

Теперь я обращалась на «ты» — как он просил.

Мы встретились за завтраком, но, как бы мне ни хотелось броситься на него с расспросами, я сдерживалась изо всех сил и ждала. Маме ни к чему слышать о ночных кошмарах: она объяснит их просто. Стрессом. Переходным возрастом. Тяготами переезда. Чем угодно, лишь бы успокоить. А вечером ненавязчиво предложит таблетку валерьянки и даже выпьет сама — за компанию. Чтобы лучше спалось.

Поэтому когда Штурман упомянул, что собирается «в наружность», я без сомнений увязалась следом. Мама неодобрительно поджала губы, мол, пакеты стоят, вещи не до конца разобраны, но потом согласилась: выходной погожий день не стоит тратить в четырёх стенах.

Мы сидели на крыльце — на подложенной цветной клеёнке. Штурман сорвал её с балкона первого этажа, заверив, что «тётя Надя против не будет». Достав из нагрудного кармана рубашки сухую октябринку, он протянул мне цветок на ладони.

«Чтобы ты улыбнулась».

Однако увидев, что я готова разреветься, он не на шутку встревожился. Шутливый настрой как ветром сдуло. Усадил на солнышко, предложил чаю в термосе принести. Я только головой покачала. При свете дня все ночные страхи казались далёкими, но от того не менее реальными. Они не забылись, не растаяли, как сны поутру. Но хуже всего было другое: я боялась, что они вернутся. А Штурман был единственным настоящим… Он был там, со мной.

Я сбивчиво пересказала начало. Безнадёжно путалась в словах, со злостью на саму себя понимая, что всё это звучит детским лепетом. Никто в здравом уме такому не поверит. И я видела это по его глазам: Штурман отвернулся и глядел куда-то в пустоту — на занесённые листьями качели посреди двора. Не на меня.

— А потом мы встретились. Там… я не знаю, где. Не в нашей квартире. Ты заставил меня проснуться, но я до сих пор не уверена…

— Что проснулась?

Его голос показался резким. Не таким, как вчера. Улыбчивого Штурмана, что разглядывал мой рисунок, словно подменили.

— Да.

— Не сомневайся. Это — то, что сейчас — не сон.

— Но я ничегошеньки не понимаю!

Он склонил голову, посмотрев на меня через плечо. А потом вдруг потянулся и осторожно — не то отеческим, не то братским жестом — заправил за ухо выбившуюся из косы прядь.

— У тебя волосы на солнце отливают рыжиной.

Вроде бы простая фраза, а на душе потеплело. Может, это мне и требовалось. Не ответы на глупые вопросы, а утешение. Как мизинец от мамы, только иначе.

Я всегда хотела иметь старшего брата.

— Почему вы здесь? — спросил он. — Не пойми неправильно, но комнаты в таких «коммуналках» снимают обычно люди одинокие. Бездетные. Молодёжь, не накопившая денег на жилье, или холостяки, как я. — Он усмехнулся и тут же посерьёзнел. — У вас что-то случилось?

— Семьи распадаются, — ответила я как-то излишне по-взрослому. И пожала плечами. — Наша разбилась вдребезги.

— Мне жаль.

— Ничего. В жизни случаются вещи куда хуже.

Мы обменялись взглядами и поняли друг друга.

Ветер гнал листья, и те плясали в воздухе, подобно лодочкам-балеринам, прежде чем опуститься на поверхность вчерашних луж. На крыше, под чердачным окном, ворковали голуби. Всё было просто. Светло и понятно.

— Посмотри на этот дом, — произнёс после молчания Штурман. — Что ты видишь?

— Это какой-то тест? Как в психологии?

Я сощурилась.

— Вовсе нет. Я ещё по рисунку заметил, что ты видишь вещи… по-своему. И дело вовсе не в пропорциях или перспективе. Дело в сути, которую ты подмечаешь.

— Он старый, — ответила я, развернувшись на ступеньке. Лицом к предмету разговора. — Но это очевидно. Он похож на дерево, чью кору из года в год точат жуки. Ещё не дряхлый, но заражённый болезнью. Знаешь… как хронический кашель, который отступает с приходом тепла, а в непогоду снова напоминает о себе. Он не может избавиться от причины, засевшей внутри, и нужен кто-то… ну, как врач или вроде. Понимаешь?.. Я, наверное, бред говорю.

— Вовсе нет, — повторил Штурман тише. — Это работает в обе стороны.

— Что?

— Дом, он как сердце, а в здоровом сердце не застаивается кровь. Не остаётся то, что должно уйти. Но и сердце человеческое — как дом. В нём живут те, кто нам дороги. Мы сами решаем, чем наполнить комнаты. Кого выгнать и кого пригласить…

Оперевшись о здоровое колено, Штурман встал. Отряхнул брюки и протянул мне ладонь.

— Идём.

— Куда?

— Если бы ты могла «вылечить» дом, ты бы это сделала?

— Но как…

— Да или нет?

— Я бы… Да! Наверное.

— А если для этого необходимо вернуться в кошмар?

— Ты шутишь?

Но нет, он был убийственно серьёзен. Холодные когти страха прошлись по спине от шеи лопаток — и это при ярком солнце. Он знал всё с самого начала. Понимал, о чём я говорю.

Ночная встреча не была сном.

— С тобой?

Штурман кивнул. И я подала ему руку.

***

Ключи он носил во внутреннем кармане куртки. Увесистая связка без брелока насчитывала около дюжины.

— Ничего себе!

— Некоторые из них — общие. Как от чердака, например. Просто хранятся у меня. Дом маленький, всего-то восемь квартир, так что соседи знают, к кому идти в случае чего.

Боковая дверь под лестницей — напротив входа — вела в подвал.

— Я спущусь первым и включу свет. Ты дождись, ладно? Ступеньки крутые.

— Хорошо.

Я переступила с ноги на ногу. Кажется, не понимала до конца, в какую авантюру ввязалась и что меня ждало впереди. Кто из нас двоих действительно сумасшедший? Я или Штурман?..

— Ива! — позвал он и я заторопилась следом. Рукой держалась за шершавую стену, чтобы ощущать хоть какую-то опору в отсутствии перил.

Воздух внизу был спёртым. Тусклая лампочка качалась на потолке: свет её не достигал дальних уголков большого помещения, разделённого на секции-кладовки, которые все называли «стайками», — по одной на каждую квартиру.

— Сюда.

Он уверенно зашагал по коридору. Я оглянулась. Предательская мысль мелькнула и пропала: ещё не поздно уйти.

