Ныряльщики

Глава 1

Я выходила из сна как учили – падала, прыгала под машину, всплывала или, что было чаще, выпрыгивала из окна высокого этажа. Важно было испугаться, чтобы тебя выкинуло обратно. Но в этот раз окон не было, воды тоже и с машинами была проблема. Мы катались на карусели вместе с моей подопечной, рыжими клоунами, ожившими Барби и большими пушистыми котятами. Полинка хохотала, дурачилась, лошадка под ней ожила, и мы скакали по кругу, как игрушечная дикая охота. Я вцепилась в рог единорога, стучащего копытцами за лошадкой Полинки, и он закричал моим голосом:

– Полинка, пойдем со мной, тебя мама ждет!

Детский смех прервался, девочка обернулась, и я увидела страх в ее больших карих глазах. Она пришпорила свою лошадку и помчалась от меня по карусельному кругу. Единорог стал на дыбы, я сорвалась, испугалась, что сломаю шею, и вылетела из сна.

Рядом с передвижной кроватью, на которой лежала я, стоял Сан Саныч – наш руководитель, а возле кровати Полинки – ее мать, строгая брюнетка с идеально гладким балетным узлом волос, переводящая гневный взгляд с дочери на меня, с меня на Сан Саныча.

– Ну, почему она не очнулась?! Она же полностью здорова!

До этого я не слышала голос матери Полины, а сейчас пазл сложился – ребенок ее боялся.

Обычно мир людей, потерявшихся в коме, серый и безрадостный. Они заблудились и не могут найти выход. Я и мои коллеги находили их, приводили обратно и рассказывали как вернуться. Так было у всех ныряльщиков в сон. Полинка исключение. Ее мир – яркий аттракцион, и уходить из него она не собиралась. Она пряталась в нем от матери.

– Не всегда получается с первого раза, – считал Сан Саныч мой пульс, хотя все данные есть на экране, – иногда может понадобиться много попыток…

– Это уже третья попытка. Маленькая девочка не могла далеко убежать от своего тела, если все, что вы говорите, правда, – мама Полины развернулась и противно уцокала каблуками, оставив после себя шлейф дорогих духов.

– Ты ее не нашла? – Сан Саныч снимал с меня датчики.

– Нашла, – я села на кровати. Погружаться пришлось очень глубоко, я долго искала нашу подопечную, и сейчас перед глазами видела размытую картинку, словно меня саму вывели из комы. – Она не потерялась, она прячется. Когда единорог сказал, что ее ждет мама, то она убежала от нас.

– Все ясно. Я позвоню отцу.

Наш институт приводил обратно потеряшек. Пока сама с этим не столкнулась, отключившись во время автокатастрофы, не знала, что куча людей лежит в коме, а кроме них были еще те, кого сморил летаргический сон. Я очнулась тогда сама, приведя с собой соседку по палате. Это оценили, оформили меня в Институт Мозга лаборантом к профессору Горелову и даже платили зарплату. Я научилась нырять в сон под гипнозом Горелова, искать потеряшек и приводить их обратно. Обычно сознание спящего болтается с ним рядом, и по возвращению такой человек рассказывает, что он видел и слышал все, что происходило с его телом. Но бывает, что душа ищет приключений, или она потерялась, не успела за телом, которое забрали с места аварии, тогда надо будет эту душу, или, как говорит Сан Саныч, сознание, найти и доставить к телу. Вот я и ныряю в чужое сознание, чтобы помочь вернуться.

Иногда бывают промахи – мы не находим людей. Либо они ушли совсем далеко, либо душа покинула этот свет, и ныряльщик может потеряться сам, выискивая их.

К Полинке меня больше не допустили. Ее отец, выслушав Сан Саныча, потребовал сменить ныряльщика. Я рассказала, где искать ребенка и кто-то из наших ее вытащил.

Я смотрела в окно на прямую, словно на параде, спину матери Полины, на руку в перчатке, крепко сжимающую маленькую ладошку бледной дочери, и не могла понять – зачем такая строгость, граничащая с жестокостью, к своему ребенку?

– Кто ее вытащил? – спросила я нашу маленькую группу, собравшуюся у окна. К маме с дочерью подъехала большая черная машина и выбежавший шофер распахнул перед хозяйками двери автомобиля. – И как?

– Я! – гордо заявила Лидия Александровна и демонстративно взглянула на аляповато толстый золотой браслет. – Учись, деточка!

Наша самая пожилая ныряльщица развернулась и крадущийся походкой выскользнула из кабинета.

– Мы все пробовали, Маш, – приобнял меня за плечи Кирилл такой же ныряльщик как и я, – но кроме Александровны никто не смог соврать ребенку, зная, что котенка ей покупать не будут.

