О Хозяине подпечном

Глава 1

О хозяине подпечном

Нить нынче меж пальцев бежит теплая, мягкая, да только с узелками. Пахнет от неё парным молоком, печной золой да сушеным яблоком. Веретено крутится ровно, успокаивающе — ш-шурх, ш-шурх. Бросит Пряха в огонь веточку полыни, чтоб чужой глаз не подглядывал, да горстку ржаного зерна — Хозяину нашему на угощение.

Городские-то нынче как живут? В коробках бетонных, друг у дружки на головах. Для них дом — это просто стены да крыша, чтобы от дождя спрятаться. Купили квартиру, обои поклеили, мебель из магазина завезли — и думают, что хозяева. Невдомек им, бестолковым, что у каждого дома душа есть. И душа эта, дух домовой, внимания требует да уважения.

Вот ты вспоминаешь свою бабку суеверную. Думаешь, сказки всё это, темнота деревенская? А бабки старые, они не в университетах учились, они землю нутром чуяли. Знает такой человек: коли в избе вещи сами собой ходить начали, коли ложки пропадают, а скотина во дворе места себе не находит — это не ветер шалит. Это Суседко, Дедушка-домовой гневаться изволит.

Слушайте же, как эту былицу надобно понимать, коли на язык изнанки её перевести.

***

Жила-была в одной деревне бабка. Крепкая, строгая, из тех, что дом в кулаке держат. И повадился кто-то в избе по ночам безобразить. То клубок пряжи под половицы загонит, то сапоги местами поменяет, а то и вовсе — корова-кормилица Зорька доиться перестала. Стоит в хлеву, глазами дико вращает, мычит жалобно, а вымя каменное. Утром глядь — а хвост у коровы в тугие, нераспутываемые косицы заплетен. Репьи накручены так, что только ножницами резать.

Поняла бабка: не вор это людской, не завистник. Это Хозяин подпечный бунтует. То ли кашу ему с вечера не оставили, то ли слово бранное в красном углу сказали — обиделся Дедушка.

А с домовым, с ним ведь ни с ружьем, ни с топором не сладишь. Пошла бабка за околицу, к ведунье местной, что травы знала да с духами уговор имела. Принесла ей десяток яиц да платок шерстяной, про беду свою сказывает.

Ведунья выслушала, глаза прищурила и говорит:

— Распустился твой Хозяин. Забыл, кто в доме живой большак, а кто незримый помощник. Молитвами да крестами ты его не выгонишь, он тут до тебя жил, он тут и после тебя останется. С ним по-иному надо — силу показать да слово твердое взять. Как ночь на двор падет да все уснут, встань у окна, что на хлев смотрит. Они, нежить домашняя, по ночам любят во дворе гулять, лунным светом умываться да скотине гривы путать. Как завидишь его — выходи. И крикни властно: «Отдай мое, да скотину не трожь!». Он от дерзости такой оробеет и деру даст. А ты не зевай. Бросайся за ним, хватай голыми руками и держи. Держи намертво, покуда он тебе слова не даст, что пакостить перестанет.

Страшно бабке. Одно дело — в избе убираться, а другое — с самой хтонью домашней врукопашную сойтись. Да только корову жалко, да и порядок в доме вернуть надобно.

Дождалась она глухой ночи. Изба спит, только сверчок за печкой цвиркает. Встала бабка у окна. Смотрит во двор. Луна полная, снег серебрит. И видит она: у хлева тень копошится. Не собака, не кот. Что-то лохматое, круглое, ровно стог сена осел, и руки длинные, тонкие, хвост Зорькин перебирают.

Скрипнула дверь. Вышла бабка на мороз в одном тулупчике накинутом. Шла она во двор, а губы сами шептали старую, крепкую молитву ангелу-хранителю — ту самую, что её собственная бабка в детстве долгими зимними вечерами разучивала. Молитва та не отгоняла Хозяина, нет, она бабке стержень давала, волю ковала, чтоб колени не дрожали да руки от первобытного страха не разжались.

Подошла она поближе да как рявкнет во весь голос:

— А ну, отдай мои вещи, нежить лохматая, и корову не трожь! Мой это двор!

Тень дернулась. Глаза во тьме блеснули желтым, кошачьим огнем. Испугался Суседко человечьей смелости, взвизгнул тонко, как заяц подстреленный, и кинулся бежать к подполу.

Да бабка проворнее оказалась. Прыгнула она коршуном, растопырила руки и схватила то, что в снег метнулось.

Вдарило в нос запахом старой пыли, мышиного помета и прелой шерсти. Под руками забилось, закрутилось что-то тяжелое, неимоверно сильное, всё покрытое густым, жестким волосом. Оно рычало, извивалось, норовило укусить, форму меняло — то как мешок с картошкой тяжелело, то как угорь выскальзывало.

Но бабка вцепилась намертво. Пальцы в шерсть зарыла, к груди прижала, зубы стиснула. Молитву старую про себя твердит, а вслух кричит:

— Не пущу! Слово давай! Давай слово, что порядок блюсти будешь!

Бился домовой, бился, да понял, что бабья хватка, от земли идущая, крепче железа будет. Обмяк он вдруг. Тяжело так, по-стариковски вздохнул. И раздался в голове у бабки голос — скрипучий, как несмазанная дверная петля:

— Отпусти, хозяйка. Твоя взяла. Не трону корову. И добро верну. Пусти под печь...

Разжала бабка руки. Тень метнулась в щель под завалинку и сгинула. Только клочок жесткой, серой шерсти на снегу остался да запах пыли.

Наутро проснулась бабка. Смотрит — а на столе пропавшие чугунные ложки лежат аккуратной стопкой. На сундуке — сапоги потерянные стоят, вычищенные. Пошла в хлев — Зорька стоит спокойная, жует сено мерно, а в вымени молока полно, хоть залейся.

С той поры в доме мир настал. А бабка первого числа каждого месяца не забывала блюдечко с молоком да горбушку хлеба с солью за печку ставить. Уговор — он ведь дороже денег.

***

Пряха обрывает теплую нить и кладет веретено.

Вот так-то. Это вам не кино заморское смотреть про призраков. Наша, домашняя хтонь — она справедливая. Она порядок любит. Если ты в своем доме хозяин, если в тебе дух крепок да память о корнях есть — никакой бес тебе не страшен. А коли ты сам в своем доме гость беспамятный — так не обессудь, если однажды твои ботинки сами собой за порог уйдут.