Но я согласилась. И должна сдержать слово. Как и Штурман своё. Я не буду одна в этот раз.

— Ты знаешь гораздо больше, чем говоришь. Расскажи.

— Это долго, Ив.

— Но я уже здесь и... — с губ чуть не сорвалось «заслужила», но я одёрнула себя вовремя, — должна понимать. С чего всё началось. И что ты собираешься делать.

На самом деле, вопросов были сотни, и все они жужжали в голове, словно назойливые шершни. Не давали покоя. Я лишь ускорила шаг, чтобы поспеть за провожатым.

А Штурман вдруг замер. Остановился так резко, что я влетела в него, не успев затормозить.

— Она была моей сестрой.

— Кто? — выдохнула я в недоумении.

— Ришка.

***

— Ей было шесть. Мне десять. На том месте, где пустырь сейчас, за домом, было раньше болото. Комендантка разлилась в начале века, а потом построили дамбу, и всё завшивело. Тина, осока... Ребятня местная бегала лягушек ловить, хоть и запрещали строго. Да разве удержишь?..

По лицу его пробежала тень.

— Она из-за меня, Ив, понимаешь? Не доглядел.

Под рёбра будто острой иглой ткнули. Ещё вчера о собственном увечье Штурман говорил легко и с улыбкой, как о чём-то само собой разумеющемся, а сейчас на нём лица не было.

— Двадцать лет прошло, но он её держит. И остальных тоже.

— Дом? Но почему?

— Это как... не знаю, симптом болезни? Я не врач и не строитель. Я моряк.

— Но если ты здесь вырос... — Я нахмурилась. Картинка в голове не складывалась.

— Мы жили в первой. После смерти отца мать переехала к тётке, а я — отправился служить. Думал, не вернусь сюда больше никогда и не вспомню. Но она спасла меня. Все говорят «несчастный случай», да только если б не она... не Ришка, пришедшая предупредить… одной ногой я бы не отделался. Я должен ей. Дважды должен.

Он выдохнул и вставил массивный ключ в замочную скважину. Дверь, возле которой мы стояли, ничем не выделялась на фоне других.

— Поначалу было сложно. Кошмары, поиск ответов... Я присматривался к каждой мелочи, во всём хотел видеть подсказки. Узнал её сразу среди остальных. Тех, что остались. Не знаю, что их держит. Я не понимаю и сотой доли того, что происходит вне дома — с другой стороны, — поэтому спросил тебя. Ты видишь иначе.

— Поэтому мама и Таисия Германовна ничего не замечают?

Он пожал плечами.

— Всё, что я знаю, — мы должны попытаться. В одиночку у меня не вышло. Может, получится теперь.

— Раз, — произнесла я одними губами.

— Два. — Распахнул он натужно скрипнувшую дверь.

— Три. — Я взяла его за руку, и мы вместе шагнули на лестницу.

«Вода бежит книзу».

На самое дно.

***

По лестнице мы двигались почти на ощупь — только огонёк зажигалки плясал, отбрасывая тени. Ниже ждал коридор. Тот самый. Здесь не было ни ламп, ни свечей, но стены будто испускали слабое свечение — как подземные растения, о которых я читала недавно. Жуткие корни, истлевшие, покрытые грязью и бог знает чем ещё.

Они были живыми.

Как и сам дом.

Они, словно вирус, отравляли кровь, которую качало сердце.

Здесь было холодно, гораздо холоднее, чем на улице, и воспоминания — весь ужас прошлой ночи — вернулся. Я снова начала дрожать.

Штурман сжал мои пальцы.

«Вместе».

Мы шагали по коридору, который не менялся. Вернее, двери шли одна за одной, но конца им не предвиделось.

— Ты хоть представляешь, где искать?

— В прошлые разы она находила сама. Может, стесняется?..

— Меня?!

— Ты для неё чужая. Но вы с ней похожи. Просто ты старше.

— Ты оставлял листья для неё, да?

— Ришка любила собирать гербарии. Я не хотел плохого, просто иногда... Она уходит надолго, и я не знаю, вернётся ли.

— А хлеб за печкой? Он для кого?

Штурман повёл бровью.

— Их много. Не у каждого есть имя. Но с каждым можно договориться — по-своему. Кроме того, что их держит.

Он толкнул дверь слева. Наугад?

Я заглянула внутрь и отпрянула. Там не было ничего. Буквально. За дверным походом была дыра в земле, увитая корнями и уходящая ещё глубже. Мне не хотелось знать, куда.

За следующей створкой нашлось некое подобие больничной палаты — пустое, на счастье. Узкие койки громоздились без всякого порядка, ржа поедала железные остовы и медицинские инструменты на подносах, выглядящие так, что хотелось зажмуриться и выбежать.

Я потянула Штурмана за рукав. Его сестры здесь не было.

— Вадь? — Детский голос раздался из-за спины. Тот самый, что я слышала по телефону. — Ты зачем глаза открыл? Я же говорила — считай до ста. И не подглядывай, так нечестно!

— Мариш...

Он выпустил мои пальцы и шагнул навстречу девочке, чей топоток нарушил тишину коридора.

— Нечестно, нечестно!

Смеясь, она скрылась за очередной дверью, только голубое платьице мелькнуло. И тёмные растрёпанные волосы с лентой развязавшегося банта.

— Марина, подожди!

Он быстро, насколько позволяла нога, захромал следом, позабыв обо мне. Вообще обо всём. Я сорвалась на бег.

И тут коридор повернул. Впервые за всё время.

«Нет, только не это».

Я не останусь одна. Не снова.

— Вадим! — Я позвала его по имени. — Штурман!

Тишина. Только шелест воды.

Я зажмурилась. Главное — не паниковать. Но как выбраться отсюда, если ключи остались у соседа? Вернуться к лестнице? А дальше?

Бездумно шагая вперёд, я распахивала двери одна за другой. Уже без страха. Там ждали одинаковые комнаты — в пыли и паутине. Нет, они всё же принадлежали разным эпохам и хозяевам: от довоенной старины до мебели из «Икеи». Их объединяла лишь смерть. Запустение.

Я замедлила шаг. Вода просачивалась в щели под потолком и бежала по стенам, хлюпала под ногами и в туфлях.

«Вода бежит книзу».

— Три… Два… Один.

Я провалилась как прежде, но не в сон. Под ногами расступились доски пола: гнилые ветки подхватили меня, баюкая словно в колыбели.

«Да, я пришла сама».

— Покажи мне, — попросила я вслух.