– Почему не будут?

– Ты наивна, Маша, – Сан Саныч нервно жал кнопки кофемашины, но у него ничего не получалось. – Котята гадят, а там на полу в их доме ковры, редкости и ценности которых позавидовал бы любой музей мира.

– Дети тоже могут испортить ковер. Поэтому Полинка и убежала, – Кирилл отодвинул чуть ли не плачущего у кофемашины Горелова и залил в емкость воду. – Это всего лишь работа, Маш. Не расстраивайся. Кто будет кофе?

После случая с Полинкой у меня все сыпалось из рук – я или была напряжена рядом с уснувшим настолько, что просто не могла нырнуть в сон, или засыпала простым сном без сновидений. Горелов нервничал, боясь, что его гипноз больше не действует, Кирилл с Ванечкой успокаивали меня, а Лидия Александровна издевалась. В один из таких разов, когда я безрезультатно вынырнула, и мы пытались разобраться в проблеме, Александровна, крутя браслет, отпустила шутку:

– Помню, меня в студенческие годы заботили только мальчики. Может наша Маша не о том думает? Так пока молодая может на браслет не мозгами заработать, а…

– Вы уволены, Лидия Александровна, – прервал ее хвастливую речь Сан Саныч. – У вас самый низкий показатель. Самостоятельно вы ни на что не способны, вытаскиваете человека уже тогда, когда другие просто устанут, а дел там только на выныривание. А Маша суммарно вытащила столько, сколько вы все вместе взятые. При этом Кирилл с Иваном ныряльщики сильнее вас.

– Я этого так не оставлю! – Лидия Александровна собрала губы в одну точку и выскользнула из кабинета.

Уволили в итоге меня.

Я шла по осеннему городу, пинала редкие пока листья и думала, что это, наверно, к лучшему. Платили в институте мало, как подработка для студентки сойдет, но весной мне на руки выдали диплом, и пора было устраиваться на серьезную работу.

На перекрестке остановился черный автомобиль, и его дверь распахнулась прямо передо мной. Я вспомнила, что точно такой же увозил Полинку и ее злую маму. Не успев осмыслить происходящее, я оказалась внутри салона – кто-то стоящий сзади аккуратно и быстро усадил меня внутрь, захлопнул дверь и машина тронулась. Я дернула ручку двери, надеясь, пока машина не разогналась, выпрыгнуть наружу, но двери успели заблокировать.

Рядом в белом кожаном кресле сидел черноволосый мужчина в черном деловом костюме. Первое, что пришло мне в голову: меня похитил папа Полинки и хочет на мне отыграться. Но вот только глаза девочки было большие и карие, а сидящий со мной рядом имел монголоидный разрез глаз.

– Здравствуйте, Мария. Простите за похищение, но время поджимает. Самолет вылетает через час, и мы должны на него попасть. Это все, что я могу вам сказать. Если вы будете вести себя благоразумно, то увидите все своими глазами, а если нет…

– Вы работаете на папу Полины? – перебила я мужчину, его легкий акцент меня напугал.

– Н-нет. Но у меня для вас, если у вас все получится, есть очень высокооплачиваемая работа.

Никакие мои аргументы, даже слезы и попытки драться, услышаны не были.

В частном самолете хорошо кормили, мне приветливо улыбались, но разговоры велись на своем гортанном языке. Когда мы подлетали и кружили над городом, я рассеянно смотрела в иллюминатор и не понимала в какой стране нахожусь. С одной стороны мне все до боли напоминало обычные города из старых фильмов с серыми однотипными панельками домов, а с другой стороны я видела китайские пагоды, но у китайцев должно быть что-то современное, высокое, а тут такого не было. Может, это Монголия или что-то в этом духе.

К концу полета мое состояние из истерики перешло в апатию. Я смирилась с происходящим, и мне больше ничего не хотелось.

Машина привезла нас в старинное поместье, окруженное забором из потемневшего от времени кирпича. Я шла в сопровождении того же человека, которого приняла за отца Полины. А, может, это был другой человек, они были похожи как капли воды одного дождя. Если придется нырять за кем-то из местных, то я могу и не узнать душу спящего.

Перед красивым домиком с национальной китайской крышей мы задержались.

– Мария, вы когда-нибудь слышали про ламу Итигэлова?

– Нет, – мне это имя ничего не говорило, а лама у меня ассоциировался только с Далай-ламой..

– Лама Итигэлов вошел в состоянии медитации, или тукдама, как говорят у нас, перестал дышать, его поместили в саркофаг и закопали. Открыли через семьдесят пять лет и обнаружили, что он спит. Вы понимаете, к чему я клоню?

– Вам надо разбудить этого ламу?