И вода сомкнулась над головой.

***

— Сейчас не твоя очередь!

— А вот и моя! Кто в доме старший?

— Я всё маме расскажу!

— Знаешь, что ябедам бывает? — Мальчишечий голос звучал насмешливо. — За тонкую косицу да в болото!

— Пусти!..

Маринка пробежала мимо и скрылась за стволом неохватного дерева.

— Спасибо.

Десятилетний Вадим, похожий на прежнего лишь медово-карими глазами, остановился и протянул мне руку.

Пальцы были холодными.

— Что это значит?

— Я остаюсь, — сказал он просто.

— Но ты ведь жив! Так нельзя!

— Благодаря ей. Ришка мне выторговала три лишних года, а долги надо возвращать. Я её больше не оставлю.

— А я? — Сердце ухнуло от понимания.

— Держи.

Тяжёлая связка ключей легла на ладонь.

— Они теперь твои. Ты поймёшь… со временем. И помни: мы сами решаем, чем наполнить комнаты.

Прежде чем я ответила, его забрало дерево. Старая ива, росшая когда-то у реки.

Ось и основание дома. Или всё-таки тромб, застрявший в кровотоке?

Теперь я видела всё иначе — или, скорее, понимала, — стоя в самом центре, где сходились ветви-руки и подземные ключи питали корни, давая начало кошмарам. Дерево, комнаты и коридоры… Всё это лишь привычные образы, которыми мозг заменял непостижимое.

«Мы сами решаем, кого выгнать и кого пригласить…»

Я сжала в пальцах холодный металл.

­— Раз… Два… Три.

***

— Мам, я гулять!

— Мусор захвати! И чтоб к ужину вернулась.

— Хорошо! — Я захлопнула за собой входную дверь. Связка ключей лежала во внутреннем кармане тёплой куртки.

Я резво сбежала по ступеням до первого этажа и отперла дверь, ведущую в подвал. Темнота улыбнулась мне снизу.

«Иногда имя значит больше, чем мы привыкли считать». А с тем, у кого есть имя, всегда можно договориться.

До тех пор, пока бьётся сердце.

31 октября 2020

Крадущая сны

Мальчик спал. Русые пряди — на белой подушке. На синем одеяле — жёлтые солнца. Нехороший сон, беспокойный. Алый светлячок среди городских огней.

Я коснулась его щеки ладонью. Вдохнула страх, позволив холоду проникнуть внутрь: чужие грёзы, быстрые и липкие, расползались под кожей сотней паучьих лапок.

Вдох. И выдох.

Пора идти.

Я шагнула на балкон, прежде чем мальчишечьи веки дрогнули, а рука вынырнула из-под подушки, стремясь поймать обрывок сна...

Лёгкий шаг по карнизу. Под окном раскинулся куст сирени: я любила звёзды-лепестки за нежный аромат.

Весной людские сны становились радостнее. Не у всех, но в целом... Будто зимняя паутина окончательно таяла — коркой февральского снега, мартовской грязью, апрельскими лужами... Уходила тревога. Размеренно дышала любовь.

Я воровала её понемногу, как малый ребёнок ворует леденцы после невкусного обеда. В остальном — питалась кошмарами.

***

На утреннем небе гасли звёзды; от горизонта, скрытого хребтом многоэтажки, разливалась синь. Глубокая. От края до края — небесный колодец.

Я шагала вдоль парковой аллеи. Впереди бежал Костегрыз. Он сопровождал меня только здесь и ненавидел крыши, по которым приходилось бродить ночами: заглядывать в окна, искать яркие огни среди спящих... А кости тянуло к земле. Особенно собачьи. Хотя, по правде говоря, Костегрыз — не совсем собака. Одна из задних лап была кошачьей, короткой, и он припадал на неё при ходьбе, а из лопатки вырастало воронье крыло — маленькое и бесполезное, оно шевелилось время от времени, словно тоскуя о перьях... И тогда остроносый череп тянулся к небу, но выть Костегрыз не умел. Только стучал хвостом в щенячьем восторге, завидев одну из «хозяек».

Дающая Рассвет шагала рядом: дотрагивалась до фонарных столбов, и лампочки гасли, уступая место первым лучам солнца. С ней хорошо было идти и молчать.

О том, что было давно — до Города.

О том, что сейчас — людская река, гремящий среди бетона поток.

О том, что будет, когда мы исчезнем. Многие ушли: для них не осталось места.

— Ты поздно.

— Да. — Одно короткое слово, за которым — холод и страх маленького человека, который не справился бы без меня, в одиночку.

— В который раз?

— В третий.

— Нельзя брать из одного сосуда. Ни ему, ни тебе не принесёт добра.

Наказ Матери.

— Я знаю. — Коротко кивнула. — Помню.

Алый светлячок в непроглядной темноте. Пульсирующий свет в море человеческих эмоций. У каждой грёзы — свой цвет.

Я не должна привязываться.

— Забудь. — Тонкая рука легла на плечо. «Что бы ни случилось — придёт рассвет...»

И сны растают под солнцем.

***

Сенька сидел на лавке, болтая ногами. С кармашка шорт на него смотрело солнце: мама вышила два года назад. Она многое шила на вырост: зачем покупать, когда вот же, своими руками... «Тебе не нравится, Сень?..»

Он хмуро кивал, мол, нравится. Мама ведь старалась. А он маму любил — больше всего на свете. И хотел, чтобы она улыбалась, а не плакала. Но прямо сейчас хотелось оторвать карман с дурацким солнышком и зашвырнуть в ближайшие кусты. Ему скоро девять, а с ним возятся!.. Чуть ли не за руку водят — как маленького — до Центра и обратно. А он сам может. Тётенька-врач с красивым именем Аврора его уже запомнила: улыбалась всякий раз, отчего на щеках у неё появлялись ямочки, и вела Арсения в нужный кабинет.

Он передёрнул лопатками. Сегодня воскресенье. Ни школы, ни больницы. Только жужжащие в кустах сирени шмели и скрип несмазанных качелей. Верный друг Толик гостил у бабушки, поэтому Сенька маялся без дела в ожидании, что выйдет кто-нибудь из соседских ребят... Домой он не спешил: отпросился у мамы до семи. «И чтоб со двора ни ногой!..»

...Дверь подъезда распахнулась, выпустив огромную чёрную тень. Сенька невольно поджал ноги и втянул голову. Этого пса он видел впервые. Как и хозяина, вышедшего следом. Молодой — моложе Сенькиной мамы, — рыжий, бородатый. Волосы собраны в хвост — почти как у девчонок. Клетчатая рубашка небрежно заправлена в джинсы.

— Ну что ты как маленький, иди сюда.

Незнакомец сел на корточки и притянул к себе пса, накинув поводок. Тот мотнул головой, заупрямился было, но понял: при посторонних нужно соблюдать правила. Этикет. Мудрёное слово, которое Сенька выучил не так давно.

— Вот и молодец.

Он потрепал овчарку за ушами и перевёл взгляд на Сеньку, который расправил плечи и теперь деловито рассматривал обоих.

— Это Барбос — знакомься. А я Вит. Мы тут дикари, привыкаем ко всему понемногу. Въехали позавчера в шестьдесят седьмую.

Сенька кивнул. На этаж выше, значит. Он, наверное, был в школе, раз проглядел машину с вещами и не слышал шума, что обычно сопровождает переезд.

— Арсений, — кашлянув, представился в ответ.

Вит протянул широкую ладонь, и Сенька её пожал. Как взрослый взрослому. Улыбнулся. Дружить со старшими непросто, если они не мама и не врачи, но в этот момент он испытал что-то вроде благодарности. И любопытства.

— А почему... Барбос? — спросил, запинаясь. — Он же породистый.

— «Немец» наполовину. А кличку придумал не я. Он мне достался от... другого человека. Хорошего.

Вит улыбнулся как-то грустно.

— Пойдёшь с нами в парк?

— Мне со двора нельзя. Мама ругать будет.

Рыжий поднялся в полный рост, пригладил волосы рукой, задумавшись о чём-то, а потом ободряюще хлопнул Сеньку по плечу, мол, всё понятно. С едва знакомыми дядьками по паркам не ходят.

— Тогда вот что. Заходите с мамой в гости. У нас с Барбосом и чай есть. Не знаю, будет ли вам интересно... Картины покажу.

— Вы художник? — Сенька в изумлении округлил глаза. Живых — в смысле, настоящих — художников он отродясь не видел. Только тех, чьи портреты висели в школьных коридорах.

— Совсем немного.

Новый сосед зашагал через двор, но на углу обернулся и помахал Сеньке рукой.

***

Две загулявшие звезды глядели в форточку. Я сидела на краешке кровати — мальчик держал меня за руку.

— Не уходи, — тихая просьба. — Ты опять уйдёшь.

— Мне надо. — Голос, умевший ловить и повторять человеческие интонации, звучал мягко. Убаюкивал. — Я должна.

— Зачем?

— Скоро утро.

— Как в сказке... — Он повернулся на бок, разглядывая из-под ресниц. — Кто ты?

Та, что крадёт сны. Ходит по ночному Городу и ищет огоньки. Кошмары полыхают оттенками красного — от алого до багрового. Детские сны должны светиться голубым или золотисто-белым, как утренние облака, — чувством полёта и радости.

Я не знала, что сказать. Имена людей редко отражают суть.

— Рада. Забираю плохие сны.

— А я Сенька. Арсений.

Назвал оба имени и даже не задумался... Ребёнок.

Я покачала головой. Зря он проснулся и увидел меня здесь. Мне с людьми не разговаривать — чужая им. Окно, куст сирени, жёлтое на синем — всё это ничего не значило. Не должно.

— Засыпай.

— А собаки видят сны?

Я растерялась. Костегрыз — видел. Но он не обычная собака. Земля щедро делилась тем, что знала: в костях жила память.

— К собакам я не прихожу.

— Жаль. У нашего соседа есть Барбос, он хороший... а ещё... художник... — Шёпот становился тише, пока не сменился сопением.

Я нахмурилась. Стряхнула с края постели оставшихся «паучков». Настырные.

«В который раз?» — долетело эхом. Я нарушила правило.

И зачем?..

***

— Она красивая.

Сенька отказался от конфет и только осторожно потягивал чай из большой хозяйской кружки. С утра ему было плохо, а теперь полегчало, и мама, познакомившаяся с Витом на прошлой неделе, отпустила сына в гости. Это был третий по счёту визит.

В школу Сенька не ходил последнюю неделю: так, глядишь, и каникулы наступят. Врачи улыбались по-другому, а мама искала лекарство. Хорошее. Дорогое. Сенька только пожимал плечами, отпуская: он с пяти лет не боялся оставаться один. А теперь у него была компания.

Барбос дремал, вытянувшись у порога. Вит стоял перед мольбертом. Один карандаш держал в зубах, а вторым делал набросок.

«Так? А глаза какие?.. Нос чуть тоньше?.. А губы?»

Сенька поначалу терялся и пожимал плечами. Не умел объяснять по-взрослому — как надо. Для него Рада была просто... красивая. Как та девочка из фильма про лабиринт, который он смотрел недавно с мамой. Если бы Сенька был постарше, он бы, наверное, влюбился...

— Так, дружище... — Вит почесал затылок и отбросил очередной лист бумаги. Несколько портретов лежали на полу, и ни один из них не был Радой. — Ещё чаю?

Сенька вздохнул. Покачал головой. Он думал, что старший друг ему вовсе не поверит — про ту, что крадёт плохие сны. А когда радость от того, что сумел поделиться, улеглась, Сенька понял, что в полумраке почти не разглядел лица. То, что запомнилось, было расплывчатым, нечётким...

Интересно, она могла забирать только сны?..

***

Приход ночи ощущался иначе — как первая нота знакомой мелодии, которую каждый раз пели новые голоса. Я вслушивалась в них — вглядывалась в темноту и шагала по нагретым за день крышам, вдыхая аромат дыма и весенних цветов. Огоньки дрожали за тюлевыми занавесками: балконы распахнуты настежь. «Входи».

Чужие тропы, объятия, костры, разбитые чашки и хороводы; белые платья, алые розы, скользкие черви и призраки в платяном шкафу... Я могла бы написать поэму о грёзах, если бы умела писать стихи. Вместо этого я просто забирала их. Такова моя суть. Для этого я есть.

...Знакомое окно.

Нет, шагаю дальше. Босыми пятками по перилам балкона. Тихий предупреждающий рык. «Барбос... он хороший». Чёрная шерсть на ощупь гладкая. Тёплая.

Человек спал на спине. Острые линии носа и скул, рыжие волосы, веснушки на плечах... Он был здоров, в отличие от мальчика, но огонёк тревожно метался. Цвета пламени, он то вспыхивал, то затухал. От алого — к чёрному. От страсти — к горечи... Я потянулась вперёд, чтобы впитать чужую боль, но верный страж встал на пути. В умных глазах читалось предостережение: «Тебя пустили за порог, но сны хозяина не трогай».