– Другого. И будить нам его не надо, он в духовном пребывании между мирами, но нам надо понять – он еще с нами или уже покинул нас.

– И как я это пойму?

– Ваш учитель говорит, что иногда вы не можете найти сознание человека, его дух, что он уже покинул тело и вы с этим по работе сталкивались. Тут тоже самое – надо просто посмотреть – есть ли кто-то рядом с телом.

– Поняла, но есть несколько моментов, – я запнулась, глядя, что мужчина в костюме снял свою обувь, – обычно дух, душа, сознание – называйте как хотите, но в мире сна этот аватар – копия спящего, а ваш лама, наверно, уже как мумия выглядит. В мире сна же он такой, как был раньше, и я могу его не узнать. Это одно, – я подняла руку, останавливая мужчину, – а второе – на каком языке он разговаривал при жизни? И вообще – где я? Кто вы? Вы даете гарантию, что вернете меня обратно? И я могу не уснуть без Горелова. И… и я плохо отличаю всех вас. Простите, но…

– Я понимаю, – кивнул мой спутник. – Называйте меня – Эдуард, мое имя созвучно этому. Здесь, кроме ламы, других спящих нет, и дух, по идее, будет только один. С языком… Мы, признаться, об этом не думали. Действуйте по обстоятельствам. Если он, лама, там, то мы что-нибудь придумаем. И про безопасность – я даю вам слово, что вы улетите отсюда к себе домой состоятельной женщиной. Не отказывайтесь. Просто попробуйте, Мария. Я не скажу, что у вас много времени. Его, вообще-то, мало. Нам важен любой ответ, но, сами понимаете, лучше если вы ламу найдете.

– А если я вас обману? Я ведь могу спокойно полежать, сказать, что там никого нет…

– Мария, ваш учитель уже ждет вас. Там, – мужчина показал рукой на дверь, перед которой мы стояли. – И ваше оборудование тоже там. Мы отследим мозговую активность.

Даже так? Сан Саныч решил заработать? А, может, его тоже сократили, оставив только зазнайку Лидию Александровну. Людей, конечно, жалко, но…

Мы поднялись по ступенькам и вошли в дом. Наверно, это музей, все оформлено в национальном стиле, но довольно аскетично. И мне, кстати, Эдуард так и не сказал, что это за страна.

Сан Саныч пил чай, сидя за низким столиком. Рядом с ним сидели два местных пожилых человека.

– Как долетела, Маша? – вежливо спросил меня Сан Саныч, мельком взглянув мне в лицо.

– Спасибо, хорошо.

– Тогда не будем терять времени, – встал из-за столика один из местных.

Разговаривать с Гореловым мне не хотелось. Скорее всего это ему предложили подработку, а он показал на меня.

В соседней комнате на небольшой возвышенности сидела мумия, одетая в когда-то яркий золотистых цветов старинный костюм. Рядом было расставлено оборудование нашей лаборатории, и чуть дальше разместился медицинский низкий топчан, больше похожий на носилки из скорой помощи.

Горелов молча закреплял на мне датчики под пристальными взглядами узкоглазых людей. Не похоже, что он это делает добровольно. Его, наверно, похитили как и меня. Я поймала его взгляд, и он нахмурился, показав, что плохи наши дела.

Погружаться в незнакомом месте, в спешке, в стрессе, в, можно сказать, неволе – это всегда без гарантии. С первого раза найти душу при идеальных обстоятельствах трудно, а когда торопят…

Я слушала голос Горелова, замедляла дыхание, делая его более редким и глубоким, начала придумывать реальность, в которой могла пребывать душа. Как сказал Эдуард – это пребывание между мирами. А я не знаю что между мирами у буддистов. Как это все выглядит? Ламу, скорее всего, тут и нашли, а значит этот музей мог быть его домом или усыпальницей, а по саду, через который мы шли, он, возможно, гулял.

Я представила, что спускаюсь по ступенькам музея и вхожу в сад. Птицы поют. Не помню птиц, когда мы шли сюда в реальности, но пусть будут птицы. Ручей журчит. Кто-то, наверное, Сан Саныч, включил расслабляющую музыку. Иду дальше. Звук текущей воды становится громче, и я вижу перед собой реку. Не очень большую, метров пять в ширину, но текущую быстро. Через реку переброшен мост, и на самой серединке моста стоит деревянная лавка. Подхожу ближе. На лавочке сидит старичок в том же ярком костюме, как был на мумии, только новом. Да это он – лама! Как мне повезло!

Захожу на мост, подхожу к лавочке и здороваюсь:

– Вы не против, если я присяду?

Лама поворачивается ко мне и улыбается:

– Нет, конечно. Мне редко удается в последнее время с кем-то поговорить.

– Хорошо, что вы понимаете русский язык, – хоть эта проблема решена.