Не знаю, что заставило меня остановиться у окна. Любопытство — слишком человеческая черта. Маленький Арсений сказал «художник». У художников — особые сны. И их воплощения.

С холстов на меня смотрела... не я, конечно. Другая. Чем-то отдалённо похожая, но всё же человек.

— Ты Рада? — Он приподнялся на локте.

Я вскинула голову. Долгий взгляд. Кивок.

— И я рад, — сонно улыбнулся, — тебя встретить.

***

Мы сидели на крыше пятиэтажного дома. По проспекту неслись автомобили; сирень отцвела. Небо на картинах Вита было почти таким же, как сверху. Только брызги звёзд упали иначе.

— Вон там ещё одна. — Он сощурился, указав на просвет между плоскими крышами.

— У неё есть имя?

— Будет.

Ладонь Вита коснулась моего плеча. Мне нравилось, как он улыбался — даже когда я не видела.

Мы помолчали. Я не стала говорить о том, что звёзды в конце концов гаснут. С именами или без. Пусть не сразу — спустя короткую вечность.

— Не уходи. — Он поймал меня за руку, тонкую, почти прозрачную в лунном свете. Сохранять человеческую форму становилось всё труднее.

— Мне пора. Солнце скоро встанет.

— А если я усну днём... ты придёшь?

Я оглянулась.

— Попробуй.

Мы оба знали: я никогда не увижу его снов. Там жила она — та, что с портретов.

***

— Как ты, дружище?

Вместо Рады на краю постели сидел Вит, и Сенька, открыв глаза, понял, что проспал до обеда. Горячие солнечные лучи рисовали квадраты на полу спальни, у открытого настежь окна.

Он с трудом поднял руку, чтобы пожать крепкую взрослую ладонь. Закашлялся. Едва не отвернулся к стене, позорно укутавшись в одеяло, но всё же заставил себя улыбнуться.

— Нормально.

На тумбочке у кровати лежали яблоки и связка бананов, но Сенька не ел уже два дня. Только запивал водой таблетки. Мама договорилась с врачами, чтобы Сеньку перевезли в больницу, но он не хотел. Лучше здесь...

— Почему она не приходит? — спросил тихо, но Вит услышал. Отвёл глаза.

Сенька не маленький, он понимал. С Витом, наверное, интереснее дружить. Он не прятался под одеялом, как трус... Подбородок задрожал, и Сенька, часто моргая, уставился в потолок. Тот ухмылялся трещиной, через которую полз паучок.

— Она приходит, Сень. — Голос был глухим, далёким. — Но ты не просыпаешься, как раньше.

***

В сердце парка не горели фонари. Оно билось не на перекрестье аллей, а у границы с лесополосой, где заканчивался Город и начинался Мир за пределами. Здесь росла Берёза — первая из всех. Крылатые дети слетались с окраин, бескрылые — приходили к Матери за советом.

Дающая Рассвет проводила меня: махнула рукой в лиловых сумерках. Костегрыз улёгся у корней старого дерева. Я коснулась ствола: узловатого, лишённого девичьей стройности, изъеденного жуками за долгие годы и всё же прекрасного.

«Здравствуй».

«Входи».

Я закрыла глаза, а когда открыла — Мир-за-Городом изменился. Стояла тишина. Ни воя сирен, ни шума оживлённых улиц, с которыми я научилась жить. Мы все привыкли существовать в лабиринте из стекла и бетона, который менял нас год за годом. Мы были прежде и будем после, но уже другие. Память сотрётся — останется суть.

И суть моя, лишённая формы, нашла успокоение в материнских руках. Сделав шаг вперёд, я почувствовала, как дрожь пробежала по телу. На время я перестала быть.

Она не спрашивала. Не хотела знать, почему. Или уже знала.

Я обняла её, ощутив прикосновение души.

«Ты — больше, чем ты думаешь».

«Я... не могу вспомнить».

«Засыпай».

Звёзды, сирень, холсты и веснушки, синий и белый, жёлтые солнца... Впервые я не крала, а дарила сновидения.

Цветной калейдоскоп вращался быстрее; стены многоэтажек обращались в пыль, огоньки спящих опускались к земле, и я брала их — как когда-то давно, — нанизывая бусины на нитку времени. Шагала от дома к дому — через половину земли, от гор до самого моря, — забирая у людей кошмары и хвори. Чудовищ разума, что поселяются в теле. Мы пели с ними на разные голоса, и моя песня звучала дольше.

«Спасибо».

Я потянулась к материнским ладоням, принимая тепло. Нет на свете большей любви, чем та, которую испытывает мать к своим детям.

Как нет и строже наказаний.

«Последний раз?..»

«Иди».

Над Городом вставало солнце.

***

— Ты пришла... — прошептал мальчик. Я забыла его имя.

Белое одеяло, белые стены. Холод среди лета.

— Закрой глаза.

Он послушно опустил ресницы. Хотел податься навстречу, но не смог поднять голову. Паутина грёз оплетала изнутри: я упрямо срывала её, как гнойную корку, под которой зарозовеет новая кожа, если вычистить рану, убрать заразу целиком... Огонёк едва теплился. Я беззвучно пела.

Мама, Барбос, тётя Аврора ... горечь таблеток, краски, окно... Я вытягивала нити, сама превращаясь в веретено, всё быстрее и быстрее...

«Не уходи». Голос художника пробился сквозь темноту. Я улыбнулась.

Даже звёзды когда-нибудь гаснут.

Их на небе — миллион.

***

Они сидели на крыше, подстелив старый плед. На козырьке ворковали голуби. Завтра наступит осень.

Вит перебирал тюбики с акварелью, Сенька — любовался закатной полосой. Очередная ночь пройдёт, и, проснувшись до рассвета, они никого не увидят.

— Что скажешь?..

— Она.

Сенька радостно улыбнулся, разглядывая законченный портрет, на который ушло много дней. На нём и впрямь была Рада. Та, что забирала сны.

...и не только.

14 апреля 2021

Плакун-трава

Араз торопится. Бежит через подлесок. По бедру бьют самодельные ножны с отцовским канжаром. Звенит над ухом ветер. Бушуют позади облачные великаны, швыряют огненные стрелы, гремят, на что-то гневаясь. Мальчику страшно: не за себя — за отца, что остался в юрте. Он так и не очнулся, когда Араз уходил, взяв с собой поясную сумку да волчий оберег по наказу тётки Шамай — от зверей и злых духов.

«По третьей тропе и до шестого порога». Тёткин голос — хриплый, как у старой вороны, — настигает его призрачным эхом, и Араз мчится быстрее — туда, где берёт своё начало огненная река, Жалын-Су. Там, вдоль берега, в лесном сумраке, растёт чудесный цветок с острыми листьями и рдяными лепестками. Он должен сорвать его и принести до рассвета.

Он должен успеть до зари.

***

— Мне больно.

— Я знаю. Потерпи.

Отец садится подле него на корточки: промывает водой из фляги колотую рану на ступне, прикладывает лист подорожника. Улыбается широкой улыбкой, от которой на щеках трескается кожа, как земля в пустыне, и расцветает сетью глубоких морщинок. Всё хорошо. Всё пройдёт.

За эту улыбку Горгуда любят в ауле, но больше всех — десятилетний Араз, единственный сын, оставшийся от красавицы Айны. Ещё два года минует, прежде чем он поднимется по охотничьей тропе, чтобы одолеть свой страх и стать мужчиной, а пока...

Он встаёт с насиженного пня, отряхивая штаны. Устраивает ногу поудобнее в хлябающем башмаке.

— Погляди туда.

— Что?

Отец указывает наземь, но не под ноги, а дальше. На ковре из тёмного мха алеют капли ягод.

— Недолго осталось. К темноте вернёмся домой.

Араз кивает. Раз сказал — значит, вернутся.

***

В темноте обитают демоны, Араз это знает. От зловредных шимуранов, способных увести с тропы, до лесного хозяина сорела, чья макушка выше древесных крон, когти острее клинка, а под копытами дрожит земля. Его жёны албасты поджидают в глубоких оврагах, чтобы выпить кровь усталого путника, а уродливые жезтырнак — растерзать медными клювами.

Араз считает тропинки от Большой дороги, что ведёт к аулу. Сколько раз он ходил по ней с отцом, но никогда один... Вот и третий поворот. Шум реки, несущей свои воды с гор, достигает слуха. Теперь только вверх, до шестого каменного уступа — в сгущающихся сумерках.

Продираясь сквозь колючий кустарник, он слышит перезвон колокольчиков. Плохо дело. В темноте он словно маячок для тех, кто питается кровью и душами. Сам Араз не видел ни маяков, спящих на берегу, ни моря. Слышал от старого Муги, что исходил всю степь вдоль и поперёк, а прошлой весной гостил у них, прежде чем двинуться на север... Легко молвить тому, кто всю жизнь проводит в пути — из города в город, от селения к селению. А если на месте одном долго сидеть — отвага нужна. Чтобы за порог и в ночь.

Запинаясь на бегу, Араз теряет башмак и летит вперёд, едва не вспахивая носом землю. Успевает перекатиться, больно ударившись плечом. На шее остаются глубокие борозды царапин. Рвётся сплетённый из нитей ремешок — и нет оберега... Что теперь будет?

Араз в страхе шарит по земле. Мокрые от росы пальцы дрожат. Грудь распирает, в горле горит, он захлёбывается воздухом, жадно глотая его, как воду.

В траве находится башмак, а волчий лик, отлитый из железа, пропадает бесследно. Нет его. Надежда тает следом, как багровые языки пламени в затухающих углях. Никто не улыбнётся, как в прошлый раз, и не поможет ему встать.

Араз поднимает взгляд. Туда, где еловые лапы плывут и качаются, перетекая в маревое небо. Слёзы поступают не столько от боли — пустяковой, если подумать, — сколько от обиды. Он почти добрался до места!..

***

— Мне страшно.

— Знаю. Я рядом.

Отцовская рука ложится на плечо.

Небо на западе не просто тёмное — будто залитое смолой. Опускаясь всё ниже, льнёт к верхушкам сосен, дышит тяжело.

Как и Араз, запыхавшийся от быстрой ходьбы. Нелегко поспевать за широкими шагами взрослых. Куда ни кинь — безтропье. Ни просвета, ни обещанной реки, только гул надвигающейся грозы и шёпот крон над головой.

«К темноте вернёмся домой».

Он так радовался, уходя из аула ранним утром — навстречу неизведанному пути, в котором всегда кроется приключение. Стоило оглянуться в последний раз, как лес обступил, крепко обнял — не отпустит. Решил идти — иди до конца.

Как и любой десятилетий мальчишка, Араз мечтал однажды стать героем — подобно бесстрашным батырам из сказок, которым по плечу любые испытания. Они побеждают чудовищ и великанов и женятся на принцессах в далёких краях. Араз верил, что у него всё впереди. Жёлтая степь и синие горы, подвиги и даже любовь. Такая же сильная, какая была у отца с матерью. Он так и не женился второй раз, храня на груди амулет в виде птичьего пёрышка. Когда отец касался его пальцами, жёсткое лицо светлело, и это было красноречивее слов.

Порой Араз думает, что отдал бы всё, чтобы её вернуть. А потом вспоминает, что мальчишке нечего предложить небу взамен...

Первые тяжёлые капли падают на макушку. Грохочет совсем рядом — будто мир надвое раскалывается. Душа рвётся не то бежать дальше, не то припасть к земле и заползти юркой ящерицей под ближайший камень, укрыться от бури.

— Не бойся.

Отец не улыбается, как прежде. Он упрямо шагает вперёд, ныряя под колючие ветки и подхватывая Араза на крутом спуске. Лента реки всё же показывается впереди: катит неспешно свои воды. По скользким камням — на тот берег.

***

Воды реки смывают кровь. Поток Жалын-Су отнюдь не кажется огненным. Араз дрожит от ледяного прикосновения и покрывается мурашками вдоль хребта. Капли бегут за шиворот. В башмаках хлюпает, но он продолжает идти, минуя второй порог. Оскальзываясь на камнях, упорно ловя равновесие, то и дело оборачиваясь на тихую песню колокольчиков.

За ним следуют по пятам.

Знать бы, кто. А хотя... толку-то? Всё равно не вспомнит наизусть те заговоры, которые знала тётка Шамай. Обычными словами — криками, мольбами, угрозами — нечисть не пронять.

Без оберега он всё равно что голый — беззащитный как младенец, только что появившийся на свет. Здесь, в лесу, свои законы. Он всего лишь непрошеный гость, явившийся с умыслом заполучить плакун-траву, цветущую при свете луны. Да и самой луны на небе не видать: скрылась за вуалью туч, что та принцесса-красавица, и глаз не кажет.