Я сажусь рядом с ламой на лавочку и осматриваюсь – самый обычный старинный парк, как его показывают в дорамах, беседки-пагоды, мостики, лавочки, сад камней, экзотические для меня деревья. Красота.

– А здесь все друг друга понимают, переводчики в этом пространстве не нужны.

– Это межмирье? – уточнила я.

– Это ваше представление о том, как выглядит тот свет. Вы ведь православная? – спрашивает у меня лама, и я киваю. – А я буддист, у нас другое межмирье. На самом деле все в конце концов одно и тоже, но вот преддверие у всех разное. Как там у вас в заговорах? Выйду я на двор, да по двору пройду, посередь двора стоит частая лесенка. Ступлю я на ту частую лесенку, да поднимусь по ней на самое небо. На небе мост калинов, на мосту стоят скамьи дубовые, на тех скамьях сидят праведники Божии.

Эта лавочка для праведников! А я расселась. Соскакиваю с лавочки и оглядываюсь – я не поднималась на этот мост по лесенке, а сейчас вместо реки под мостом проплывают облака. А там, где мост должен упираться в землю, торчит она – частая лесенка.

– Ты чего? – спрашивает меня лама.

– На скамье должны сидеть праведники Божии, – я крещусь, чувствуя вину, словно сделала что-то преступное.

– А, ну да, – лама встает и довольно легкой пружинистой походкой проходится вокруг меня. – Так ты чего пришла?

– Меня с учителем похитили люди, и мне надо узнать – есть ли вы в этом теле или нет? Но я боюсь, что это плохие люди. Что вам будет, если они узнают, что вы здесь есть?

Лама замирает.

– Я могу очень быстро донести молитву прямо в ухо Будде. У нас говорят, что я посредник. Вот стоя здесь в междумирье, я слышу молитвы людей и шепчу их вышестоящему. Что может от меня понадобиться плохим людям?

– Я не знаю. Но я могу рассказать вам, как войти в тело и…

– Оно мертво. И меня в том теле легче всего шантажировать, чтобы я просил плохое. Давай, ты вернешься, скажешь, что дошла до середины моста, а дальше тебя не пустили. Ты не сможешь пройти, пока тело твое живо. Но, если ты умрешь, то не сможешь им рассказать ничего, и они не узнают – перешел ли я мост или прячусь где-то в саду.

Лама разворачивает меня лицом к лесенке и бьет в спину. Я падаю, лечу вниз, пытаясь ухватиться за ту лесенку и… выныриваю, держа в руках свитер Горелова.

– Маша! Маша! – тряс меня Сан Саныч. – Что ты увидела?

Я кашляла, хватала ртом воздух, словно реально падала и у меня от страха перехватило дыхание. Так тяжело я еще не выходила из сна, словно всплывала с камнем на шее.

– Я обошла весь парк, он пуст, потом пошла через мост, и меня что-то ударило, я упала с моста.

– Это типичное выныривание… – стал объяснять Сан Саныч.

– Мы знаем, – кивнул Эдуард. – Так в саду никого не было?

– Нет, – я закрыла глаза, якобы от усталости, побоялась, что по глазам вычислят мою ложь.

– Отдыхайте. Ваш самолет через час, – проговорил Эдуард. – Я так и знал, что это все блеф, – проговорил он на гортанном языке, который, к ужасу, я поняла. – Быстро вывозите отсюда врачей и отпустите монахов.

Мои чувства раздваивались, с одной стороны мне было безумно страшно и я с облегчением слышала удаляющиеся шаги, а с другой – я беззвучно хохотала, радуясь тому, что все получилось.

Обратно мы летели на том же маленьком частном самолете. Стюардессы мирно спали в конце салона, а я вдруг почувствовала в сердце боль, но поняла, что это не моя боль, а Сан Саныча. Он сидел в кресле с посеревшим от боли лицом, дышал маленькими глотками, боясь наполнить воздухом легкие .

– Господи, – услышала я голос в своей голове, и этот голос принадлежал Сан Санычу, – помоги мне! Убери эту боль! Дай мне выжить! Отче наш! Я не могу дышать. Пожалуйста…

Интересно, а как лама доносил чужие молитвы Будде? Молитву читал? Ритуал проводил? Или просто просил, как у нас просят Бога: Господи, помилуй этого человека. Дай его сердцу биться ровнее. Смилуйся над ним, Господи!

И вдруг Горелов повернулся ко мне, набрал полную грудь воздуха и улыбнулся:

– Я думал, что умираю уже, Машуль. А нет, отпустило. Перепугался сильно. Если бы ты знала, какие серьезные это были люди.

– Аминь, – улыбнулась я и закрыла глаза. “Садху”, – добавил голос где-то внутри.