А колокольчики всё ближе, и хруст веток заставляет Араза вздрагивать. После падения он не решается бежать: так и шею свернуть немудрено, а мёртвый он отцу не поможет.

Взбираясь на поросший мхом валун, он прикрывает на миг глаза. Считает. Ещё три «ступеньки».

— Араз-ул... А-аз... Ул... — стонет позади чей-то голос. Мягкий. Женский. Такая тоска в нём разлита, что сердце будто в кулаке сдавливают.

«Не оборачивайся».

Хватаясь за корни выворотня, Араз поднимается на следующий порог. И ещё одно усилие. Он мог бы уйти дальше от каменистого берега, глубже в чащу, но слишком боится потерять из виду Жалын-Су. Заблудится — не вернётся.

— Араз!.. — громче и ближе. Требовательно и почти сразу же срываясь на плач. — А-аз...

На смену колокольчикам приходит тихий скрежет. Пощёлкивание и визг металла, похожий на песню кинжальных лезвий.

Сердце гулко бьётся. Араз смахивает пот со лба тыльной стороной ладони. Воротник липкий от сочащейся крови. Она чует его — жезтырнак. Медный Коготь.

Пальцы сжимаются на рукояти канжара.

***

— Не тот воин, кто умеет убивать, — произносит отец, качая головой, — а тот, кто защищает слабых. Пробуй ещё.

Араз замахивается, но нож летит мимо цели. Падает в траву. Снова. Мальчик хмурится, стискивая зубы, — злится на себя.

— Всего и сразу не бывает. Злая рука дрогнет — добрую направят боги.

Ему требуется время, чтобы понять, каково это. Почувствовать если не доброту, то хотя бы спокойствие внутри себя.

И поднять нож...

***

Кроме страха ничего не остаётся. Шаг в темноту... и ещё... Мокро. Скользко. Холодно. Судорожный вдох... и выдох. Пятый по счёту порог остаётся позади.

Тишина. Плеск воды и кровь, стучащая в висках, — больше ничего.

Неужели ушла? Оставила добычу?.. В столь щедрое благословение трудно поверить. Араз просто шагает вперёд, почти не чувствуя ног. Капли — вода или кровь, уже не имеет значения — текут по лицу, и он вспоминает, как минувшей ночью смывал гной и пот с подрагивающих век; как отец натужно кашлял и метался в лихорадке под толстым овечьим одеялом. Как тётка Шамай накричала на него и выставила вон за то, что делал всё неправильно...

Пальцы левой руки сжимаются в кулак. Араз обернётся до зари, как обещал.

Он всё сделает правильно.

— Ара-аз?..

Она сидит на камне. Нагая, с бледной до синевы кожей и неестественно длинными руками. Свет луны, вышедшей из-за туч, серебрит длинные густые волосы. Вся её фигура, хрупкая и угловатая, кажется, состоит из одних острых линий. Из туго натянутых жил и костей.

Но страшнее всего — когти на тонких пальцах, от скрежета которых разом пересыхает во рту и становится трудно дышать. Острые и загнутые, как у птицы, — такими можно выпотрошить человека вмиг, словно овцу.

Араз отступает, нащупывая ногой устойчивый камень, чтобы не упасть. За спиной у жезтырнак он видит пунцовые края лепестков с застывшими на них «слезами».

— Аа-раз, — старательно выговаривает она и склоняет голову набок. Улыбается синюшными губами. Женское лицо — почти красивое, несмотря на худобу, — выворачивается наизнанку, и на месте рта появляется клюв. Араз как заворожённый наблюдает за рваными движениями женщины-птицы — за алыми кусками плоти, которые та стряхивает, избавляясь от человеческой кожи, и издаёт протяжный вопль, полный знакомой тоски и жажды.

Щёлк!

Он успевает отскочить в сторону, чудом избежав когтей, но следующим прыжком чудовище сбивает его с ног. Араз кричит: клюв впивается в плечо, и невероятная боль прошивает руку, заставляя пальцы разжаться, выпустить отцовский клинок.

Кроме страха остаётся злость. Всё не должно закончиться вот так. Он должен поступить правильно... Должен вернуться.

— Алысу, — хрипит он, решая испробовать последнее средство.

Костяная птица замирает. Налитые кровью глаза глядят на добычу.

«Что ты можешь дать?»

***

— Одни охотятся за плотью, другие — за душами. — Тётка Шамай разделывает пойманного на охоте кролика: уверенно орудует ножом, и пятна свежей крови подсыхают на солнце. — У некоторых можно выиграть: они любят загадывать загадки — видать, со скуки. А с некоторыми можно договориться, если предложить обмен. Алысу. Священный ритуал. Даже для них.

— И что им можно предложить? — Маленький Араз сидит на деревянной колоде, вяжет ожерелье из кроличьих косточек.

Шамай усмехается.

— Самое дорогое, что у тебя есть.

***

«Откуда мне знать, что ты вернёшься?»

— Даю слово, — он с трудом произносит, по-прежнему лёжа на холодной земле.

«Слова ненадёжны, маленький Ара-аз».

Женщина-птица не говорит вслух, но скрипучий голос её звучит в голове. Когти лежат на груди, так близко от горла, что мальчик боится шевельнуться.

— Чего ты хочешь?

«Оставь мне глаза».

Её медный клюв щёлкает в предвкушении.

— Тогда я не увижу дороги.

«Оставь мне язык».

— Я не смогу попрощаться с отцом.

«Оставь мне руку, и я смогу насытиться».

Помедлив, Араз кивает. На какое-то время он теряет сознание от боли. Мерный шум реки и холод, охватывающий тело. Кровь и вода. Земля и небо...

Он встаёт, пошатываясь. Прижимает к груди безобразную культю. Поднимает взгляд. Жезтырнак сидит на камне в женском обличии, облизывает острым языком алые губы. Араз делает шаг, затем ещё один. Протягивает ладонь, срывает стебли плакун-травы. Обжигающие «слёзы» бегут по коже. Он прикладывает цветок к кровоточащей ране и чувствует, как сила, неведомая ему прежде, пробегает по телу. На смену боли приходит спокойствие.

«Злая рука дрогнет — добрую направят боги».

Аразу требуется один удар сердца, чтобы поднять канжар и направить его прямо в цель. На этот раз он не промахнётся.

***

— Выпей всё.

— Не могу больше. — Отец отставляет кесе в сторону, вытирая усы. Жмурится на солнце. Щёки его уже не землисто-серые. Живые. И кашляет реже.

— Шамай будет ругаться, сам знаешь.

Араз садится рядом. Левая культя висит на перевязи. Не болит, только чешется, и пальцы тянет сжать по старой привычке. Тётка сказала, пройдёт. А больше ничего не сказала. Только глядела страшными глазами, когда Араз вернулся с добычей. Поняла.

Он сделал что смог. Отец выздоровеет, а впереди — ещё целая жизнь. Подвиги, далёкие края и принцессы. Жёлтая степь и синие горы. И любовь.

Самое дорогое, что у него есть.

Ун-таме

Сокровище глядело на Ли-Ту выпуклым глазом. Иероглифы, ползущие вдоль борта, заставляли девочку хмуриться: в свои неполные пятнадцать она не умела ни читать, ни писать. Только бросать слова через рот, пережёвывая фразы на двух наречиях, как горячую кашу по утрам — поспешно, глотая окончания и съедая половину гласных. Она не слишком заботилась о правильном произношении: здесь, на Рубеже Мадран, никто не поправлял её, когда Ли-Ту ошибалась. Некому было слушать истории, которые она сочиняла, глядя на небесную пыль.

С тихим шипением пасть сокровища открылась. Вместе с клубами дыма из неё выбрался человек. Ли-Ту такого раньше не видела. Обычный мусор, падавший с неба, был пустым: среди остовов крылатых «стрекоз» и деталей навигационных спутников она искала то, что может оказаться полезным. Иногда находились певчие датчики или змеиные кольца кабелей. Человек — впервые.

У него была тёмная кожа и глаза цвета песка — не золочёного солнцем, а мокрого, покрытого водорослями, как на дне озера, к которому водил её Си-Фо, когда Ли-Ту исполнилось семь. Если она, выросшая в Великой пустыне, и разбиралась в чём-то, так это в оттенках песка.

Застонав, человек попытался встать на ноги и упал; на сером комбинезоне расплывалось пятно. Большими ладонями он держался за металлический штырь, застрявший в левом бедре. Липкие пальцы соскальзывали с резьбы.

Ли-Ту, не двигаясь с места, смотрела человеку в лицо.

На его лбу было выжжено клеймо.

— Ты с «Антея».

Не вопрос. Утверждение.

Орбитальная станция-тюрьма была чем-то вроде сказки. Страшной легенды. С неё не возвращались. После Эльханонского мятежа туда отправили всех зачинщиков — на пожизненный срок. С тех пор местные рассказывали о взрыве, эпидемии... и призраках. Столько версий одной истории она больше нигде не слышала. Хотя... Ли-Ту не то чтобы стремилась покинуть Рубеж.

«Гость в дом, а благодать в доме», — говорил учитель Си-Фо. Он везде успел побывать за свою долгую жизнь, а умер всё равно на берегу священного озера в оазисе Кифра.

Жаль, что Ли-Ту сейчас одна. На песке перед ней распластан беглый каторжник. Лучше бы она просто разобрала сокровище и оставила себе красивый «глаз». Как зеркало. Любовалась бы по утрам на отражённый свет зари...

— Ты кто? — Он с трудом разомкнул губы.

— Ли-Ту. А ты? — произнесла на южном наречии, подстраиваясь под чужой говор.

— Дессел.

— Ты умираешь, Дессел.

Он усмехнулся. Кашель рвался из груди охрипшей птицей.

Ли-Ту присела на корточки, протянула ему флягу: вода в пустыне — всё равно что золото, и сейчас она отдавала дневной запас. Глаза цвета песка глянули на неё с недоверием, но жажда оказалась сильнее: припав к горлышку, Дессел сделал три больших глотка. Дёрнулся кадык, и капли покатились по угольно-чёрной бороде. Он сплюнул кровь на песок.

— Ты можешь... помочь? — Он проговаривал слова с усилием. — Эльханон...

Палец указал в сторону горного хребта у горизонта.

— До Эльханона полдня пути.

Дессел застонал, привалившись плечом к боку капсулы. Явно надеялся, что они с сокровищем упали ближе.

Ли-Ту могла помочь. Она знала, как врачевать подобные раны: Си-Фо научил. Другой вопрос, стоило ли.

— За что тебя на «Антей»?

— За просто так.

Она рывком вскочила на ноги. Нахмурилась и забрала пустую флягу.

— Так не бывает!

— Хочешь правду? Убил трёх офицеров Протектората. Жаль... что только трёх.

Значит, не ошиблась: действительно мятежник.

— Прошло восемь лет, всё давно закончилось.

— Не для меня. Не для Ниры... — Дессел опять закашлялся.

Жена? Или сестра? А может, и дочь. Наверняка погибла во время подавления бунта. Месть — вот что двигало этим наполовину мёртвым человеком.

— Ты спасся, чтобы убивать? Сколько?.. — Ли-Ту пыталась понять. Учитель говорил, что каждая жизнь — светлячок в холодном космосе.

— Сколько придётся.

— Зачем мне тебе помогать?

Он качнул головой. И закрыл глаза.

Развернувшись, Ли-Ту зашагала прочь.

В Убежище она первым делом достала заплечную сумку, которую использовала для переноса мелочей, когда шла торговать в Рубежные селения — менять железки на еду. Поколебавшись, уложила на дно вторую флягу и несколько пузырьков: с мазью и настоем из песчаной кислицы. Добавила верную «искорку» — карманную горелку, приспособленную для бытовых нужд. Задержалась на пороге.

Вернулась. Сняла с изголовья кровати два пёрышка, перевязанных красным шнурком. От неё не убудет. Память о Си-Фо заключалась в другом.

— Дальше сам.

Взгляд Дессела был затуманен болью. К той поре, когда она вернулась, штырь лежал на песке. На счастье каторжника, главный кровоток оказался не затронут. С остальным справилась.

— Возьми. — Ли-Ту вложила склянку в широкую ладонь. Отвар почти насильно влила ему в глотку. Если встанет на ноги и доберётся до хребта — значит, верен путь. Кто она такая, чтобы спорить?

— И это тоже.

Он непонимающе смотрел на самодельный оберег.

— Перья белых грифов. Мой наставник считал их священными. Говорил, если потеряешься — они укажут дорогу.

Не ей решать, что будет дальше.

Пути бывают разные. Не только ногами по земле.

Когда Ли-Ту уходила, он её окликнул. В глазах цвета песка читалось смятение.

— За что?

«За то, что дышишь». Дословный перевод с северного наречия.

Учитель верил, что людей нужно благодарить за дыхание. За то, что они ещё рядом.

— Ун-таме́, — сказала она напоследок.

За просто так.